Василиса▶ Я жду вашего обращения. Что Вы хотите узнать?
Логотип
Уникальное обозначение: 1986 ( книга Владимир козлов )
Обозначение: 1986
Сущность ⇔ книга
Текст:
1986

30 марта, воскресенье

«Икарус» с табличкой «29» свернул к переезду, притормозил, переезжая пути, подкатился к остановке.

В салоне сидели только трое парней – коротко стриженных, в темных куртках.

– …Забил ей стрелку в субботу, – сказал один. – Поедем в город… Мороженое, коктейль там, потом – к ней домой, если никого дома нету…

Автобус остановился. Раздвинулись двери. Запрыгнули пятеро пацанов.

– Что, менжинские, на Ямницкий к бабам ездили, да? Ну, мы вас сейчас…

Звякнула, разбившись о поручень, пивная бутылка. Осколки зеленого стекла посыпались на пол. «Розочка» врезалась в чью-то ногу выше колена, разодрав серые пэтэушные брюки. Брызнула кровь. Заорал пацан, которого «пописали». «Розочка» упала, покатилась по грязному полу. Ботинок влетел в нос лежащему под сиденьем пацану. Он высморкал темно-красную кровь вперемешку с соплями.

Из кабины выскочил водила – лысый высокий мужик в синей кофте от спортивного костюма и коричневых мятых брюках, – держа в руке здоровенный гаечный ключ.

– Ну-ка все из автобуса, на хер! Быстро, кому сказал?

Пацаны, продолжая махаться, выпрыгнули из автобуса. Водила отфутболил «розочку». Она отлетела в конец салона.

Автобус отъехал, моргнув заляпанными грязью «габаритами». Затарахтел сигнал переезда. Из-за деревьев лесополосы показался товарняк.

Один из «менжинских» валялся под лавкой на остановке, среди бычков и бутылочных осколков, его разодранная штанина была вся в крови. Двух других молотили ногами и кулаками.

Взвизгнули тормоза – подъехал ментовский «козел». Из машины выскочили два мента – сержант и старлей.

– Э, ну-ка стоп! – заорал старлей. – Что, плохо слышите?

Местные пацаны побежали к лесополосе. Двое «менжинских» помогли подняться третьему.

Поезд удалялся. Уменьшались красные точки на последнем вагоне.

– Стоять, блядь, суки! – крикнул старлей. – По-хорошему говорю: стоять! Ну, если догоню…

Пацаны бежали по лесополосе. Один споткнулся, зацепившись за что-то, упал, тут же вскочил. Догнавший его сержант схватил пацана за куртку, сбил с ног, два раза ударил ногой по ребрам.

– Ты, пидар… – закричал пацан. – Посмотри, что здесь!

– Я тебе счас посмотрю…

Сержант наклонился, крикнул:

– Юркевич! Скорей сюда!

Опорный пункт занимал первый этаж двухэтажного старого дома рядом с почтой, через улицу от столовой и пивбара. В доме не светилось ни одного окна. У опорного стояли два желто-синих ментовских «козла» и «Москвич». На крыльце топтались несколько человек в форме и в штатском. Старлей курил, прислонившись к крылу «козла». К нему подошел капитан.

– Этого отпускай. Он ни при чем… Судмедэксперт говорит: труп пролежал там как минимум двадцать четыре часа. Если только по «хулиганке»…

– Какая там «хулиганка»? Те замудонцы, которых они отдубасили, смылись – пока мы этих ловили… Видно, такие же кадры…

– Запиши фамилию, адрес и отпусти. Потом вызовешь на допрос – раз шераёбятся там, может, видели что-нибудь…

– А если имеют отношение?

– Вряд ли. Кто они? Мелкие шавки, говно… Ну, допросишь, в общем, – на всякий пожарный…

Старлей зашел в опорный пункт, свернул налево, прошел по тусклому коридору, освещенному слабенькой лампочкой без плафона, вынул ключ, отомкнул дверь, включил свет. Пацан спал, положив голову на стол под портретом Макаренко.

– Э, ты, просыпайся!

Пацан открыл глаза, зажмурился. Старлей сел с другой стороны стола, порылся в бумагах, нашел мятый чистый лист в клетку.

– Фамилия, имя, отчество…

– Половчук. Анатолий Петрович…

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот шестьдесят девятый…

31 марта, понедельник

За зарешеченным окном прокуратуры были видны черные голые деревья и красно-белый лозунг на перилах пешеходного моста: «Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!» К грязному стеклу прилипли дохлые мухи. Бумага, которой были залеплены рамы, местами отклеилась, из-под нее вылезли клочья ваты. На подоконнике стояла банка от «Кофейного напитка», набитая бычками.

За ободранным письменным столом сидел начальник следственного отдела Сергеич: за пятьдесят, в поношенном темно-сером костюме, под пиджаком – пуловер и мятая синяя рубашка.

На придвинутых к столу Сергеича стульях сидели следователи Сергей и Юра.

– …Личность убитой установлена, – сказал Сергеич. Он провел ладонью по своим слегка курчавым, седым, редким надо лбом волосам. – Фотографию утром сегодня показали в школах, которые поблизости… В семнадцатой опознали. Десятиклассница… – Сергеич посмотрел на листок бумаги на столе. – Смирнова Светлана Петровна. Шестьдесят девятого года… Двадцатого мая. Сколько ей было бы? Семнадцать. Да, точно, семнадцать… В голове не укладывается…

Сергеич отвернулся, посмотрел в окно. На стене в углу бормотал радиоприемник «Сож» – белая коробка с черной ручкой громкости. Передавали выступление Горбачева:

– …Перестройка – назревшая необходимость, выросшая из глубинных процессов развития нашего социалистического общества. Оно созрело для перемен, можно сказать, оно выстрадало их…

– Изнасиловали ее? – спросил Сергей.

– Судмедэксперт даст заключение вечером. Но, похоже, что да… Трусы, колготки спущены…

– А что родители? – Юра – среднего роста, светловолосый, в черном свитере и потертых джинсах – глянул на Сергеича. – Почему не заявляли? Она ж, получается, больше суток, как дома не появлялась…

– Кто их там знает… – Сергеич махнул рукой. – Может, сама еще та штучка, а может быть – пьяницы. Ну, это уж вы будете разбираться. В общем, поручаю вам это дело. Сергей – старший. А ты, Юрка, раз с убийствами дела еще не имел… В общем, пора и тебе, так сказать, приобщаться. Почти год работаешь все-таки…

Сергей – невысокий, черноволосый, коротко стриженный, – сморщившись, поглядел на начальника.

– А почему транспортная не возьмет? Рядом же с железной дорогой…

– Я разговаривал с Волковым – по расстоянию получается вроде их территория… Но Волков уперся рогом: сотрудников нет, заняты все, зашиваются… Позвонил специально в республиканскую – там говорят: отдавайте в районную…

– Козлы, ну, козлы…

– Пацанов тех задержали? – спросил Юра.

– Задержали одного, но отпустили, записали имя, адрес… Ладно, хлопцы, давайте, как говорится, дерзайте… Если честно, не завидую вам… Ой, не завидую… – Сергеич покачал головой. – Самый плохой район во всем городе. Хуже одно только Гребенёво… Ну, про Гребенёво разговор особый – там цыгане живут, а среди них, ясное дело, всякого элемента хватает… Спекулянты, тунеядцы, люди без постоянного места жительства и работы… Одно хорошо, что не к нашему относится, а к Ленинскому…

Сергеич посмотрел на Юру.

– Ну а ты когда постригешься? Что за цирк тут устраиваешь?

– Разве это длинные волосы, Степан Сергеич?

– А что, короткие? По-твоему, так должен выглядеть следователь прокуратуры? На Сергея посмотри, вот с кого надо брать пример… Ну, это ладно… А что касаемо убийства, здесь все серьезно. Вчера на место выезжал начальник УВД, утром обо всем доложено в обком… Поэтому на время расследования этого дела освобождаю вас от всей остальной…

Дверь открылась, зашел Шимчук – высокий, нескладный, сутулый дядька за пятьдесят, с толстыми губами, поздоровался со всеми за руку.

– Ну што, хто футбол сматрэл у субботу? Апять дваццать пять, да?

– Хорошо, что только ноль – один, – сказал Юра. – Могли и все три пропустить…

– А ты молчи, – перебил Сергей. – Ты за свое «Динамо» (Киев) болей, а мы будем за наше…

– На будущий год – будете в первой лиге с такой игрой.

– Ну, это мы еще посмотрим. Может, чемпионами и не будем, но в призах – точно. Скажи, Петрович?

Шимчук снял шляпу, бросил на стол, пригладил ладонью редкие волосы.

– Вот если б у камандзе был Малафееу, то не было б пьяниц и ратазееу…


* * *

За железной дорогой виднелись деревенские дома, громоотводы, силосные башни. По дороге катился синий трактор «Беларусь». К переезду свернул оранжевый «Икарус» с грязными боками. За кирпичным забором ремзавода что-то ревело и визжало. На серой стене заводского корпуса висели облезлые красные буквы: «Соблюдайте технику безопасности!» Кусок лесополосы между заводом и железной дорогой был засыпан прошлогодними листьями, осколками бутылок, мусором.

Сергей, сидя на корточках, измерял рулеткой расстояние. Криминалист щелкал затвором «Зенита-Е». Юра, положив лист бумаги на дипломат, писал протокол. Мужчина и женщина под пятьдесят – понятые – переминались с ноги на ногу.

У «Могилы неизвестного солдата» – ржавого металлического обелиска с облупившейся красной звездой – невысокий худой мужик в телогрейке поднимал с земли пустые бутылки, складывал в мешок.

Из-за деревьев выглянули два пацана лет по десять. Сергей заметил их, пошел в их сторону. Пацаны бросились бежать.

– Э, ну-ка стоять! – крикнул Сергей, погнался за ними.

Он догнал одного, схватил за куртку. Пацан попытался вырваться. Молния куртки разошлась, он едва не выскользнул, но Сергей схватил его за свитер. Второй пацан остановился метрах в трех, поглядел на приятеля, на Сергея. Сергей пальцем поманил его к себе.

– Что вы сразу так сцыканули, а? Что я вам сделал? Я вас трогать не собирался, только спросить…

Пацаны пожали плечами.

– Вы тут близко живете?

– Да, на Моторной – вун там, – сказал один, показав грязным пальцем на частный сектор.

– Днем здесь часто гуляете?

– Часто.

– А вечером?

– Редко… Тут неинтересно, тут не ебутся…

– А где?

– Там, за линией… Тольки не сейчас… Летом.

– Счас холодно, хуй к пизде примерзнеть, – сказал второй пацан. Оба загоготали. – А что, там девку забили?

– Откуда вы знаете?

– Вася сказау.

– А кто этот Вася?

– Пацан один.

– А он откуда знает?

– Вася усе знаеть. Он мужыка забиу…

– Чего ж он тогда не на зоне?

– А его не посадили. Сказали тольки два раза узять у рот. – Пацаны, глядя друг на друга, заржали.

– Ладно, все. Валите отсюда. Чтоб я вас больше не видел!


* * *

– …Ну и, короче, мы идем назад к машине, ведем этого гуся… – рассказывал сержант. – А тех уже нет, смылись… Ну, и мы, короче…

– А чего вы их не поискали? – перебил Сергей.

Он, Юра, патрульные старлей и сержант сидели на стульях в опорном пункте. Участковый лейтенант сидел за столом, заваленном бумагами. На стене над столом висел черно-белый портрет Дзержинского. За окном, на другой стороне улицы, у пивбара тусовалась компания алкашей.

– А зачем искать? – Старлей посмотрел на Сергея, наморщил лоб. – Они вообще не при делах. Ехали в «двадцать девятом» домой, а эти гаврики их отработали…

– А вдруг и при делах? Откуда ты знаешь?

– Слушай, не надо мне мозги компостировать, ладно? – Старлей снял фуражку, положил на стол, снова надел. – Здесь коню понятно: эти пацаны к убийству отношения не имеют. Или…

– Ты делай свое дело, а я буду делать свое, понял? – Сергей посмотрел на старлея. – И это – твой проёб, что ты не задержал людей на месте преступления. Если не знаешь, почитай инструкцию…

– Ладно, его проёб, ну и дальше что? – сказал участковый. – Что сейчас про это говорить? – Он взял со стола пачку «Гродно», вытащил сигарету. Остальные достали свои сигареты, закурили.

– Не надо из нас дураков делать, ладно? – Старлей хмуро глянул на Сергея. – Мы все делали, как надо. Сразу сообщили, вызвали второй наряд… Ничего не трогали…

– Точно не трогали? – Сергей оскалился, показав желтые зубы и коронку «под золото» в верхней челюсти. – Судмедэксперт сказал, что сперму обнаружили… Может, ваша, а? Пока второй наряд приехал… Баба вроде молодая, сохранилась хорошо…

Старлей вскочил со стула, кинулся на Сергея. Сергей уклонился от его кулака. Юра встал между ними. Участковый сморщился.

– Вы что, охуели, пацаны?

Старлей сел, Юра – тоже.

– Ну, короче, все мы рассказали… – Сержант потушил бычок о край стола, бросил его в доверху набитую пепельницу.

Сержант и старлей встали и вышли. Дверь захлопнулась.

– Хули ты так на них? – спросил участковый. – Нормальные пацаны… Или ты не с той ноги встал?

Сергей махнул рукой.

– Ладно, по-любому, ситуация говняная. Место нелюдное вообще. В смысле, поздно вечером. А убийство – судмедэксперт сказал – было от одиннадцати до двенадцати. Значит, лесополоса. С одной стороны – железная дорога, с другой – забор ремзавода. Днем в обед там работяги бухают, люди по дорожке ходят с Ямницкого и на Ямницкий… А вечером там пусто…

– А дежурный на переезде? – спросил Юра.

– Сняли дежурного год назад. Теперь автоматический шлагбаум…

– Жители домов окрестных…

– Это – далеко. Частный сектор дальше начинается, за заводом…

– Все равно опросить надо. – Сергей поерзал на стуле, стул скрипнул. – Видеть могли машинисты и водилы автобуса. Какой там автобус – на Ямницкий?

– Двадцать девятый.

– А до которого он ходит – до двенадцати?

– Не знаю точно…

– Ладно, это сделаем. Свяжемся с вокзалом, с парком. Объявление дадим в газету и на радио… Это все само собой. А пока надо все узнать про эту бабу – все контакты, связи и тэ дэ…

– Эти гаврики сейчас должны прийти – мы их к часу вызвали.

– Это правильно. Поговорим. А кто они вообще такие?

– Так, пацаны как пацаны. Ты таких знаешь – выходят кажный вечер, ищут на свою жопу приключений. Два стояли раньше на учете в детской комнате. Учатся в училищах – один в тридцать четвертом, два – в восьмом.

– А книжки записной или блокнота с телефонами не было при ней? – спросил Юра.

Участковый, вылупив глаза, посмотрел на Юру.

– Кинься ты – какой блокнот, какие телефоны? Тут на всем районе, может, у десятка человек есть дома телефон…


* * *

На стульях у стены сидели Половчук и два других пацана, у стола – Сергей и Юра.

– Короче, лучше сразу вам колоться. – Сергей вынул сигареты, закурил, сделал затяжку. – Если это вы, то вам – жопа. Изнасилование плюс убийство. Групповое. Высшая мера, короче… А чистосердечное признание – по пятнадцать отсидите и домой. Сколько вам будет, по тридцать с хером? Вся жизнь впереди, надейся и жди… – Сергей улыбнулся, затянулся, сбросил пепел на пол.

– Только нам не надо это вешать, – сказал Половчук. Он исподлобья глянул на Сергея. – Мы там ни при чем. Мы гуляли, увидели менжинских на двадцать девятом… Дали им пиздюлей. Вот это – правда. Насчет бабы – здесь мы не при делах…

Сергей бросил бычок в угол комнаты. Он ударился о стену, покрашенную в синий цвет, упал на пол.

– Как ты со старшим разговариваешь, ты, щенок?

Сергей встал из-за стола, схватил пацана за ворот куртки, поднял, встряхнул и оттолкнул.

– Можешь меня бить, сколько хочешь, – тихо сказал пацан. – Нас там не было, мы ничего не знаем…

– А вдруг это вы, а? Захотелось, может, бабе засадить, а? Поздно, никого нигде уже не снять, а тут сама идет навстречу…

Кто-то из пацанов негромко свистнул в дырку в зубе.

– Тихо! Слушать и молчать, вы поняли? Может, скажете, у вас у всех есть алиби?

– Что?

– Ну, можете доказать, что тогда там не были, что были в другом месте… – сказал Юра. – В субботу, в одиннадцать вечера. И чтобы кто-то подтвердил.

– Можем… Я был дома.

– А кто подтвердит?

– Мамаша. И сеструха.

– А ты где был?

– Я тоже дома.

– А ты?

– И я дома. Кино смотрел. «Особо важное задание».

Сергей отошел к окну, Юра со стулом придвинулся поближе к пацанам.

– Давайте так. Никто не говорит, что это вы. Но если вы там сидите все время – на остановке у ремзавода, – может, вы что-то видели…

– Не, не были мы там… – сказал Половчук. – И вообще мы там не сидим… Мы обычно всегда на Рабочем…

– А тогда чего сидели?

– Так, гулять ходили – на Ямницкий к одному пацану зашли… Потом сели посидеть, покурить… Тут – двадцать девятый, и в нем эти… Мы их наглядно знали – недавно махались возле ДК…


* * *

Юра и Сергей вышли на крыльцо опорного, вынули сигареты: Юра – «Космос», Сергей – «Астру». Юра зажигалкой прикурил обоим.

– Ну, что думаешь? – спросил Сергей.

– Пацаны тут ни при чем.

– Я знаю.

– А чего тогда ты их?

– Пусть знают свое место. Они еще щенки, ты понял? И нечего передо мной выпендриваться… У меня у самого братан такой же. Восемнадцать стукнуло, хабзу кончает. Осенью у армию пойдет, а после армии – я говорю ему – в военное пусть поступает. У Вильнюсе есть специальное училище – на надзирателей, короче… Это ж, ты прикинь – вообще нормально. Зарплата ничего, и зэки все тебе, там, сделают за водку или сигареты… Ладно, поехали опять на место. Пока светло… Посмотрим, что там рядом…

Парни подошли к красному мотоциклу «Урал» без коляски, стоящему рядом с ментовским «козлом». Юра выбросил сигарету, взял шлем, завел мотоцикл. Сергей сел сзади.


* * *

Сергей и Юра ехали по лесополосе. Слева жители окрестных домов устроили свалку: там валялась картофельная кожура, бело-красно-синие пакеты из-под молока, зеленая обшарпанная рама трехколесного велосипеда, деревянный игрушечный грузовик без колес с цифрами «69» на кузове. Справа тянулся забор ремзавода, сверху из цемента торчали осколки стекла. Где-то гавкнула собака. По рельсам катился пассажирский поезд. Мелькали зеленые вагоны с белыми табличками «Ленинград – Одесса».

Юра остановил мотоцикл у калитки крайнего дома. Он и Сергей слезли с мотоцикла, Юра приоткрыл калитку.

– Есть кто-нибудь?

Дом был покрашен в красно-коричневый цвет. У крыльца валялся топор. Возле собачьей будки стоял чугунок с объедками. Гремя металлической цепью, из будки выскочил пес, загавкал. Цепь была короткой, до калитки не доставала. Пес, пытаясь дотянуться до Сергея с Юрой, встал на задние лапы, продолжал злобно рычать и гавкать.

– Ладно, пошли отсюда, – сказал Сергей. – Пусть их всех участковый опросит.


* * *

Ржавые металлические гаражи почти примыкали к стене завода. Юра и Сергей прошли в щель между двумя. За гаражами валялся старый матрац с вылезшими пружинами, на нем сидели три пацана лет по семнадцать – восемнадцать, пили «Жигулевское» из бутылок с желтыми этикетками. У соседнего гаража болтался на куске проволоки, привязанной к двум деревьям, повешенный кот.

Пацаны, продолжая пить пиво, молча глядели на следователей.

– Ваша работа? – Сергей кивнул на кота.

– А какое пизде дело? – сказал один, рыжий, веснушчатый, со шрамом на лбу. Остальные захохотали.

Сергей резко схватил его за руку. Бутылка упала на землю, пиво разлилось по сухой траве, вспенилось. Заломив пацану руку, Сергей швырнул его на землю, коленом надавил на спину.

Другой пацан разбил бутылку о гараж, прыгнул на Юру с «розочкой». Юра уклонился, поймал его за запястье. Пацан разжал пальцы. «Розочка» упала в траву. Юра сбил парня с ног. Третий пацан молча смотрел, продолжая потягивать пиво. Сергей несколько раз ударил «своего» пацана кулаками, поднял глаза на третьего:

– Ты тоже хочешь?

– Не, спасибо…

* * *

Пацан, которого отдубасил Сергей, сидел на корточках, прижавшись к забору.

– Думаешь, я не найду, как до тебя доколупаться? – спросил Сергей. – Думаешь, я не найду?

Пацан пожал плечами.

– В каком, ты сказал, училе, в тридцать восьмом? «Мастаков» бил? Смотри на меня и отвечай. «Мастаков» бил? Нет?

Пацан молчал.

– Еще раз спрашиваю: бил?

– Ну, может, один раз…

– А ты понимаешь, что это значит? Я сейчас могу пойти к нему, он заяву пишет, и все – ты садишься. На год или два. Секешь?

Пацан растянул разбитые губы в улыбке.

– А на понт меня брать не надо. Я знаю эту бодягу. Побои он не снимал, так что ни хера не докажешь. И мастаков бьют все, никто никаких тебе заяв писать не будет. Им жизнь дорога…

Пацан опять улыбнулся. Сергей ударил его кулаком в живот. Пацан сполз по забору еще ниже, сел на кучу засохшего говна.

Рядом Юра разговаривал с остальными.

– …Я не говорю, что это вы. Я вообще вас про другое спрашиваю. Вдруг вы слышали, что кто-то хвастался на районе – мы, типа, бабу… Вечером, шла одна с Ямницкого…

– Нет, не говорил никто такого… Я не слышал.

– Ну что? – Сергей повернулся к Юре.

– Ничего.

– Ладно, пошли отсюда. Бесполезно с ними говорить…

Сергей и Юра вышли из-за гаражей. Вокруг «Урала» сгрудились пацаны по восемь – десять лет. Один пытался открутить зеркало. Увидев Сергея и Юру, пацаны разбежались.


* * *

«Урал» ехал по неасфальтированной улице в частном секторе. Впереди из калитки вышла старуха с растрепанными седыми патлами, в грязном фланелевом халате, выплеснула помои из таза на середину улицы.

– Старая манда, – прокомментировал Сергей.

– Какой номер дома, не помнишь? – спросил Юра.

– Девятнадцатый.

Юра остановил мотоцикл. У соседнего дома на лавке сидел дед в кепке, армейских галифе и сапогах, с беломориной в зубах.

Юра и Сергей сняли шлемы. Дед покосился на длинноватые волосы Юры, пробурчал под нос:

– Сход усех папоу, етить твою господа бога мать…

Юра и Сергей зашли в калитку.


* * *

– Ой ты господи божа мой, ой голубка ты моя! – причитала мать убитой девушки, сидя на диване.

На столе стояла бутылка мутной самогонки, тарелка с нарезанным водянистым соленым огурцом и еще одна с кусками сала.

– Выпьете? – спросил отец. Он был в голубой облезлой майке с пятнами, из разреза торчали седые волосы.

Юра и Сергей, сидящие на стульях у двери, покачали головами.

– Расскажите, что вы знали про Свету, – сказал Сергей. – Про подруг, про парней – если с кем-то ходила…

– Вы знаете что? Я на лентоткацкой работаю. У меня работа такая тяжелая, что я даже в туалет отойти не могу, вы знаете что? Ой ты господи божа, ой ты голубка моя… – Она опять стала плакать.

Сергей повернулся к отцу.

– А вы знали ее подруг? С кем дружила, с кем училась вместе – в школе там, в одном классе?

Отец тупо глянул на Сергея стеклянными глазами, взял рюмку, налил самогонки.

– Ну, за упокой твою душу…

Он поднял рюмку, она выскользнула из пальцев, упала на стол. Водка разлилась по клеенке, прорезанной в нескольких местах.

– Блядь… – Отец снова потянулся к бутылке.

– С Танькой она дружила, – сказала мать. – С двадцать второго дома, через дорогу… С первого класса в одном классе…

– А на Ямницком был кто-то у нее? – спросил Сергей. – Она ж с Ямницкого шла…

– На Ямницком – Ленка Карпович… Но они не особо дружили, только класса с девятого или с десятого… Ой ты голубка моя, ой ласточка моя, ой ты божа, забрал у меня дочечку мою родную…

Мать продолжала плакать. Отец выпил рюмку, взял с тарелки кусок огурца, начал жевать. Рассол стекал по подбородку.


* * *

Таня из двадцать второго дома – веснушчатая, с длинной русой косой – была одета в синие спортивные штаны с белой полосой и красный свитер. Большую часть комнаты занимала печь, под побелкой видны были трещины и заплатки.

– …Мы уже сейчас особо не дружили. У нее ну вроде интересы свои, у меня – свои… Я в институт готовлюсь, хочу в наш пед, на филфак, а она… Ну, в общем, после восьмого она не училась особо. До восьмого была хорошистка, а потом – одни тройки, редко – четверка…

– А что тогда ей было интересно, если не учеба? – спросил Сергей. – Пацаны?

Таня пожала плечами.

– Ты понимаешь, что случилось? – Сергей взял Таню за руку, глянул ей в глаза. – Ты понимаешь, что ее убили? Изнасиловали и убили. И если ты сейчас нам сможешь что-то рассказать – с кем она встречалась, с какими пацанами, с кем ходила, с кем спала… Ты ж не малая, в десятом классе, все должна понимать… Мы тут не в игрушки играем. Если б не это, если б не убийство, нас все это бы не волновало, поняла? Нам до жопы, с кем кто ходит, кто кого… Ты, в общем, поняла. И тебе не десять лет, не надо притворяться, что не понимаешь…

По Таниной веснушчатой щеке стекла слеза. Она вытерла ее рукавом.

– Ну, я сказала, мы не были уже такие близкие подруги… Можно сказать, вообще не подруги, я ж говорю… Так, соседи, иногда ходили вместе в школу и из школы…

– Но она хоть что-нибудь тебе рассказывала? – спросил Юра. – Сколько вам идти до школы? Минут двадцать?

– Да, пятнадцать – двадцать…

– И вы что, всегда молчали? Или говорили только про учебу? Ты ж сказала, что учеба ей была до лампочки…

– Про учебу в основном… Ну, про одежду – что себе купили или сшили… Ну, рассказывала что-то иногда…

– Отвечай конкретно на вопрос, – перебил Сергей. – С кем она ходила, с какими пацанами?

– Точно она не говорила. Знаю, с Ямницкого был пацан. И с Рабочего – один или два. Но они старше, чем мы, года на три-четыре… Я не помню точно, как зовут…

– А наглядно знаешь?

– Может, одного… Я ее с ним видела… Давно еще, зимой.

– Ты попробуй вспомнить лучше, ладно? Может, надо нам с тобой поездить по району, чтобы ты его нам показала…


* * *

– Ну, дурила мандаватая… – Сергей покачал головой, надул губы. – Ничога не знаю, ничога не знаю…

– Не расстраивайся. Завтра, может, в школе что-нибудь узнаем…

– Завтра будет завтрашнее. А сегодня надо еще к судмедэксперту успеть…

Юра ударил ногой по педали стартера. Сергей сел сзади. Мотоцикл отъехал. Из-за заборов на него глазели пацаны, расхристанные тетки в халатах, дед в телогрейке и шапке-ушанке.


* * *

В кабинете судмедэксперта – без окон, два на два метра – уместились только стол, стул и застекленный шкаф. На столе валялись бумажки, стояли подставки с пробирками. Юра с Сергеем втиснулись между столом и шкафом. На полках тоже были бумажки, пробирки, книги с закладками и сувенир – крейсер «Аврора» на деревянной подставке.

Судмедэксперт – маленький, в съехавших на нос, забрызганных чем-то белым очках, с зачесанными на лысину волосами – монотонно читал по бумажке:

– …Смерть наступила в результате удушения, предположительно – при помощи косынки. На теле обнаружены следы побоев… – Он остановился, взял из пачки «Гродно» сигарету, хлопнул ладонью по бумагам, нащупывая зажигалку. – Курить будете?

– У нас свои, – ответил Юра.

Судмедэксперт кивнул, взял зажигалку, прикурил. Его пальцы слегка дрожали.

– …Гематомы в области головы и лица, – продолжал он читать. – Во влагалище обнаружена сперма…


* * *

В окне кухни светились окна соседних девятиэтажек. Юра и его отец – среднего роста, лысоватый, в синем спортивном костюме – сидели за столом. Мать – невысокая, с короткой стрижкой, в темно-красном атласном халате – стояла у плиты, накладывая на тарелки котлеты.

– …Грустно как-то все это, – сказал Юра. – И убого. Люди живут, как пятьдесят лет назад…

– Ничего удивительного. – Отец рисовал вилкой линии на столе. – Ситуация сложилась такая, что в одной стране – множество разных укладов жизни. Кто-то живет в девятнадцатом веке, кто-то – в пятидесятых годах, кто-то – в семидесятых…

– А в восьмидесятых живет только Запад. – Юра хмыкнул. – И нам до них еще долго…

– Да, увы… Как говорили в пятидесятые годы «Догоним и перегоним Америку», так и сейчас…

Мать поставила тарелки на стол.

– Хватит философствовать. Налетайте!


* * *

Мать налила заварку в три чашки, взяла с плиты белый чайник с красным цветком на боку, добавила в чашки кипятку.

– Нет, я не говорю, что руки опускаются, ничего подобного… – Юра взял чашку, сделал глоток. – Один ведь только день. Но если объективно посмотреть, большая вероятность, что раскрыть не сможем… И будет еще один «висяк»…

– Да, обидно было бы… – Отец глянул на Юру. – Первое серьезное дело – и сразу, как ты говоришь, «висяк»…

– А что напарник твой, вернее, командир? – Мать села к столу, сделала глоток из своей чашки, положила в блюдце вишневого варенья из банки. – Или как там у вас называется?

– Скажешь тоже – командир… Это ж не армия. Сергеич поставил его старшим по этому делу, я у него в подчинении… Понятно почему – я еще таких дел не расследовал… – Юра отпил чаю, взял ложку, зачерпнул варенья. Красная капля упала на белый пластик стола.

– Ну что ты делаешь? – спросила мать. – Поставила же блюдца… Нет, надо обязательно… Как ребенок, ей-богу…

– …Я с ним не работал, но говорят, что следователь он хороший. Помните, я рассказывал про дело Остаповича? Так это он его размотал… Ладно, все, спасибо…

Юра отодвинул табуретку, встал из-за стола, вышел из кухни, открыл дверь в свою комнату. Над диваном и письменным столом висели коллажи из газетных и журнальных фотографий: Федерико Феллини, «Машина времени», футболисты в майках с буквами «СССР», плакаты групп «Deep Purple» и «Led Zeppelin» из иностранных журналов. На стене напротив висели полки с пластинками и бобинами в коробках. Каждая бобина была аккуратно подписана фломастером: Pink Floyd (1977) «Animals», Deep Purple (1970) «Deep Purple In Rock». На тумбочке стояли магнитофон «Олимп-003» и «вертушка» «Арктур-006».

Юра подошел к полке, взял коробку с катушкой Pink Floyd (1979) «The Wall», вынул бобину, заправил ленту, включил. Еле слышно вступили клавиши, потом резко – ударные, зазвучала основная тема «In the Flesh».

Юра подошел к окну. Светились окна однотипных девятиэтажек. По далекому проспекту двигались машины с зажженными фарами. Юра взял с полки книгу в красной обложке с позолоченным листиком в правом нижнем углу – Мигель Анхель Астуриас.

1 апреля, вторник

К серому трехэтажному зданию школы с нескольких сторон шли ученики – от перехода, от соседних домов, из-за угла. Юра подъехал на «Урале», остановился у ворот. Несколько пацанов и девчонок повернули головы, показали на него пальцами, что-то сказали друг другу. Слов не было слышно в общем галдеже. Юра пошел к входу в школу. Впереди него шли две старшеклассницы в красных куртках.

– …Еле проснулась, – говорила одна. – Переход этот на летнее время…

– Да, просто издевательство какое-то… Сразу после каникул – и на час раньше вставать. На каникулах я раньше десяти никогда не просыпалась, а тут…

Девочки и Юра прошли в дверь. На полу красными плитками был выложен год постройки школы: 1961.

На первом этаже было не протолкнуться. У самой двери два пацана лет по десять – двенадцать переобувались в тапки. Один говорил:

– А русского сегодня не будет. Наталья заболела…

– Точно?

– Точно, триппером… Ха-ха, первое апреля!

Пацан ударил другого пакетом с ботинками, тот отмахнулся руками.

Юра продрался через толпу к двери на лестницу. На него поглядывали, перешептывались. Сзади кто-то разговаривал:

– …Ужас, просто ужас, вы не представляете… Я всю ночь не могла уснуть, когда узнала… Светка Смирнова…

Юра обернулся, прислушался. Сзади два пацана схватили друг друга за синие пиджаки.

– Э, ты что? – крикнул один. – Я тебя счас укопаю…

Дверь на лестницу была закрыта. За ней стояла дежурная учительница с красной повязкой на рукаве: старая, маленького роста, седые волосы заколоты в клубок. Она приоткрыла дверь, просунула голову, крикнула:

– Ну-ка приготовились! Сейчас будем запускать по одному!

В школу зашел Сергей, помахал Юре рукой. Юра кивнул.


* * *

За столом в учительской напротив Сергея и Юры сидела Анна Леонидовна, математичка, классная руководительница десятого «Б».

– …У меня просто нет слов. Такая новость… Кто бы мог подумать… – Она начала копаться в черной сумке с потрескавшимися ручками, нашла платок, высморкалась, вытерла платком глаза. – До девятого класса Света была хорошая ученица… Способности, честно скажу вам, не очень… Но она старалась – и ее тянули… А что случилось в девятом – ну, я просто не знаю. Съехала на одни трояки, интереса к учебе не было никакого…

– А к чему был тогда интерес? – спросил Сергей.

– М-м-м… Ну, не знаю… Честно вам скажу, мы не очень контролируем, что они там делают во внешкольное время… Нет, я понимаю, что мы должны это делать, конечно… Но и вы нас поймите: у нас столько работы. На своих детей времени не хватает… Не зря говорят, что учительские дети растут недосмотренными, так что…

– Судмедэксперт сказал, что она не была… это… девушкой, – сказал Сергей. – Вы знаете что-нибудь про ее половую жизнь?

Анна Леонидовна покраснела, начала мять в руках платок.

– Ну, нет… Ну, откуда я могу про это знать? Я вам говорю, нам бы их хоть в школе…

– То есть вам, получается, наплевать, – сказал Сергей. – Вам они до лампочки. Пришли, отсидели на уроках, а что потом, вас это не касается. Так?

– Нет, ну что вы… Я же говорю: нам это важно, только времени совсем нет на это…


* * *

Директор, Николай Семенович, – полноватый, в очках, с редкими волосами, лет пятидесяти – сидел за одним из двух столов, придвинутых друг к другу буквой «Т». За вторым сидели Юра и Сергей, а напротив – завуч по внешкольной работе, Ирина Сергеевна, – женщина лет сорока, высокая и худая.

– …Да, морально-нравственное воспитание – вопрос серьезный… – Директор подвигал по столу набор из двух ручек в футляре – чернильной и шариковой. – Мы в меру своих сил стараемся, конечно… Но, надо признать, не всегда получается. Ну и, кроме того, вредные влияния со стороны – буржуазная, западная пропаганда. Вот, например, этой зимой – взялась откуда-то мода: шапки на глаза натягивать – вязаные такие, ну вы понимаете… Сколько ни объясняли, что это пришло оттуда, с Запада, где этот жест имеет свой очень конкретный смысл, показывает, что люди не хотят видеть буржуазную действительность эксплуататорского общества…

– Ой, да если бы только это, – сказала завуч. – А то иногда такие фортели выкидывают… Год назад, в конце мая, был туристский слет, и представляете…

Директор начал гримасничать, но завуч не заметила его мимики.

– …Нет, у меня просто нет слов… Даже говорить об этом стыдно… Вечером мы – руководство школы – решили прогуляться по палаточному лагерю, посмотреть, везде ли все в порядке… Ну и что вы думаете? Заглядываем в одну палатку – а там наши десятиклассники, прошлогодний выпуск… И все голые – и мальчики, и девочки… Ну, мы просто были так шокированы, просто нет слов…

– Это все понятно, – сказал Сергей. – А что вы можете сказать конкретно про Смирнову? Что вы про нее знаете? Она там тоже была, в палатке?

– Нет, я ж вам говорю: десятиклассники, прошлогодний выпуск. А они тогда в девятом были… А насчет нее? Ну, не знаю… Девочка как девочка… Как все… Никаких таких историй не было, чтобы мы про это знали… Вы лучше порасспрашивайте одноклассников… Может быть, они что-нибудь знают…

Юра повернулся к окну. По заасфальтированной площадке гонялись друг за другом два десятка пацанов в облезлых черных фартуках поверх синей школьной формы. На втором этаже, в спортзале, играли в волейбол, летал над сеткой мяч.

– Какой у них сейчас урок – ну, у ееного класса? – спросил Сергей. – Где нам их искать?

– Этого вам точно, к сожалению, не сообщу, – сказал директор. – Надо посмотреть в учительской расписание.

– Ладно, спасибо, до свидания.

– Вы уж держите нас, так сказать, в курсе…

Юра и Сергей вышли из кабинета. В коридоре уборщица мыла пол, размазывая тряпкой грязь по плитам. В ведре с темной от грязи водой плавали бумажки и мусор.


* * *

Юра и Сергей курили, стоя у угла школы. Из-за угла был слышен разговор пацанов.

– …Знаешь, что мне он сказал? Что задрочит, а потом – батарейку плоскую и проводки. Подсоединяет к хую…

– Ну и что?

– Ничего. Попробуй сам – тогда узнаешь. Говорит, что лучше в пятьсот раз, чем если просто задрочить…

– Пиздит он все тебе, а ты ему еще и веришь…

– Не, все это говно. Мне рассказывали пацаны, на Горках есть один мужик – он трохи шизанутый. Слесарем работает на ремзаводе, ну и делает всякую херню – типа инструменты там. Говорили, что он бабе своей зубы сделал…

– Что значит – зубы? Дополнительные?

– Не, обычные… Как у поликлинике вставляют, когда сгниют… А он сделал из железа – обточил, дырку в челюсти ей просверлил… Дал сначала стакан водки – типа, вместо заморозки, а потом – сверлом полмиллиметра…

– Ладно, слушайте лучше анекдот. Приезжает Рейган к Горбачеву, и берут нашего мужика и американца – по типу, кто лучше живет. Ну и Горбатый нашему говорит: когда я покашляю, ты – это самое, преувеличивай… Ну, спрашивают у американца: сколько сантиметров твой хуй? Двадцать пять. У русского: десять. Горбатый покашлял – русский говорит: одна залупа. Ладно, дальше. Говорят американцу: сколько у тебя машин? Три. Русский: ни одной. Горбатый опять покашлял – русский: у нас в моде одни вертолеты…

Юра и Сергей выбросили бычки, завернули за угол. Там три прыщавых пацана в школьной форме, с комсомольскими значками курили «Астру» без фильтра.

– Привет. С какого класса? – спросил Сергей.

– Десятый «Б». А что такое?

Сергей достал из кармана и сунул им «корку» следователя.

– Короче, что вы можете сказать про вашу одноклассницу Смирнову Свету?

Парни хмыкали.

– Ну, что мы можем рассказать? – сказал один. – Мы с ней в классе особо не это… Она – себе, мы – себе…

Юра достал из кармана пачку «Космоса», протянул пацанам. Они взяли по сигарете. Юра прикурил им зажигалкой.

– Короче, давайте без пустых базаров, – сказал Сергей. – Знаете, что случилось?

– Знаем…

– Ну и отвечайте конкретно… Ебалась она или нет?

– В общем, да… – сказал один пацан. – Не, не то, чтоб очень много, но…

Второй перебил:

– Ну, а ты откуда знаешь? Может, скажешь, что сам ее протянул?

Пацан покраснел.

– Не… Но говорили пацаны…

– Кто говорил? – Сергей, не отрываясь, глядел на пацана. – И что конкретно говорили?

– Я уже не помню… Так, давно уже… Зимой. И кто – уже не помню…

– С кем-нибудь вы ее видели? – спросил Юра. – В смысле, с пацаном?

– Я один раз видел. Здесь, у нас, на остановке.

– Когда?

– Давно, еще осенью.

– А пацана того ты знаешь? Он вообще отсюда?

– Не, не знаю… Раньше я его не видел…

– Сможешь описать?

– Не, я толком не запомнил… И темно там было…

Зазвенел звонок.

– Нам можно идти?

– Идите, – сказал Сергей.

Пацаны выбросили недокуренные «космосины», побежали за угол.

– Ну, и что ты думаешь? – спросил Юра.

– А что тут думать? Есть два варианта. Или это кто-то был знакомый. Бегал, может быть, за ней – а она его ни во что не ставила, не то чтобы там дать… Взял, подкараулил, засадил, потом сосцал, что вдруг заложит, и решил, что лучше задавить… Или это все случайно. Он ее не знал, но видит: баба, поздно вечером, одна. Дай, думаю, засажу… А потом, опять же, понял, что ему пиздец, она заяву накатает…

– Если это кто-то, кого она не знала, то зачем ему ее душить? Что за радость? Все равно она его бы не узнала ни за что – там темно на лесополосе, ни с переезда, ни с завода толком свет не попадает…

– Да, все так, но в голову к нему ты не залезешь… Мало, что ли, всяких гондонов?

2 апреля, среда

Юра и Сергей сидели на стульях у стола Сергеича. Шимчук за своим столом ковырялся в бумагах.

– …Подруга – Елена Карпович, которая живет на Ямницком поселке, говорит: Смирнова вышла от нее в одиннадцать, – докладывал Юра. – Говорит, что просто в гости к ней пришла. В комнате сидели, разговаривали. Мать все это подтверждает – она тоже была дома. Про ее знакомства, связи Карпович ничего не знает. Говорит, что да, встречалась с кем-то, на свидания ходила, но рассказывать про это не любила. То же самое и в смысле половых контактов. Говорит, что этой темы не касались…

– Ага, не касались. Пусть она это знаешь кому скажет? – Сергей резко тряхнул головой. – Знает все, но говорить не хочет.

– С чего ты взял?

– Я жопой своей чувствую, ты понял? И вообще она мне не понравилась – выпендривалась слишком много.

– Понравилась тебе она или же нет, Сережа, для следствия значения не имеет. – Сергеич посмотрел на него, сдвинув очки на лоб. – Тебя на ней никто не женит вроде… Тем более что ты уже женат.

Сергей хмыкнул.

– …Ну так вот. А ты, Юра, что думаешь насчет всей ситуации? Интересно послушать свежего, так сказать, человека…

– По-моему, нападавший – случайный человек, не знакомый. Если бы кто-то шел за ней с Ямницкого, то возможностей напасть у него было бы множество – там тропинка идет по лесополосе больше километра – еще до переезда. И там так же темно и безлюдно. Зачем ему…

– Мало ли… – перебил Сергей. – Может, решиться не мог… Или не вставал! – Он хмыкнул.

– Ты шуточки свои брось. – Сергеич покачал головой. – Здесь не до шуточек. А вообще, я согласен с Юрой. Скорей всего, преступник жертву не знал, напал внезапно… Значится, надо теперь основное внимание уделить не контактам жертвы, а проверить тех в том районе, кто был когда-то причастен к подобным преступлениям. К изнасилованиям, короче говоря… Участковый должен вам помочь. И в отделе у Серова запросите информацию…

Юра и Сергей кивнули. Сергеич снял очки, поковырялся дужкой в ухе.

– Значится, что мы имеем? – Он снова надел очки, опустил на нос, посмотрел на Сергея и Юру, потом на бумажки у себя на столе. – Около двадцати трех ноль-ноль жертва вышла от подруги, Елены Карпович, проживающей по адресу: улица Ямницкая, дом три, квартира тринадцать, и направилась пешком по лесополосе вдоль линии железной дороги. Около двадцати трех тридцати на нее в районе переезда, у поворота на Ямницкий поселок, совершил нападение неизвестный. Он сорвал с нее шапку, засунул ей в рот вместо кляпа, сбил с ног, стащил трусы с колготками и изнасиловал…

– А если он был не один? – спросил Юра.

– Я про это говорил с судмедэкспертом. Теоретически, он не исключает… Но сперма обнаружена только одного… Значится, мог быть пособник, а могло и не быть… Ну и что мы имеем? Ограбления не было, да и взять было, собственно, нечего. Так бы, может, вещи всплыли на барахолке или где-то еще… Но нет, даже рубль с копейками в кармане куртки не тронули…

– Почему, интересно, она пошла домой пешком? – Юра достал из кармана «Космос», положил на стол, подвигал пачку по столу. – Автобусы вроде еще ходили?

– Мало ли… – сказал Сергей. – Может, захотела пройтись. Или автобуса долго ждать.

– Значится, начинайте разрабатывать тех, кто мог бы в этом участвовать. Хотя бы теоретически. Да, людей из частного сектора опросили?

– Участковый опрашивал, – ответил Юра. – Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. В крайнем доме живет старушка. Одна. Спать легла рано. В следующем – семья. Тоже не видели и не слышали ничего…

– Что он опрашивал – это хорошо. Но опросите еще и сами. Поезжайте сегодня вечером, чтобы все уже были дома, с работы пришли… Еще надо размножить фотографию убитой, поместить на видных местах, у конечных пунктов движения и остановок общественного транспорта. Ну, это я распоряжусь, пусть Кузьменко занимается. И постараюсь договориться с партийными органами, чтобы по городскому радио объявили…

Юра достал из пачки сигарету, пододвинул пачку к Сергею и начальнику. Сергеич покачал головой.

– Не, спасибо Юра. Я стараюсь – как бы это выразиться – по возможности курить поменьше…

Сергей достал свои сигареты «Гродно». Юра прикурил зажигалкой себе и ему, взял с подоконника банку с бычками, поставил на стол.

– Хто не курыть и не пьёть, тот здаровеньким памроть, – сказал Шимчук, вынимая из кармана мятую пачку «Столичных». – А я во… Люди прыличныя курать «Столичныя», здоровье отличное – спасибо «Столичным». – Шимчук чиркнул спичкой, затянулся, снова начал копаться в бумагах.

Сергеич посмотрел в окно – на новые микрорайоны девятиэтажек и дымящие трубы, – покачал головой.

– Даже и не знаю, что происходит такое… Куда мы катимся? Выросло поколение людей, которые не видели лишений. Им все нипочем, жизнь человеческую ни во что не ставят… Пожили бы в наше время, когда после войны, впроголодь…

– Думаете, в лишениях все дело? – Юра посмотрел на Сергеича, сделал затяжку, выпустил дым. – Разве тяжелая жизнь обязательно делает человека хорошим?


* * *

Вдалеке светили прожекторы ремзавода и фонари у переезда. Участковый, Сергей и Юра ехали на «уазике» вдоль лесополосы. Машина выехала к частному сектору. Одноэтажные домики были освещены только светом из окон: фонари на столбах не горели.

– А что, заменить лампы нельзя? – спросил Сергей.

– Бесполезно. – Участковый махнул рукой. – Сколько ни меняли – сразу разобьют. Местные долбоебы…

– Так это ж вроде твоя работа – чтобы порядок был. Это ж твой участок…

– А вот ты стань на мое место, и я посмотрю, что ты сделаешь. Один на весь район. Это у вас в прокуратуре – и зарплата хорошая, и выходные суббота и воскресенье, все по-человечески… А здесь дрочись один – ни выходных, ни проходных… На такой район ты знаешь, сколько участковых нужно? Чтоб хоть какой-то был порядок?

– Ну, есть же у тебя дружинники…

Участковый снова махнул рукой.

– Какие, на хер, дружинники? Придут придурки с ремзавода и с регенератного, сидят в опорном, пьянствуют, играют в карты. Хотя бы через улицу, к пивбару пойти, забрать какого-нибудь гаврика – и то им лень. Дружинники…

Машина остановилась у покосившегося дома с некрашеным забором.

– Здесь она живет, старуха. Но осторожно! У нее собака, по ночам она ее с цепи спускает, так что лучше ей отсюда покричать, чтоб привязала…


* * *

Юра, Сергей и участковый вышли из дома, пошли к машине. Дом был побольше и ухоженней, чем у старухи, во дворе – гараж.

– Ну, я говорил вам? Нет, не верили…

– Мы поверили, но раз начальник приказал… – сказал Сергей.

Все трое сели в машину. Сержант за рулем завел мотор, «уазик» тронулся по улице. Впереди у дома дрались два мужика. Еще несколько – с бутылками пива в руках – наблюдали за сценой.

– Местная алкашня, – прокомментировал участковый.

– И ты не вмешаешься? – спросил Юра.

– А смысл? Если я за это каждого буду забирать… – Он усмехнулся. – Мне опорного не хватит, куда их всех садить…

Юра посмотрел в зеркало заднего вида. Один алкаш валялся на земле, второй пинал его ногами, стараясь попасть в лицо.

– Вообще, как вышел указ в том году, летом, то как-то сначала все строго было, – сказал участковый. – Присылали усиления, нарядов ППС больше было, а потом – все как всегда… Как пили, так и пьют. Не знаю, где были мозги у Горбатого, когда он указ подписал… Раньше хоть водку нормальную пили, чернило… А сейчас посмотрите, что? Одеколон, денатурат, стеклоочиститель…

3 апреля, четверг

В кабинете в опорном пункте сидели участковый, Сергей и Юра, у стены, напротив них, – красномордый лысый дядька лет под сорок, крепкого телосложения.

– Еще раз спрашиваю: где ты был в субботу, двадцать девятого марта, между двадцатью тремя и двадцатью четырьмя часами? – Сергей поднялся со стула, подошел к мужику, посмотрел на него сверху вниз.

Мужик, не моргая, поглядел на Сергея.

– Уже сказал: был дома…

– Кто это может подтвердить?

– Слушай, начальник, не гони волну, а? Ничего ты на меня не повесишь. – Мужик улыбнулся. Снизу у него не хватало зуба и стояли две коронки «под золото».

Сергей замахнулся кулаком. Юра схватил его за руку. Сергей вырвал руку, отошел, сел на стул.

– Я вообще не понимаю ни хера, – сказал мужик. – Что вообще вы хочете? Можете у всех спросить – у бабы у моей, у матки, батьки… Был я дома, спал – я ту неделю в первую работал… На хера вообще меня сюда вам было вызывать?

– Сам знаешь, – ответил участковый. – Три года назад проходил по делу. Об изнасиловании…

– Крупного рогатого скота, – сказал мужик и улыбнулся.

– Со смертельным исходом, – добавил Сергей.


* * *

Юра и Сергей курили в кабинете.

– Участковый алиби проверит, – сказал Юра. – Но что-то не похоже, чтобы он…

– Не, не он. Жопой чувствую – он тут не при делах.

– А зачем тогда ты на него кидался?

– Залупистый. Я не люблю таких. – Сергей сделал затяжку, выпустил дым. – Прикинь. В морге облбюро судебных экспертиз сперли часы Смирновой. Сергеич мне сказал. Пиздят все, где только могут. Один ты сидишь на голой зарплате – и рад бы где-то что-то, да нечего. Даже в вытрезвителе и то имеют знаешь сколько? Прикинь, привозят алкаша – первым делом что? Правильно, карманы вычистят. Забирают все – хоть три рубля, хоть сто – если получку получил или аванс, один хер. Если протрезвеет, прибежит качать права, то его пошлют культурно, скажут: был бухой – наверно, потерял или вытащили в транспорте, только ты не помнишь. И он никому ничего не докажет…


* * *

Юра сидел на скамеечке у неработающего фонтана перед серым зданием Дома культуры швейников с треугольным фронтоном и колоннами. На стоянке курили таксисты, прислонившись к салатовым «Волгам» с шашечками на дверях. На бюсте полковника Гусаковского с множеством орденов и медалей сидел голубь.

Из-за угла пятиэтажного сталинского дома вышли Андрей – высокий, нескладный, худой – и Саша – маленький, коренастый, с темными волосами и усиками. Юра помахал им рукой, встал со скамейки. Парни поздоровались за руку и пошли к пивбару – облезлой одноэтажной постройке рядом с Домом культуры.


* * *

Юра, Андрей и Саша стояли у круглой стойки, на ней – три полных бокала пива, в трех других – по половине.

– …Обещания я выполняю, – сказал Юра. Он наклонился, открыл дипломат, достал из него номер журнала «Playboy». На обложке певица Мадонна с ярко накрашенными губами запрокинула голову и прикрыла глаза.

– Знаю, что за телка, – сказал Саша. – Слышал по «голосам». Типа, самая сейчас модная певица в Штатах…

– Ты внутрь загляни. – Юра улыбнулся. – Она там тоже есть.

Саша полистал журнал. Андрей смотрел через его плечо.

– Ни фига себе… – Саша чмокнул губами. – Неплохо, неплохо…

– Ладно, прячь, а то и так уже косятся люди. И максимум – на два дня. Все-таки вещественное доказательство.

– У кого, ты говоришь, он был?

– Фарцовщика взяли одного. В «Днепре» работал…

– А как его фамилия? Может, я знаю? – спросил Саша.

– Фамилию не помню. Зовут Жора.

– Жора-обжора… Вроде слышал про такого…

– Ты всегда и про всех слышал. – Андрей хмыкнул.

– Ну, так мне положено. Кто здесь из нас еврей?

Все засмеялись.

– Короче, вы его между собой распределяйте сами, но мне через два дня чтобы вернули. Сам еще не читал толком.

– Вернем, не боись, – Саша улыбнулся. – Все будет в лучшем виде.

– Не знаешь, список запрещенных групп еще не отменили? – спросил Андрей. – Все-таки реформы экономики, ускорение…

– Базары все это, Андрюша, пустые слова, как всегда… – Саша хмыкнул.

– Он не был никогда официальным, – сказал Юра. – Так, рекомендации для комсомольских комитетов.

– Нет, ну я смеялся очень сильно, когда его увидел. – Андрей покачал головой, сделал глоток пива. – Специально ходил в райком комсомола – он там висел: типа, для всеобщего обозрения. До сих пор формулировки помню, почему запрещено. «Пинк Флойд», альбом восемьдесят третьего года, «Файнл кат» – «извращение внешней политики СССР», «Назарет» – «насилие и религиозный мистицизм», «Блэк сабат» – «насилие и мракобесие». Странно, что «Битлз» не включили, могли бы и у них что-нибудь найти, пропаганду секса, например…

– Ну, «Битлз» – их, можно сказать, признали официально. Пластиночки выходили, – сказал Саша. – Еще в семьдесят каком-то году…

– Ага, выходили, – перебил Юра. – Только без названия группы. Просто написано «вокально-инструментальный ансамбль». А песня «Гёрл» – «английская народная». Нормально, да?

– Но «Вечер трудного дня» нормальный же вышел – все песни, как в настоящем, и обложка такая же, – сказал Андрей. – Я вообще слышал, что на «Мелодии» выпустят весь «Лед Зеппелин»… И весь «Дип Перпл». А что «Битлз» весь – совершенно точно…

Пустая пивная кружка пролетела, разбрызгивая пену, над головами парней. Следом за ней еще одна – в противоположном направлении. Послышались крики. Две компании хмурых мужиков под сорок в разных углах пивбара махали руками, кричали. Невысокий мужик с красным носом схватил сразу две кружки, бросил в противников.

4 апреля, пятница

Юра и Сергей курили в опорном пункте, сбрасывая пепел в полулитровую банку с бычками. За окном сыпалась редкая снежная крупа.

– Ну и погода, – сказал Сергей. – Апрель месяц… Настроения, сука, никакого. – Он сделал затяжку, погасил сигарету о край банки, бросил в нее бычок. – Когда уже эта сука приедет? Сколько ее можно ждать?

Из-за приоткрытой двери «детской комнаты» был слышен разговор пацанов лет по двенадцать.

– …Короче, жила баба с мужиком, а за стенкой дед. Дед Тарас. И дед сделал дырку в стене. Мужик – на работу, а дед хуй высунет, и он с ней ебутся. Раз приходит мужик домой на обед, а дома пожрать нет ничего. Она видит – дед хуй высунул. Она его отрезала, на сковороду, пожарила – и мужику своему. Он вилкой ковыряет, ковыряет, потом ей говорит: «Что это – ни рыба, ни мясо… А, это хуй деда Тараса!»

Пацаны заржали.

– Ну дают – совсем еще шпендики, а уже такие анекдоты, – сказал Сергей.

– Скажи еще, что в таком возрасте и слов таких не знал.

– Не, слова, конечно, знал, но… Пойти, что ли, настучать по голове?

– Зачем? Что это даст?

– А за что их забрали? Он не говорил?

– Залезли через забор в автоколонну, срезали брызговики с ЗИЛа. Сказали – себе хотят на велики…

Тот же самый пацан продолжал:

– …Короче, мужик собрался в командировку и думает, как сделать, чтобы жонка его не ебалась, пока его не будет. Взял, трактор ей на животе нарисовал. Он уехал, она ебалась со всеми, ну и трактор стерся. Она пошла к художнику – нарисуй мне трактор. Он спрашивает – с дымом или без? А она не помнит, говорит: ладно, давай с дымом. Мужик приехал, сразу ей: покажи живот. Ну, ты и ебалась, даже трактор завела!

– Э, потише вы там! – крикнул Сергей. – А то щас настучу по голове за такие анекдоты. Вы что, вообще не секете, где находитесь?

Дверь открылась, зашла женщина лет тридцати пяти в погонах капитана, с толстой кожаной папкой.

– Здравствуйте, это вы следователи из Центральной прокуратуры?

– Да, вроде мы… – Сергей уставился на ее большую грудь.

– А я, значит, инспектор инспекции по делам несовершеннолетних, капитан милиции Кабакова Ирина Сергеевна.

– Вас там еще пацаны дожидаются, – сказал Юра. – Участковый просил передать – на учет надо поставить.

– Подождут. – Кабакова подошла к двери детской комнаты, захлопнула дверь, села на стул, закинув ногу на ногу. Сергей, не отрываясь, смотрел на ее полные колени в черных капроновых колготках. Она перехватила его взгляд. Сергей отвернулся. – Значит, к делу, – сказала Кабакова. – Вас интересуют случаи изнасилований с участием несовершеннолетних. Ну, вы сами понимаете, процентов восемьдесят или около того таких случаев никогда не фиксируется. Жертва просто не идет в милицию. Или потом забирает заявление – «претензий не имею». Почему забирает? Или запугивание, или дают отступного. Конечно, если касается несовершеннолетних жертв, мы стараемся разобраться… Но они же никогда не скажут правды. «Все, хочу забрать заявление…»

– А разве уголовное дело не по факту заводится? – спросил Юра. – Заявление можно и забрать, но факт уже имеется…

– В общем, да, но какой смысл проводить расследование, тратить время, а потом дело закрывать за отсутствием состава преступления?

Юра кивнул.

– В общем, здесь есть информация по трем делам… – Она достала из папки несколько бумажек. – Заявления, которые забрали. Посмотрите потом. Там фамилии все, адреса… Был еще один недавно случай – только вряд ли вам будет интересно. Немного по другому ведомству… – Кабакова улыбнулась. – Тут один матерый хулиган оказался, как бы это сказать… Ну, не девочек, в общем, любит, а мальчиков. Возвращался вечером домой, был пьяный, привязался к тринадцатилетнему подростку, приставал… Родители узнали, написали заявление, потом решили, что не надо связываться с хулиганом…

– А что он ему делал? – спросил Сергей, осклабившись.

– Кто кому?

– Ну, этот хулиган – тому пацану…

– Вам это правда надо знать? Я думаю, что к делу, которым занимаетесь, отношения не имеет… Я сказала уже: несколько другая специфика…

– Не, так, просто любопытно…

Кабакова понизила голос:

– Он у этого мальчика хотел взять в рот.


* * *

Юра и Сергей ехали на мотоцикле по индустриальной зоне – мимо заводоуправления клей-завода с лозунгом «Слава труду!», «шелковой фабрики» и дымящихся труб регенератного завода. За забором регенератного были свалены в кучи резиновые «лысые» покрышки. Снег прекратился, но небо по-прежнему было серым и пасмурным.

– Ну, как тебе эта баба, инспекторша? – Сергей попытался перекричать шум мотоцикла.

– Нормально. Кой-какую информацию дала…

– Не, лучше бы она не это дала… Как она тебе как баба?

– У меня вроде девушка есть, ты забыл? И вообще, женщины постарше меня не привлекают… Да и ты вроде бы женат…

– Ну и что, что женат? Я бы ее протянул за всю хуйню… Такие, бля, батоны… И жопа…


* * *

У стола Юры в следственном отделе сидела девушка лет восемнадцати, в сером свитере и слегка потертых джинсах, темные волосы собраны в хвост резинкой. За другими столами никого не было, только Сергеич читал через очки отпечатанную на машинке бумагу.

– Фамилия, имя, отчество? – спросил Юра.

– Поликарпова Ольга Ивановна.

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот шестьдесят восьмой.

– Работаешь, учишься?

– Учусь, в строительном техникуме, первый курс…

– Ты не бойся, все это формальности. Нам скорей нужна твоя помощь…

– Помощь в чем?

– Понимаю, может быть, тебе сложно про это говорить… В общем, ты, конечно, слышала, что случилось со Светой Смирновой…

– Да, слышала… Но я ее не знала хорошо. Она училась на год младше, я была в десятом, а она – в девятом… Наглядно только знала…

– Нет, я не про это говорю… Мы ищем всех, кто был связан с изнасилованиями и попытками изнасилования… Повторяю: тебе, может, сложно или неприятно, но… нам это могло бы помочь…

– А, про это… – Она повернулась к окну, посмотрела на серое небо и такие же серые панельные микрорайоны Заднепровья. – Но я тогда вроде все рассказала. Раз не нашли его, то думала – все, никогда уже про это не вспомнят…

– Во-первых, дело нам еще не передали, а время дорого… Ну и могло ведь быть, что ты поначалу, в шоке, что-то не вспомнила, только потом уже… Поэтому попробуй все еще раз рассказать сначала…

– Я ходила в гости к подруге, на Горки… – Оля говорила монотонно, без выражения. – И возвращалась вечером, часов в одиннадцать…

– А живешь ты где?

– В сто восемьдесят первом «а», это дом рядом со школой…

– Да, понятно… И когда это было, летом?

– Да, в конце уже. После двадцатого августа… Я точно не помню – вы посмотрите там, в протоколе… А после двадцатого – потому что учебники уже выдали. И я шла одна, фонари на той улице никогда не горят, темнотища… И тут он… Накинулся сзади, повалил на траву, задрал платье… Я, как могла, отбивалась…

– И лица его ты не видела?

– В общем, нет… Он сразу повалил меня лицом в траву… Одной рукой зажимал мне рот и сидел на мне, придавливал к земле… И рука его чем-то воняла таким неприятным, но я не могла разобрать точно, чем…

– Ты кричать пыталась?

– Пыталась… Но он не давал, старался мне рот все время зажать… Он задрал платье, стянул вниз трусы… И тут в конце улицы появился мужчина – там не так темно, там свет от магазина. Ну, и он его заметил, бросился бежать… – Она вздохнула, почесала пальцем нос.

– Значит, ты его не рассмотрела вообще?

Оля покачала головой.

– И вообще, никаких деталей?

– Никаких. Ну, вы ж сами понимаете, мне там не до деталей было… Лишь бы вырваться… Знаете, я никогда не верила, что его найдут… Не знаю, почему. И заявление писать в опорном не хотела. Если б мама не заставила…

– Нет, это ты, конечно, зря… Ты ж понимаешь, что нормальный человек так никогда не сделает… А если сделал один раз, значит, сделает еще… И, значит, есть шанс, что его поймают, и тогда бы ты тоже опознать его могла…

– Если б запомнила…

– Если б запомнила.

Юра поднял глаза, посмотрел на Олю. Она тоже посмотрела на него.

– Извините, что не смогла вам помочь…

– Нет, это ты извини. Получается, зря побеспокоили…

Они снова посмотрели друг на друга.

– Слушай, а можно я тебя спрошу еще о чем-то?

Оля пожала плечами.

– Это к делу вроде не относится, но всякое бывает… Ты случайно не была в прошлом году на турслете? В конце учебного года, в мае?

– Да, была.

– И что там был за инцидент?

– Инцидент? – Оля едва-едва улыбнулась. – Я не знаю, что вам говорили в школе, только все это неправда. Все придумали учителя и директор. Да, там взяли пацаны с собой «чернила»… Ой, слушайте, только маме вы не говорите про то, что я вам расскажу, ладно?

– А как я могу ей рассказать? Я ее не знаю…

– Ну, мы выпили по полстакана или, может, по стакану – кто сколько. И стали играть в карты. На раздевание. Кто-то больше с себя снял, кто-то меньше. Но насчет это самое – вы что? Там же одна палатка… Так, при всех? Никто бы из девчонок никогда не стал. Пацанам конечно же хотелось… Девчонкам некоторым, наверно, тоже, но чтобы так вот? Никогда в жизни… Так, подурачились немного с этим раздеванием…

Юра взял со стола пачку «Космоса», пододвинул к Оле.

– Будешь?

– Нет, спасибо, я не курю…

Юра достал сигарету, щелкнул зажигалкой, затянулся, выпустил дым.

– Последний вопрос, и свободна, ладно? Можешь не отвечать, если не хочешь…

Оля кивнула.

– А когда раздевались, ты в чем осталась?

– В джинсах и в лифчике. Мне тогда везло в игре… Ладно, до свидания…

– До свидания.

Оля встала, вышла из кабинета. Едва не столкнувшись с ней, зашел Шимчук.

– Хватит баловаться, Юрка. Сергеич сказау – там похожее преступление. У том же районе… Едьте с Сярожай…


* * *

В кухне на первом этаже хрущевки на плите стояли несколько кастрюль и сковорода с застывшим побелевшим жиром. На табуретке сидел худой мужик в белой майке и спортивных штанах, с татуировкой на плече – Иисус Христос на фоне купола церкви и надпись «Спаси и сохрани». Рядом с ним стояли участковый и мент-сержант.

В кухню заглянули Сергей и Юра.

– Ложный вызов для вас, короче, – сказал участковый, – он тут не при делах… Но бабу свою отделал капитально… За что ты ее? – Он наклонился к мужику. Тот приподнял голову, обвел кухню мутным взглядом, что-то промычал.

– Бесполезно… – Участковый махнул рукой. – Но, я говорю, отпиздил капитально. Перелом руки, перелом челюсти… И главное, не первый раз уже…

– И что те разы? – спросил Юра.

– Что – те разы?

– Ну, сажали его? Или условно?

– Ничего вообще. Она заявы каждый раз забирала. Я ей говорил сколько раз: на хер тебе этот дебил? Пусть садится… А она: как я буду одна? С детьми и без мужика…


* * *

Сергей, Юра и девушка лет двадцати с ярко накрашенными губами подошли к двери кабинета. На девушке был расстегнутый светлый плащ, юбка чуть выше колена, колготки телесного цвета. Сергей отомкнул дверь, сказал девушке:

– Проходи. Будь как дома.

Все трое прошли в кабинет. Сергей замкнул дверь, оставил ключ в замке. В кабинете с зарешеченным окном стояли два стола, заваленных бумагами, в углу – ободранный металлический сейф.

– Садись.

Девушка села на свободный стул – глубоко, прижавшись к самой спинке, закинула ногу на ногу. Сергей сел к столу, Юра – на стул в углу. Покопавшись в бумагах на столе, Сергей нашел чистый лист, вынул из кармана ручку, пачку «Гродно», протянул сигареты девушке. Она покачала головой.

– У меня свои.

Девушка открыла сумочку, вынула пачку «Космоса». Сергей, чиркнув спичкой, прикурил ей и себе.

– Ну, короче, начнем… Фамилия, имя, отчество?

– Бедуленко Елена Петровна.

– Год рождения?

– Тысяча девятьсот шестьдесят пятый.

– Где работаешь?

– Сейчас нигде. Работала продавцом в пятьдесят втором. Уволилась в том месяце. А что?

Она выпустила дым, отодвинулась от спинки стула, посмотрела в упор на Сергея.

– Ничего. Почему уволилась?

– Надоело… Вы меня что, насчет этого позвали? Тунеядство хочете повесить? Совсем одурели?

– Нет, само собой. Помнишь заявление свое – осенью того года?

– Конечно, помню. Да, писала я на Короля, потом забрала…

– Почему забрала?

– Потому что помирились…

– Как это – помирились?

– Просто. Он принес мне пятьсот рублей. – Она снова посмотрела Сергею в глаза. – Где здесь пепельница?

Сергей взял с подоконника банку с бычками, поставил перед ней.

– Значит, пять сотен – и все?

– Что, мало?

– Не, нормально… Очень даже…

– Ну вот и я всем говорю, что очень даже ничего. Я шубу, например, себе купила. Из норки. Как бы на нее я заработала?

– А как все это у тебя случилось с ним?

– Как все случилось? День рожденья праздновали чей-то… Уже не помню точно, чей… Не, помню… Знакомой одной. На Горках живет, в своем доме. И Король там был. Все выпили, конечно, хорошо… Ну и он под пьяный глаз подкалываться начал. А я сказала, что под пьяного я под него не лягу… Не хочу, нет настроенья. Тогда он силой. Все…

– А после этого ты с ним общалась?

– Вы что? С какой такой стати мне с ним общаться? Он деньги дал – я заявленье забрала…

Девушка потушила сигарету о край банки, бросила в нее бычок.

– А у тебя парень вообще есть?

– А вам какая разница? Или это типа подколоться? Не, не выйдет. Я ментов вообще не очень…

– Я не мент, я следователь…

– Ну а мне какая разница, все одно и то же…

– Может, ты слышала там от подруг… Ну, или мало от кого, чтобы Король кого-нибудь еще… ну, может, изнасиловал…

– Может, и слышала когда, но разве я все помню?.. Мне этот ваш Король до одного места…

– До какого?

– Ну, я пошла, можно?

Сергей кивнул.


* * *

– …И дальше что было, Ира? – спросил Юра. У его стола сидела девушка лет двадцати, с бледным некрасивым лицом, без косметики, с короткими светлыми волосами.

– Он говорит: давай пройдемся. Ну, ладно, пройдемся. Он парень высокий, красивый… Кроме того, «король Рабочего»…

– Потому у него и кличка – Король?

– Нет, его фамилия Королев… А «королей Рабочего» – их несколько, он не один…

– И дальше что?

– Дошли до кладбища. Еще не очень-то стемнело, но и не светло… Сентябрь месяц… Сели на скамейке около одной могилы. Он дал мне сигарету… Я еще спросила: а здесь, на кладбище, курить, наверно, ведь нельзя? Он говорит: какая разница? Здесь не хоронят никого давно… Ну, покурили, он потом стал прижиматься… Я встала, говорю: все, я пойду домой… А он не отпустил, схватил за руки, повалил между могилами…

– Ты закричала?

Ира покачала головой.

– Но почему?

– Боялась. Кладбище же все-таки…

– Ну а потом?

– Потом? Потом Король ушел, а я пошла домой. Я маме ничего не говорила, назавтра – к участковому и написала заявление…

– Но ведь забрала потом. А почему?

– Они ко мне пришли. Два кореша его – Баран и Сипа. Часов, наверно, в десять вечера. Одна была я дома, мама – на второй. Я внутрь их не пустила, вышла на крыльцо. Они сказали: если заявление не заберу, они меня убьют… А что мне было делать? К кому идти? У меня нету никого, вдвоем мы – я и мама… Что делать? Мне ж здесь жить… Пошла на следующий день и забрала… Ну, он же ничего особо мне не сделал – не бил ведь, ничего… Только аборт пришлось потом мне сделать…

* * *

– Надо задерживать этого Короля, – сказал Сергей. Он и Юра стояли у стола Сергеича.

– А как его задержишь? – Юра посмотрел на Сергея. – Какие у нас основания? Может, за тунеядство?

– Надо будет узнать у участкового, – сказал Сергеич. – Вряд ли этот гусь работает… Но все равно, пока то да сё… А нам время дорого…


* * *

Ментовский «уазик» катился по неасфальтированной улице. В машине подпрыгивали на кочках участковый, Юра, Сергей и сержант-водитель. За машиной бежали дети в грязных куртках, что-то кричали, крутили кукиши. «Уазик» проехал мимо остатков сгоревшего дома за некрашеным забором. Из кучи обугленных досок торчала почерневшая печка с трубой.

– Зуй сгорел, – сказал участковый. – Две недели назад…

– Кто? – спросил Юра.

– Зуй. Кличка такая. Здоровый мужик был. Два раза сидел по хулиганке. Рассказывали, взял раз двух шпендиков, – они там до него доколупались, – и головами – друг о друга. У одного – перелом основания черепа, у другого – сотрясение мозга… А сгорел по дурости. Он жил один, мамаша в том году помёрла. Все выходные пьянствовал с друзьями со своими – они потом и рассказали. Напились в жопу, и один куда-то бросил папиросу. Они заметили огонь – и вон из хаты. А Зуй уперся, не пошел, сказал: я затушу. Схватил канистру – и линул в огонь. А там бензин был… В общем, не спасли: ожоги семьдесят процентов кожи…

– У нас в деревне один хрен погиб вот так же, – сказал Сергей. – Переливал бензин с канистры в бензобак на мотоцикле и курил. Искра упала – все, гамон. И самому, и мотоциклу, и гараж сгорел…

– А кто он вообще – Король? – Юра повернулся к участковому. – Что-нибудь ты знаешь про него? Сидел он?

– Вроде нет. По малолетке если только…

– А сколько ему лет сейчас?

– Лет двадцать шесть…

– А почему он вдруг «король Рабочего», что это за фигня?

– Какой он, бля, Король? Так, бля, алкаш… Трется у пивбара кажный день, трясет по десять, по пятнадцать копеек. Наберет, возьмет пива, потом опять все сначала…

– А откуда тогда пятьсот рублей? Бедуленко сказала, что он дал ей, чтобы заявление забрала…

– Сам у него спросишь…

«Уазик» затормозил напротив деревянного дома, покрашенного в синий цвет. Участковый подошел к калитке, открыл. Во дворе были свалены в кучу дрова – вперемешку распиленные и поколотые. На цепи злобно гавкал тощий пятнистый пес. Участковый пошел к крыльцу. Пес бросился на него. Участковый замахнулся ногой. Пес, продолжая гавкать, спрятался в будку. Участковый постучал в окно. Подошли Сергей и Юра.

– Когда она, на хер, заткнется… – Сергей кивнул на собаку. – Заткнись ты, сука, а то счас…

Собака загавкала громче и злее. Дверь открылась, на пороге стояла старуха в платке и засаленной телогрейке.

– Чаго нада? Хто вы такия?

– Нам нужен Владимир Королев, – сказал участковый. – Это ваш сын?

– Ну и што, кали сын? Навошта он вам? Пиздуйте атсюдова!

– Нам нужно с ним поговорить. Мы расследуем дело… Он дома?

– Няма яго дома, каму сказала? Усё…

Старуха хотела захлопнуть дверь, но Сергей не дал, схватившись за ручку. Старуха замахнулась на него ладонью. Сергей сжал кулак, сунул старухе под нос. Она – ниже Сергея на две головы – отступила назад. Сергей зашел в дом, за ним – Юра и участковый.

– Мы только посмотрим, – сказал лейтенант.

– Нечага тут сматрэть.

Старуха подошла к потрескавшейся печке, схватила металлическую кочергу.

– Як уябу шчас…

– Я тебе уебу, – сказал Сергей. – Так, что ты на месте сдохнешь. А мне – ничего, ты поняла, старая сука? Потому что мы – при исполнении, а ты нам мешаешь. Лучше скажи по-хорошему, где твой сын?

– У пизде.

Участковый, Сергей и Юра вышли из кухни в большую комнату, заглянули в смежную с ней, отгороженную занавеской. На кровати сидел дед в майке и расстегнутом кителе с погонами старшины, на кителе – орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». На столе стояла бутылка из-под бальзама «Абу-Симбел» с самогонкой.

– Где твой сын? – спросил Сергей.

Дед улыбнулся беззубым ртом.


* * *

Сержант, открыв капот, копался в моторе «уазика». Сергей и Юра стояли, прислонившись к машине. Из окон на них глядели старуха и дед. Участковый разговаривал с теткой у соседнего дома. В конце улицы цыган в грязных джинсах с молниями на карманах, заклепками и нашивками-«фирмами» мыл новую белую «Волгу».

– Секани, – сказал Сергей, кивая на машину. – Знаешь, сколько такая стоит?

Юра пожал плечами.

– Тысяч пятнадцать, не меньше. И то – попробуй купи. Тоже очередь, как на «жигуль», только больше. Вот скажи мне, откуда у этого хера деньги на «Волгу»?

Юра снова пожал плечами.

– А я скажу тебе. Спекуляция. Он в месяц столько имеет, сколько мы с тобой в год, а то, может, и больше… Не, надо, на хер, валить с прокуратуры. Хотя бы в ОВД – там и то лучше… А еще лучше – в линейный отдел на транспорте. В аэропорт. Там конфискованные товары, запрещенные к провозу… Думаешь, их кто-нибудь сдает? Так, мелочь сдадут – для галочки. А так все делит начальство между собой. Не зря, пацаны говорили, начальник линейного в аэропорту третью машину за год меняет. Сначала «москвич» сорок первый, потом взял «шестерку», а сейчас уже «Ниву». Прикинь… А тут живешь, блядь, в общаге с жонкой и малым, и ждешь, когда квартиру дадут… Ждешь у моря погоды…

Юра подошел к забору дома напротив. На крыльце сидел дядька в расстегнутой телогрейке, под ней – грязно-белая майка с глубоким вырезом. У его ног валялась дворняга. Дядька взял бутылку «чернила», сделал глоток, сунул бутылку собаке. Псина лакала «чернила», засунув язык глубоко в бутылку. Дядька, придурочно улыбаясь, поднес бутылку ко рту, присосался к ней.

Сержант захлопнул капот.

– Все, можно ехать.

5 апреля, суббота

Юра курил, лежа на диване в своей комнате. Играл Led Zeppelin, песня «Babe, I’m Gonna Leave You». За окном шел дождь, по стеклу растекались капли.

В соседней комнате зазвонил телефон. Мать Юры взяла трубку, сказала:

– Алло… Да, здравствуйте… Сейчас… Юра, тебя!

Юра вскочил с дивана, бросил сигарету в пепельницу в форме гитары, вышел в прихожую, взял трубку, лежащую на столике.

– Алло…

– Привет, – сказал в трубке Саша. – Чем занимаешься?

– Так, ничем… Погода говняная, настроения никакого…

– Короче, слушай. Тут такая фигня интересная намечается… Ты знаешь Джона? Художник, хиппан, работает оформителем на заводе Кирова. Короче, к нему в гости приехал Гребенщиков из Питера. Ну, который – группа «Аквариум». Слышал?

– Слышал название, группу не слышал…

– В общем, завтра вечером будет квартирный концерт. Типа, только для посвященных. Ну, а я «Джона» неплохо знаю, так что можно будет прийти. И тебя могу тоже с собой притащить… Хочешь?

– Конечно. А Андрюха пойдет?

– Нет, у него какие-то там дела. Короче, встречаемся завтра в шесть, на остановке возле тебя. Добро?

– Хорошо. Завтра в шесть вечера на Димитрова.

6 апреля, воскресенье

Юра и Саша вышли из «Икаруса»-«гармошки». Автобус отъехал, оставив хвост вонючего черного дыма. Парни перешли улицу к пятиэтажному сталинскому дому, зашли в подъезд, поднялись. На площадке между четвертым и третьим курили две девушки-хиппанки с длинными распущенными волосами.

Саша позвонил в дверь квартиры с табличкой «шестнадцать». Открыл бородатый волосатый мужик, посмотрел на Сашу.

– Ты что, Джон, меня не узнаешь?

– Узнаю, узнаю… – пробормотал Джон, его язык заплетался.

– А это – со мной.

– О'кей, о'кей… Только это… Оплата при входе…

– Сколько?

– По трешнице.

Юра и Саша дали Джону по зеленой бумажке, он засунул их в задний карман джинсов.

– Можно не разуваться. У нас все по-простому…

В большой комнате на диван втиснулись человек десять. Еще два десятка сидели на полу. У стены стоял стул, к нему была прислонена гитара. Юра и Саша втиснулись на свободный кусок пола между стеной и диваном. С дивана к ним наклонился длинноволосый мужик в металлических круглых очках.

– Портвейн будете, чуваки?

Юра кивнул. Мужик протянул ему зеленую бутылку с тремя семерками и виноградной гроздью на этикетке. Юра вытер горлышко рукой, сделал глоток, передал бутылку Саше.

В комнату зашли хиппанки, курившие в подъезде, сели на колени к двум такого же вида парням на диване.

– Ау-у-у! – выкрикнул сидящий в углу мужик в натянутой почти на глаза вязаной шапке. – Когда начинаем? Запасы топлива на исходе…

Люди в комнате переговаривались между собой, потягивая из бутылок портвейн. Зашел Джон, с ним – человек лет тридцати, в заправленных в сапоги темно-синих джинсах, расстегнутой черной рубашке, под которой виднелась тельняшка и болтающийся на веревочке крестик. Его длинноватые волосы были растрепаны, под глазами – «мешки».

– Итак, – сказал Джон. – Нас сегодня почтил своим присутствием легендарный Боб из Ленинграда, лидер группы «Аквариум»… Прошу любить и жаловать…

Кое-кто в комнате захлопал, остальные разглядывали гостя. Парень, сидящий у дивана, отодвинулся. Джон втиснулся на освободившееся место. Гребенщиков обаятельно улыбнулся, обвел глазами собравшихся.

– Ну, я, типа, очень рад оказаться в вашем прекрасном городе…

Кто-то из публики хмыкнул.

– …Нет, я, типа, города толком не видел, только то, что видно здесь из окна – какой-то завод, большие машины… Но я уверен, что ваш город прекрасен…

Несколько человек захлопали. Гребенщиков взял гитару, сел на стул.


* * *

По полу катались пустые бутылки. Слушатели курили, сбрасывая пепел на ковер, выстукивали ритм. Гребенщиков пел:

И я видел чудеса обеих столиц

Святых без рук и женщин без лиц

Все ангелы в запое, я не помню, кто где

Все рокеры в жопе, а джазмены в пизде!

Гребенщиков вскочил со стула и со всей силы ударил гитарой о пол. Она с треском разломалась, визгнули порвавшиеся струны.

– Ты что, Боб, вообще? – крикнул Джон. – Это ж «Кремона», она знаешь, сколько стоит?

Кто-то сунул Гребенщикову бутылку портвейна, он присосался к ней, допил, вышел из комнаты.

– Концерт окончен, – сказал Джон. – Просьба расходиться по домам – но не все сразу, маленькими группами. Сами понимаете…

7 апреля, понедельник

Король сидел, скрестив ноги, на стуле у стола участкового – высокий, стриженный налысо, в синих спортивных штанах, черных узконосых ботинках и коричневой куртке «под кожу». В верхней челюсти у него не хватало зуба. На среднем пальце правой руки была надета желтая «печатка» с буквой «В», на пальцах были вытатуированы цифры: «1», «9», «6», «2». Король глядел на участкового уверенно и нагло.

– …То есть ты утверждаешь, что никогда никого не принуждал к половой связи? – спросил участковый.

– А зачем мне принуждать? – Король осклабился. – Бабы на меня сами лезут. У меня конец здоровый. – Он несильно хлопнул себя ладонью между ног. Сидящие на стульях у стены Сергей и Юра хмуро посмотрели друг на друга.

– А что насчет Бедуленко? Знаешь такую? Она на тебя тоже сама полезла?

– Ну да. Это – мандавошка еще та. Ее весь Рабочий уже протянул… Можете передать ей привет от трех лиц – от хуя и яиц.

Сергей встал и резко ударил его в грудь кулаком. Король упал вместе со стулом, отлетел в угол кабинета.

– Э, ты чё, охуел? Я, бля, докладную напишу!

– Я тебе напишу. Ты здесь выкобениваться не будешь.

Король встал, поднял стул, сел.

– И Ирина Гришковская тоже сама на тебя полезла, да? – спросил участковый.

– Такую не знаю.

– А если подумать?

– Сказал – не знаю, значит, не знаю.

– А если очную ставку с ней, а?

Король сморщил лоб, заерзал на стуле.

– Что вы мне вешаете, а? Что вам надо?

– Где ты был вечером в субботу, двадцать девятого марта?

Король хмыкнул.

– Я не помню, что было вчера, а неделю назад – тем более…

– А ты постарайся, – сказал Юра. – Пошевели мозгами, может, и вспомнишь. – Он в упор посмотрел на Короля.


* * *

– А где твой «железный конь»? – спросил Сергей. Он и Юра вышли на крыльцо опорного.

– В гараже. Свечи надо поменять.

– А на выходных ты что делал? Чего не поменял?

Они шли к остановке. Школьники убирали улицу: девочки разметали вениками пыль по тротуару, пацаны скребками отковыривали от асфальта корку грязи, сгребали в кучи. Вдоль тротуара ехал трактор с прицепом, за ним, шатаясь, шел мужик с беломориной в зубах. Он лопатой забрасывал кучи в прицеп трактора, просыпая большую часть. Две учительницы болтали друг с другом, не обращая внимания на учеников. К ним подошла завуч по внешкольной работе, стала отчитывать.

– Что это они убирают сегодня, а? – сказал Сергей. – По пятницам вроде уборка…

– Может, Слюньков приезжает…

– …Как бы его посадить на трое суток по сто девятнадцатой…

– И что?

– Как – что? Раскололи бы, как не хер делать…

– Не получится. Нет оснований. Я статью эту помню наизусть. Три основания. Когда лицо застигнуто при совершении преступления или непосредственно после его совершения – раз. Когда очевидцы прямо укажут на данное лицо, как на совершившее преступление – два. Когда на подозреваемом или его одежде, при нем или в его жилище будут обнаружены явные следы преступле…

– Все это говно, ты понял? Я сам все это учил… Здесь тебе не институт, ты понял? Здесь все по-настоящему. Найдем, как этого гондона посадить, не сцы…


* * *

Юра вышел из здания прокуратуры, повернул налево, пошел по Валу Красной Звезды. Внизу притормаживали перед поворотом на мост машины и троллейбусы. За рекой тянулись серые микрорайоны однотипных панельных домов, над ними торчали трубы «Химволокно». Дым из труб расплывался по низкому серому небу.

На Советской площади старшеклассники в плащах защитного цвета, с автоматами, стояли на «вахте памяти» у Вечного огня. Дрожали на ветру язычки пламени. Разводящий курил, спрятавшись за постамент скульптуры «крылатой женщины». Парень и девушка – часовые – играли в слова:

– …Триппер…

– …Розетка…

– …Аборт…

– …Телескоп…

– …Пидарас…

– …Сортир…

Юра обогнул Вечный огонь, постамент, свернул на Аллею славы с портретами героев на бетонных столбах.

Юра остановился у афиш кинотеатра «Чырвоная зорка» – «Сегодня», «Детям», «Скоро». «Ошибка молодости» (Югославия, кроме детей до 16 лет. Мелодрама о любви двух молодых людей, преодолевающих любые препятствия ради того, чтобы только быть вместе). На холсте, заштопанном в двух местах, были нарисованы лица парня и девушки. Один из швов оказался на щеке парня.

– Здравствуйте…

Юра обернулся. Сзади стояла Оля – в джинсах, красной куртке, с сумкой на плече.

– Здравствуй.

– Вы меня помните?

– Да, конечно…

– Я подумала, может быть, не узнали… Вы как-то так посмотрели… Наверно, каждый день допрашиваете столько людей…

– Нет, я тебя запомнил. И сразу узнал…

– Нашли уже убийцу Смирновой?

Юра покачал головой.

– А я вот в кино хотела сходить после занятий – а билетов нет. – Она улыбнулась, пожав плечами. – А вы тоже хотели в кино?

– Нет, я просто подошел посмотреть, что идет… Я такие фильмы не люблю…

– А какие вы любите?


* * *

Оля и Юра сидели за столиком в коктейль-баре «Снежинка». Оля пила через соломинку молочный коктейль, Юра – кофе. Гудел, взбивая коктейль, миксер «Воронеж».

– …Ничего не изменилось. – Юра сделал глоток, поставил чашку на столик, засыпанный крошками пирожного. – Я здесь со школы не был. А в школе часто ходили – после уроков, пить коктейль. Деньги, которые на обеды давали, не сдавали, а сюда… Класса до седьмого. Потом уже стало неинтересно – коктейль. – Юра хмыкнул.

Оля молча кивнула.

– Я здесь недалеко учился, в третьей школе, знаешь?

– Да, слышала. Английская спецшкола?

– Да… А жили мы на Пионерской, дом почти рядом с «Родиной». В одной комнате – мы с родителями, а в другой – женщина, экономист. С фабрики художественных изделий. Потом папе дали квартиру на Фатина, я в десятом классе учился… Последнюю четверть ездил оттуда, а летом поступил в универ и уехал в Минск…

– А почему вы пошли на юрфак?

Юра пожал плечами, отпил кофе.

– Нравилось. Давно, еще в школе, решил, что хочу стать следователем… Фильмов насмотрелся…

Оля допила коктейль. Раздался булькающий звук. Оля смущенно улыбнулась, посмотрела на Юру. Он улыбнулся ей.

8 апреля, вторник

– …Кричали, ругались матом, чуть не в драку лезли, – сказал участковый.

– Что, и баба, и дед? – спросил Юра.

– Да, оба.

– Дед, что – вышел из запоя? – Сергей хмыкнул.

– Наверно. И с бодунища был не в духе… Не, все это херня – не первый раз такое. Хуже всего, что все бесполезно… Перерыли всю хату – и ничего такого, за что зацепиться…

– Ладно, – сказал Сергей. – Пойдем, побазарим с клиентом.

Сергей и Юра зашли в соседнюю комнату. Король сидел на стуле, откинувшись к спинке и вытянув ноги в тех же самых туфлях, что в прошлый раз.

– Не, я не пойму, что вы меня лечите? – Он посмотрел на следователей снизу вверх. – Я сказал уже, что ничего не знаю… Что с того, что оттянул по малолетке год? Теперь надо всю хуйню на меня повесить?

Окно комнаты выходило на облезлую стену двухэтажного дома. На стене были нацарапаны надписи: «AC/DC», «HMR», «Accept», «Быра – урод».

– Успокойся и отвечай на вопросы, – сказал Юра. – Где ты был вечером в субботу, двадцать девятого марта?

– Я сказал уже… Не помню. Давно было… – Он нагло улыбнулся. – Ну, и что вы мне сделаете, а? У вас ведь нету ничего, вот вы и тянете кота за яйца. Зря. Я еще на малолетке говорил – меня менты расколют, когда я срать сяду. И то…

Сергей и Юра достали сигареты, закурили. Король посмотрел на них, поерзал на стуле, побарабанил пальцами по столу, покрутил головой. Он вынул из кармана пачку «Астры», достал сигарету, сунул в рот.

– Курить нельзя, – сказал Сергей.

– Вам можно, а мне нет?

– Да, нам – можно, тебе – нет.

Король покачал головой, засунул сигареты в карман. Юра и Сергей молча курили.

– Что, все уже? – спросил Король.

– Нет, не все, – ответил Юра.

– Ну, вы это… Спрашивайте или что… Зачем меня вообще сюда позвали? Мне что, больше делать нечего? Сиди тут, как дурной…

– А тебя никто сидеть не заставляет. – Сергей посмотрел на Короля, потушил сигарету о подоконник, бросил бычок в банку. – Сознайся – и поедешь в КПЗ.

– Не, вы приморили, бля… Я триста раз сказал: я эту бабу в глаза не видел. Я здесь не при делах, вы поняли? – Он резко поднялся со стула. Стул упал, ударился о пол. – Кто вы вообще такие? Хули вы доколупались? Я спрашиваю: хули вы доколупались? Я, бля, Горбачеву напишу, что ко мне вонючие менты доколупались, бабу мертвую на меня хотят повесить… Я ее не убивал, вы поняли?! Я, бля, честный человек, никому подлян не делал, а они, бля, доебались… Вас посадят, поняли? Посадят! И потом вы знаете, что будет? Все на зоне будут знать, кто вы такие, все узнают, что менты… И вас будут там на постоянке… – Он подвигал кулаками у бедер. – Все, у кого встанет. Дырку так растянут – «КамАЗ» можно будет загонять…

Сергей замахнулся на Короля, опустил руку.

– Ну-ка быстро, поднял стул и сел.

Король поднял стул, сел.

– Все, успокоился? – спросил Юра. – Никто тебе ничего не вешает. Скажи нам, где ты был тем вечером, подтверди – и все, ты свободен.


* * *

Сергей и Юра сидели за столом. Стул, на котором сидел Король, был отодвинут к стене. На столе стояла открытая бутылка «Столичной», две рюмки, лежал нарезанный на бумаге зельц и черный хлеб. Сергей взял бутылку, разлил остаток по рюмкам, сказал:

– Ну, будем.

Парни чокнулись, выпили. Юра взял кусок хлеба, начал жевать. Сергей достал из пачки сигарету, закурил.

– Я его расколю, ты понял… – сказал он. – Я не я буду, если я этого гондона не расколю. Он у меня на коленях поползает… – Он сделал затяжку, выпустил дым. – Я тебе знаешь что скажу, Юрка? Ты будь пожестче. Если хочешь стать хорошим следователем, надо быть пожестче… Они такого, как ты, интеллигента не боятся. С ними надо по-другому. И по голове настучать, когда надо. Ты меня послушай, я плохого не скажу. Я четыре года в следственном отделе. Видел уже всё. А юрфак ты свой забудь… Я тоже там учился, только что на заочном. А не один хер? Диплом же одинаковый, у меня на дипломе нигде не написано, что заочно. Ты хоть тридцать лет учись… Я с тобой как со своим пацаном, я не хочу, чтобы ты был как этот, бля, клоун, как его?.. Ну, ты понял – Шимчук! Ни одного нормального дела. Только в бумагах копается, прокурорские проверки там… Ты только после института – и то же самое делаешь, что и он – стаж тридцать лет…

Сергей дотянулся рукой до батареи, потрогал ее.

– Бля, еле-еле греет. А у вас еще не отключили?

– Нет пока.

– У нас тоже, слава богу, нет, но греет слабо. А у меня ж малый… Приходится обогреватель держать постоянно. Энергии большой расход…

В углу на стене болботало радио:

– …Встречаясь с трудящимися Волжского автомобильного завода в Тольятти, Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев подчеркнул важность перестройки и ускорения как основного курса Коммунистической партии Советского Союза. Он также ознакомился с альбомом перспективных разработок АвтоВАЗа и сказал: «Мое самое главное пожелание: ВАЗ должен стать законодателем в автостроении в мире».

9 апреля, среда

Напротив пивбара, у забора частного дома, трепались между собой несколько алкашей, среди них – Король. Подъехали на мотоцикле Сергей и Юра. Алкаши замолчали, поглядели на них.

Следователи слезли с мотоцикла, подошли к Королю. Он улыбнулся во весь рот.

– Ну, вы, бля, даете… Как Шарапов и Жеглов – и тут нашли… Постоять нельзя, с друганами побазарить… Или – можно?

Сергей хмуро посмотрел на алкашей.

– Вы – быстро урыли отсюда. А с тобой поговорим.

Алкаши не спеша побрели к остановке. Король достал из кармана помятую пачку «Астры», протянул Сергею и Юре. Сергей покачал головой. Король достал сигарету, нашел в кармане спички, закурил.

– Пора уже колоться, – сказал Сергей. – Тебе же лучше будет. Добровольное признание, туда-сюда… А мы тебя отблагодарим – не будем особо базарить, по какой ты статье… Так и жопа сохранится, хотя бы в КПЗ.

– А чего это тебя моя жопа волнует? А, начальник? – Король улыбнулся, выпустил дым. – Что, может, нравится? Засадить в нее хочешь? А вот и обломаешься. Я в жопу не даю. Могу только в рот, если хочешь…

Сергей ударил Короля кулаком в живот. Тот уронил сигарету, сделал шаг назад.

– Зря ты это, начальник… Сегодня ты меня, а завтра, может, я тебе…

– Ты еще поговори мне…

Король молча вынул из пачки еще одну сигарету.

10 апреля, четверг

На кинотеатре «Родина», под буквами «Сегодня», висела афиша фильма «Проверка на дорогах». С нее смотрел грустными глазами дядька в фашистской пилотке и с немецким автоматом в руке.

Юра курил, прогуливаясь между колоннами. По небу плыли серые облака. У магазина «Букинист» стояли дед в бежевом плаще и мальчик в синей куртке.

Подошла Оля, остановилась, улыбнулась.

– Привет.

– Привет.

Юра выбросил бычок в урну. Оля поглядела на афишу.

– Про войну? А давай не пойдем его смотреть…

– Ну, это не совсем обычный фильм про войну… Его долго не выпускали на экран. Пятнадцать лет…

– Все равно не хочется про войну. Столько уже про нее смотрела… Давай лучше просто погуляем.

– Хорошо.

Они перешли улицу.

– Мой любимый магазин. – Юра кивнул на «Букинист». – Там можно найти то, чего в других книжных нет.

– А я не очень люблю читать, – сказала Оля. – Раньше любила, класса до пятого, до шестого. У нас даже соревнование было – ну, не соревнование, а пришла библиотекарь в класс и сказала, кто больше всех книг брал за учебный год. Больше всех – Шебеко, отличница, а я была на втором месте… А потом, когда начали много задавать читать по литературе, как-то разонравилось…

– А вот моя школа. – Юра показал рукой на серое трехэтажное здание в глубине за забором. – Я тебе рассказывал… А за ней, во дворах, и дом, где мы жили…

Оля кивнула.

– А почему ты не остался в Минске после универа?

– Распределение такое. Повезло, что было место в своем городе. А то бы мог попасть куда-нибудь в дыру…

– А мне нравится Минск. Я там, правда, только раз была. Еще в школе – с классом ездили в Хатынь. Красивый город… Дома такие…

– А я в Хатыни ни разу не был…

– …Не знаю, может, я такая бесчувственная… Но в Хатыни мне как-то… Ну, все равно, что ли, было… Колокола звонят, вроде жалостно так… Знаю, что деревню сожгли, столько людей погибло, а я не чувствую, что мне их жалко или грустно даже. Я про другое думала все время. Про то, чтобы поступить в Минск учиться, уехать туда…

– А почему не поступала?

Оля пожимает плечами.

– Мама отговорила. Говорит – как ты поедешь одна, в чужой город? Поступай лучше здесь, живи дома… Я поступала в «машинку» – не поступила. Пошла вот в строительный техникум…

– Нравится?

– Нет. Но надо же было куда-то идти…


* * *

Оля и Юра вышли на Советскую площадь. Из-за облаков выглядывало солнце, освещая спальные районы за Днепром, заводские корпуса и трубы, краны в речном порту, незастроенный кусок берега с тусклой прошлогодней травой.

– Отсюда виден мой дом, – сказал Юра. – Вон тот, четвертый слева от железнодорожного моста…

– Серый или голубоватый?

– Серый.

– А как тот район называется.

– Никак. Называют – Фатина, по названию улицы…

– А кто такой Фатин?

– Герой войны.

– А мой отсюда не видно, конечно. Там он, далеко, за заводом Куйбышева… Но все равно я не люблю свой дом и свой район… И не хотела бы там жить. Давно просила маму: давай обменяем квартиру на другой район. Но она сначала только улыбалась – пока я была еще маленькая. Потом стала психовать…

– А кто она у тебя? Кем работает?

– Бухгалтером. На желатиновом заводе – ну, который все зовут «клей-завод». Там раньше клей делали, а теперь – желатин…

– А отец?

– Он от нас ушел много лет назад. Уехал в другой город. Я его давно не видела… И не хочу – раз он сам не хочет…

Солнце спряталось. Задрожали на ветру языки Вечного огня.

– Я стояла здесь на вахте памяти, – сказала Оля. – В девятом классе. Целую неделю – вместо школы. Обедать нас водили в кафе «Молодежное»… Учителя к нам сами приезжали, объясняли все уроки… Сейчас уже, видишь, нет никого – кажется, только до шести часов или до семи… Сколько помню, столько музей ремонтируют. – Оля показала на трехэтажное здание на другом конце площади. – Мы с мамой ходили, когда мне лет восемь было или девять, а потом он закрылся сразу, и все. А еще жалко, что аттракционы из парка убрали туда, к ДК «Химволокно». Там намного лучше было – особенно «чертово колесо», потому что и так высоко, а еще на холме… Я боялась всегда кататься, но все равно ходила… Заставляла себя…

11 апреля, пятница

– Дела наши, в общем, херовые, – сказал Сергей, здороваясь с Юрой за руку. Они шли по полутемному коридору прокуратуры.

– Что, Король не колется? Ну, это меня не удивляет… Или что-то новое?

– Что-то новое. У него, оказывается, алиби…

– Какое еще алиби?

– Обыкновенное. Утром доставили на допрос сюда – думали, может, лучше получится давлянуть, чем в опорном. А он – довольный такой, лыбу давит… Начал допрос – а он все лыбится. И говорит – по типу, между прочим: а я вспомнил, что я делал в ту субботу. На работе был – как раз устроился. Слесарем, на «Сантехзаготовки». Я сразу думаю – гонит. Звоню на завод, в отдел кадров. Точно, устроился, два дня поработал – пятницу и «черную» субботу, как раз – вторая смена. Потом спер с такими же говнюками электромотор. В обед, в субботу…

– Откуда там электромотор? На «Сантехзаготовках»…

– А я откуда знаю? Это начальник отдела кадров сказала. Короче, милицию не вызывали, пришел начальник цеха… В общем, держали их там до часу ночи – пока не признались, где они его спрятали. Раскололись – и им всем потом пинка под жопу…

– И где сейчас он?

– В следственном отделе. Все, надо отпускать…

Юра и Сергей зашли в следственный отдел. Морда Короля расплылась в улыбке.

– Ну, что я говорил вам? Нельзя сосать два хуя сразу – рот порвешь… Доколупались ни за хуй, как будто я вам мальчик… Ну, ладно, все это – херня, не сцыте. Сегодня вам не повезло, а завтра…

– Все, свободен, – сказал Сергей.

Король встал со стула.

– Ну, давайте…

Он вышел, захлопнул дверь.

– Я б его удавил, гондона, – сказал Сергей. – Чмо сраное…

– Ладно, успокойся ты. Давай лучше думать, что делать теперь… Где Сергеич, не знаешь? Что там сообщили со станции насчет поездов? От них никогда ничего не добьешься, сколько раз уже посылали запрос… И надо опросить повторно частный сектор – вдруг кто-то все же что-нибудь видел…

– Херня это все. Ничего не будет. Еще один «висяк»…

– Не факт. Мы не разработали еще всех версий…

– Иди ты со своими версиями в жопу… Ты первый год работаешь, а я уже четыре. И я могу тебе сказать конкретно: дела такие очень редко раскрываются, если не по горячим… Так что, бля, опять не будет премии…

12 апреля, суббота

Юра сидел на диване в своей комнате, курил. Играл King Crimson, альбом «Larks’ Tongs in Aspic». Юра сделал затяжку, поднялся с дивана, подошел к окну, посмотрел на пасмурное небо, дома, кусок берега реки и железнодорожный мост. По мосту катился товарный состав – черные и желтоватые цистерны вперемежку.

Юра потушил в пепельнице сигарету, подошел к бобиннику, нажал на «стоп», включил приемник «Океан-214», покрутил ручку настройки волны.

– …Вы слушаете «Голос Америки». Советские войска продолжают ожесточенные бои за город Хост, находящийся на юго-востоке страны, в провинции Пактия, в тридцати километрах от пакистанской границы. Город уже несколько лет находится в осаде. Аэродром Хоста служит базой…

В прихожей зазвонил телефон – один звонок за другим: межгород. Юра подошел, взял трубку.

– Алло, – сказал голос девушки.

– Алло. Привет, Анюта. Что ты так неуверенно?

– Привет… А я всегда, когда тебе звоню, путаю ваши голоса – твой и твоего отца… По-моему, похожи…

– А по-моему, совсем нет…

– Ну вот, опять ты мне противоречишь… Две недели не виделись, и…

– Да нет, все нормально…

– Когда приедешь? На следующие выходные?

– Не знаю… Наверно…

– А что такое? И вообще, какой-то ты невеселый…

– Да нет особых причин веселиться. Расследование – в тупике, погода говняная…

– Давай только без таких слов. Ты знаешь, я не люблю… И вообще, я тебе говорила, что не надо идти в прокуратуру…

– А куда мне было идти?

– Ну, хотя бы в суд, как я. У тебя ведь возможностей было много – один из лучших студентов потока. Поговорил бы с Терентьевым, с Хрусталевичем… Они б помогли, пристроили… Никто тебя не заставлял возвращаться в свою дыру. В крайнем случае, мой папа готов был помочь. Это все ты – нет, нет, не хочу…

– Ладно, давай не будем про это…

– Да, да, да… «Разговор на эту тему портит нервную систему»… А сегодня, кстати, знаменательный день… Помнишь, какой?

– День космонавтики?

– Ты что, издеваешься? Неужели не помнишь? Ровно три года назад…

– Да, помню, конечно. Это я так, притворился…

– Ничего ты не притворился. Просто забыл. А я помню все. Мы встретились у памятника Калинину – я назначила там специально, потому что рядом с домом – чтобы если что не так, пойти домой, смотреть «Шерлока Холмса»… Но все было, как надо. Ты подарил цветы. Три розы. И мы пошли в парк Челюскинцев… Не понимаю, как ты мог забыть…

– Ничего я не забыл. Мы еще катались на «Супер-Восемь»… И ты пищала и боялась выронить цветы…

13 апреля, воскресенье

Юра подошел к двухэтажному серому зданию. Рядом с входом висела табличка: «Профессионально-техническое училище № 70 химиков». За училищем торчала девятиэтажная коробка общежития.

Юра поднялся на крыльцо. У двери ждал Саша в черной кожаной куртке, джинсах и кроссовках «Адидас». На плече у него висел чехол с электрогитарой. Парни поздоровались за руку, зашли внутрь. Саша кивнул сторожу – деду в пиджаке с орденскими колодками.

– Мы – к завклубом, как обычно…

Дед еще раз кивнул. Парни начали подниматься по лестнице.

– Видел, я «кроссы» себе взял? – спросил Саша. – Московский «Адидас», лицензионный. Какая-то там фабрика стала выпускать. Игорь – клавишник, ну, с которым я в «Днепре» играю, – ездил к родственникам, ну и записался в очередь за ними. Но пока он достоялся, размеры все закончились, пришлось брать сорок первый. А у него – сорок шестой. Зато мне – как раз. Вот он и сдал их мне за семьдесят.


* * *

В тесной каморке шла репетиция группы. Музыкантов было четверо: Саша-гитарист, басист, барабанщик и вокалист. Юра сидел в углу у стены между старыми усилителями и колонками. Вокалист в синей майке с надписью «Футбол» и силуэтами двух игроков орал в микрофон:


Уходи отсюда, здесь не музей!

Здесь побывали толпы людей,

Уходи отсюда, здесь не музей,

Здесь побывали толпы блядей!

Песня закончилась. Саша глянул на Юру.

– Ну, что скажешь?

– По-моему, классно. Жалко только, что все это – партизанщина. Открыто играть такое вы нигде не сможете… Не дадут…

– Ты – пессимист. Не хочешь верить, что что-то меняется. Скоро все будет можно… Ну, не все, но многое… И тогда я брошу свой сраный ресторанный бэнд и буду играть только с чуваками…

– «Металл» уже разрешили, – сказал басист, волосатый парень в майке с набитыми трафаретом буквами «AC/DC». – Мне говорили, что в Москве уже группа есть – снимают «Айрон Мэйден» один в один, только по-русски. Причем филармоническая группа, не любительская. Вроде, должны к нам приехать летом…

– Ну что, сыграем «Дядю Степу»? – спросил Саша.

– О'кей, погнали, – сказал в микрофон вокалист.

Барабанщик отстучал палочками три удара, вступили остальные. Вокалист заорал:


Он шагает по району!

От двора и до двора!

И опять на нем погоны!

С пистолетом кобура!


Он с кокардой на фуражке,

Он в шинели под ремнем,

Герб страны блестит на пряжке —

Дядя Степа – ментальон!


* * *

Гитары стояли, прислоненные к стенам. Музыканты и Юра сидели на стульях вокруг табурета барабанщика. На табурете стояли две бутылки портвейна «777» и несколько разномастных стаканов и чашек.

– Вы автору текста как, заплатили? – спросил, улыбаясь, Юра. – В смысле, «Дяди Степы»…

– Ага. – Вокалист кивнул. – Отправили бандеролью бутылку портвейна. Ему деньги не нужны. Он и так уже миллионер…

– Ну, он, может, и нет, а вот Антонов – точно. – Саша взял стакан, сделал глоток. – Говорят, что у него на сберкнижке – полтора миллиона рублей…

– Кто говорит? – спросил барабанщик.

– У Сэма в Москве живет тетка, а ее муж – какой-то там хрен в «Союзконцерте». Вот он говорил…

– Гонит он. – Барабанщик тряхнул волосатой головой. – Не может быть такого. Ни у кого в Союзе таких денег нет. Даже у Горбачева…

– Ты-то откуда знаешь? – спросил Саша. – Особенно про Горбачева…

Барабанщик пожал плечами.

– Ладно, давайте лучше выпьем, – предложил Саша. – За будущее рок-музыки в СССР.

Парни чокнулись, выпили.

– Шура у нас, можно сказать, потомственный музыкант, – сказал Саша, кивая на барабанщика. – Его дядя еще в начале семидесятых играл в группе. Он тогда в «машинке» учился, и там сделали «бэнд». Типа, художественная самодеятельность. «Снимали» «Лед Зеппелин», «Дип Перпл» – причем целыми альбомами. А в свободное время бухали, пользовали студенток. Потом про их эту малину узнали – «бэнд» разогнали, а в газете напечатали фельетон: типа, советские студенты, а ведут буржуазный образ жизни…

– А начальство училища про твою деятельность здесь знает? – спросил Юра у Шуры. – В смысле, про репетиции…

– А никто не вникает особо. Они знают, что я как завклубом веду вокально-инструментальный ансамбль. И он имеет право репетировать в любые дни – хоть в будние, хоть в выходные…

– А он на самом деле существует – ну, ансамбль?

Шура мотнул головой.

– «Пэтэушникам» ансамбль до лампочки. Мои функции завклуба в общем сводятся к тому, чтобы устроить дискотеку раз в две-три недели. Я специально записал для них музона – Челентано, Тото Кутуньо, «Оттаван», «Рикки энд Повери». Пролетариат тащится…

14 апреля, понедельник

– Ну, вы даете, хлопцы… – сказал Сергеич. Юра и Сергей стояли у его стола. – Стоит взять отгул – и сразу все заглохло. Как дети… Сами, что ли, позвонить на станцию не можете?

– Звонили, – сказал Юра. – Там сказали, что отправят письменный ответ…

– Я им отправлю… Бюрократы недоделанные… Сейчас закончим – сразу позвоню. Так, значится, что мы имеем?

– Почти что ничего, – ответил Сергей. – Вот Королев отпал. Других таких подозреваемых нет – ну, из тех, кто был замешан в изнасилованиях. Связи разрабатывать мы прекратили – вероятность, что знакомый, малая…

– Значится, вы что хотите мне сказать? Что дело надо списывать в архив, так, что ли? Или нет? Не, вы как дети малые! Вас что, в институте не учили? Работаете, что ли, первый день? Раз нет концов, значит, ищите! Вы поймите, хлопцы, это проще всего – сказать, что сделали все, что могли, и все. Расписаться в собственном бессилии. Все, концы в воду, дело – «висяк»… Вы ж молодые еще, мозги свежие должны быть. Надо подумать, здесь покопаться, там… Это не то, что я, старый хрыч…

– Да, старость – не радость, – сказал Шимчук за соседним столом. – Ус ё ёсть: работа – ёсть, деньги – ёсть, только хрен не устаёть. – Он улыбнулся во весь рот.

Сергеич замахал на него руками, поглядел на Юру.

– И когда ты постригешься, а? Две недели назад обещал… Только еще больше зарос.


* * *

По обе стороны путепровода шла индустриальная зона: трубы и корпуса химзавода, мелких заводов и фабрик, железная дорога с грузовыми составами, кучи старых покрышек за забором регенератного завода и горы костей во дворе «клей-завода». По костям бегали несколько пацанов, пытаясь попасть палками по большим серым крысам.

Юра проехал на «Урале» по путепроводу, мимо одноэтажного облезлого здания бани, троллейбусного парка. Впереди показались пятиэтажки Рабочего поселка. На крыше одной был установлен лозунг «Слава КПСС».

Юра подъехал к остановке троллейбуса, остановился. Под навесом столпились несколько пацанов, шла какая-то возня. Юра въехал на тротуар, слез с мотоцикла, поставил его на подставку, подошел к пацанам.

– Э, ребята, что такое?

Двое повернулись.

– А тебе что надо? Иди отсюда… – начал один, но второй схватил его за руку – Половчук.

– Он – мент, – негромко сказал он.

Пацаны расступились. На скамейке сидел длинноволосый парень в кожаной куртке, на запястье левой руки – браслет из кожзаменителя с заклепками. Его волосы с одной стороны были неровно обрезаны. Несколько прядей валялось под скамейкой, среди бычков, пивных пробок и засохших слюней.

– Что происходит? – спросил Юра.

Длинноволосый молчал, смотрел себе под ноги. Один из пацанов спрятал в карман складной нож.

– Еще раз спрашиваю: что происходит?

– Ничего, – сказал Половчук. – Постригли трохи этого. Нельзя ходить с такими волосами…

– Что значит – нельзя?

Ответили сразу несколько пацанов:

– Как баба…

– Нормальные пацаны так не ходят…

– Пидарас…

– Сам ты пидарас, – сказал длинноволосый, злобно глянув на пацанов.

Один замахнулся на него. Юра схватил его за руку.

– Э, руки убери… Кому сказал… Мы ничего не делали… Убери!

– Бурый, не дергайся, – сказал Половчук. – Я ж сказал – это мент.

– Не мент, а следователь, – поправил Юра.

– Ну, тем более… Руку убрал, а то…

Юра резко дернул пацана на себя, отпустил, ударил в грудь. Пацан отлетел метра на три, с громким стуком упал на асфальт.

– Кто еще хочет? – спросил Юра.

Пацаны молчали, глядя в сторону.

– Еще раз увижу, что пристаете ни за что к людям…

– Вы, милиция, сами должны этих… – Половчук кивнул на длинноволосого. – Что это за такое?

– Ты не объясняй, что нам делать, понял?

Пацаны ушли. Юра посмотрел на длинноволосого.

– Спасибо, – сказал тот. – Тупой здесь район, колхозный. Я к другу приезжал… У нас, в центре, немного попроще, но все равно все смотрят… Некоторые доколупываются. Но чтобы так… – Он подфутболил прядь обрезанных волос. – Что теперь, блин, делать? Может, как-нибудь можно подровнять…

– Я не знал, что у нас уже есть «металлисты», – сказал Юра.

– Есть, но мало. Человек пять на весь город – представляете? В Москве или даже в Минске – там сотни. А у нас… Нет, я не говорю про тех, кто там на стенах пишет «эй-си-ди-си», не зная вообще, что это такое… Ну, я пойду – троллейбус… Спасибо вам еще раз…

Длинноволосый поднялся, побежал к подъехавшему к остановке старому двухдверному троллейбусу серого цвета, с синей полосой на боку и номером «73».


* * *

Темнело. Юра съехал с переезда в лесополосу, остановился, слез с мотоцикла. Юра пошел по тропинке в сторону от места преступления.

К двум растущим рядом березам был приделан самодельный турник. Парень в одной майке сделал на нем «подъем с переворотом», спрыгнул вниз, подошел к самодельной «груше», укрепленной на соседнем дереве, – набитому чем-то дерматиновому мешку. Парень начал молотить по «груше», не обращая внимания на Юру.

Из высокого стога сена рядом с лесополосой доносился шум. Юра выглянул из-за дерева. Прислонившись к стогу, трахались парень и девушка. Видна была его белая задница, спущенные вниз штаны с болтающимся ремнем, ее задранная юбка, стянутые вниз черные колготки и трусы. Девушка, заметив Юру, показала ему язык.


* * *

Юра постучал в дверь деревянного дома, покрашенного в «цвет морской волны». Открыла женщина лет тридцати. Рядом с ней, держась за подол ее зеленого халата, стоял ребенок. За ее спиной, на кухне, у стола сидел мужчина. На столе стояли миски, кастрюли, бутылка пива.

Юра вынул из кармана, показал «корочку».

– Добрый вечер, извините за беспокойство. Я расследую дело… Вы не можете ответить на несколько вопросов?

– Вы зайдите, зайдите.

Юра зашел, сказал мужчине:

– Добрый вечер.

Мужчина кивнул, подняв голову от миски с борщом.

– Меня зовут Юрий Павлов, я – следователь прокуратуры Центрального района. А вас как зовут?

– Гриша… Григорий…

– Таня…

– Вы не помните случайно вечер двадцать девятого марта? Это была суббота. Может, видели кого-нибудь здесь поблизости – поздно вечером, в одиннадцать, полдвенадцатого?

Женщина пожала плечами. Мужчина взял стакан, отпил пива.

– Давно уже было… – сказала Таня.

– Не, подожди… А к матке твоей мы когда поехали? В воскресенье?

– Да, в воскресенье.

– А в субботу как раз я работал. Это ж «черная» была суббота. Поздно пришел со второй… В общем… – Гриша посмотрел на Юру. – Была там машина. «ЗИЛ» сто тридцатый. Рядом с лесополосой. Я еще подумал: что ему тут надо ночью?

– А во сколько это было?

– Ну, наверно, в полдвенадцатого. Или в двадцать пять минут… Я в одиннадцать вышел с проходной. Работаю в «Белсантехмонтаж», здесь ходьбы минут двадцать – двадцать пять… Посмотрел еще что за «ЗИЛ» такой, что он тут делает? Потом забыл про него…

– А больше вы тот «ЗИЛ» здесь не видели?

– Не.

– А вы? – Юра посмотрел на Таню.

Она покачала головой. Ребенок, по-прежнему держась за ее халат, не отрываясь, смотрел на Юру.

– Номер, конечно, не запомнили? – спросил Юра у Гриши.

– Даже и не посмотрел. Если б знали, что такое дело…

– А в кабине не было никого?

– Может, кто и был, только не видно – света не было…

– И шума, криков, разговоров – ничего не слышали такого? Может быть, чуть позже?

– Не. Я пришел домой и лег. А на следующий день уехали мы к теще. У меня отгулы, у нее…

15 апреля, вторник

Зазвенел сигнал переезда. Закрылся шлагбаум. Приближался локомотив с красной полосой и зеленые вагоны пассажирского поезда.

Криминалист фотографировал землю у лесополосы – едва различимые следы колес. Юра стоял рядом с ним, курил.

– Да, похоже на сто тридцатый «ЗИЛ»… – сказал криминалист. – Но попробуй разбери через такое время… Вы б еще через год спохватились…


* * *

– …Поезд проходил один – «Ленинград – Одесса», – сказал Сергеич. Юра сидел у его стола. – Бригада машинистов ленинградская. Но нашли его, связались. Только без толку. Ничего не помнит… Ну, оно неудивительно… Ты представь, какой маршрут, сколько этих переездов… Может, если б что-нибудь такое видел, то запомнил бы… Но, опять же, он обязан сообщить обо всех чрезвычайных ситуациях… Значится, порадовать вас мне нечем…

Открылась дверь, зашел Сергей, довольно улыбаясь.

– Есть клиент! Водила с «Сантехзаготовок». Игнатенко.

Сергей взял стул у стола Шимчука, сел, достал пачку «Астры».

– Рассказывай, потом покуришь, – сказал Сергеич.

– Счас всё будет. – Сергей прикурил, сделал затяжку. – Короче, обошел я все шараги, которые поблизу. Начал с ремонтного, потом – «Белсантехмонтаж», потом регенератный, клей-завод. К сторожу, потом – к начальнику гаража. На этих толком мне ничего не сказали. На «Белсантехмонтаже» нет «ЗИЛов» вообще, одни «газоны». На других по документам в ту субботу никто вообще не выезжал. А на «Сантехзаготовках» сторож сразу вспомнил – он тогда был в ночь. Говорит – да, был один водила, на «ЗИЛе» сто тридцатом, поздно вечером приехал – около двенадцати. Вроде был в командировке. И начальник гаража мне то же самое – выезжал один в командировку, на весь день – Чериков, Шклов, куда-то еще. Но по его бумагам вроде как вернулся в десять…

– Ну, в бумагах они пишут, что хотят. – Сергеич махнул рукой. – Если сторож говорит – в двенадцать, значит, так оно и было. Надо вызвать, допросить. Причем срочно… Даже если к преступлению он не причастен, мог там что-то слышать или видеть… Звоните на завод и вызывайте срочно…


* * *

Сергей разломал тефтелю алюминиевой вилкой с погнутыми зубьями. Юра взял с тарелки куриную ножку.

– …Ладно, ерунда, что он в командировке. – Сергей засунул в рот полтефтели, подцепил вилкой несколько макарон-«ракушек». – Завтра разработаем его по полной. Прикинь – здесь все вообще понятно. Водила приезжает из командировки, ставит «ЗИЛ» у лесополосы…

– Допустим. А зачем? По логике, он должен торопиться, чтобы побыстрей домой…

– Хер его знает. Может, он бухнуть решил. Вдруг он алкаш, до дома дотерпеть не мог? Бухнул, тут – баба… А под пьяный глаз…

Юра отодвинул тарелку, размазав по столу каплю красного борща. Он взял стакан компота с плавающим в нем изюмом, отпил.

– У меня жопа чувствует, что это он, – сказал Сергей. – Ты прикинь, я не шучу, я жопой чувствую…

– И что еще ты жопой чувствуешь?

– Что раскроем мы это дело. Главное, с этим хером правильно поговорить…

– Правильно – это как?

Сергей молча взял стакан киселя, откусил от коржика. В столовую зашла секретарша Галя – жопастая, грудастая, в черной юбке и длинной вязаной синей кофте, закрывающей почти всю ее задницу.

– О-о-о, какие люди, и без охраны! – выкрикнул Сергей. – Галина, присаживайся потом к нам, а?

Галя резко отмахнулась рукой.

– Ну, сука… – шепнул Сергей на ухо Юре. – Никак не забудет Восьмое марта.

– А что было Восьмого марта?

– Ну, что было, что было… Хотел раскрутить падлу, а она, сука, дикая… Не дала…

16 апреля, среда

Водила с «Сантехзаготовок» – полный, здоровый, с рыжеватыми волосами – сидел на стуле в кабинете, Сергей – напротив него за столом, Юра – на стуле у стены. Сергей перебирал бумаги. Водила поднес руку ко рту, попытался откусить заусеницу.

– Фамилия, имя, отчество? – сказал Сергей.

– Игнатович… Игорь Васильевич. – Водила говорил медленно, невнятно.

– Год рождения?

– Шестьдесят первый.

– Национальность?

– Белорус…

– Место рождения?

– Дярэуня Заболотье, Чаусского района.

– Образование?

– Училище… На аутокрановщика…

– Семейное положение?

Игнатович не ответил.

– Семейное положение? – переспросил Сергей.

– Не, не понял…

– Ну, женат, не женат, разведен…

– Не женат… – Игнатович тряхнул головой.

– Адрес места жительства?

– …Это, у общаге я…

– Ты мне говори конкретный адрес, понял?

– Улица Челюскинцау, дом сто сорок два… Комната триста двадцать.

– Где ты был в субботу, двадцать девятого марта этого года, можешь вспомнить?

Игнатович молча глянул на Сергея.

– Что, совсем не помнишь?

Игнатович покрутил головой на толстой шее.

– А вот это поможет? – Сергей взял со стола бумажку, сунул ему под нос. – Твой путевой лист.

Игнатович посмотрел на мятую бумажку.

– Пункты назначения – Чериков, Шклов и колхоз имени Ленина Шкловского района. Ты ездил во все?

Игнатович кивнул.

– Что отвозил?

– Сантехнику…

– А конкретнее?

– Батареи. У Шклоу и Чэрикау – на стройку. А у колхоз – там дом секретарю парткома строят…

– Во сколько ты вернулся на завод?

– Не помню. Там написано – у путевом листе.

– Здесь написано – двадцать два ноль-ноль. Почему так поздно?

– Этат – ну, секретарь парткома. Крычау, что не то привез, ездиу звонить на завод, потом прыехау – ладно, разгружай.

– Водкой угостил тебя?

– Где там! – Игнатович махнул рукой. – Мужики у колхозе говорать – и сам не пьёть, и им не даёть…

– Во сколько ты приехал на завод? – спросил Юра. – Как написано в листе – или, может, позже?

– Не, не позже. У сколько написано, у столько и приехау.

– Точно? Ничего не путаешь?

– Не.

– А почему твоя машина стояла у лесополосы? – спросил Сергей. – Там, где ремзавод, переезд и улица Моторная?

Водила начал грызть заусеницы.

– Отвечай на вопрос.

– Я прыехау – и сразу у гараж.

– А если нет? Если ты там стоял? Знаешь, что бывает за дачу ложных показаний?

Игнатович убрал руку ото рта, посмотрел на Сергея, потом на Юру.

– А ты знаешь, что там убили девушку? – Юра подался вперед на стуле, поглядел на руки Игнатовича – толстые сардельки-пальцы в шрамах, черные ободки под ногтями. – Школьницу, семнадцать лет? И рядом с местом преступления видели твою машину?

Водила молча смотрел перед собой.


* * *

Сергей и Юра подъехали на «Урале» к пятиэтажной кирпичной общаге, слезли с мотоцикла. Под окнами сушились на веревках простыни, мужские и женские трусы, ползунки. У входа три девочки лет по восемь играли в «резинку».

На общей кухне в сковороде жарилась мелкая рыба. Воняло прогорклым маслом. Где-то пищал ребенок. Юра постучал в дверь триста двадцатой комнаты. Послышались шаги, открыл невысокого роста худой парень в синих хлопчатобумажных штанах с растянутыми коленями и зеленой майке.

Сергей показал ему «корку». Парень кивнул, сделал шаг назад. Сергей и Юра зашли. На трех железных кроватях как попало валялись шмотки, на полу – бычки, скрученные носки, обрывки газет и бумаги. В углу стояло несколько рядов пустых бутылок: из-под пива, «чернила», водки. На стенах над кроватями висели черно-белые пожелтевшие фотографии футболистов из «Советского спорта», обложки журнала «На экранах Беларусi» с фотографиями актрис.

Парень, отбросив шмотки, сел на одну из кроватей, Сергей – на ободранную табуретку, Юра – на стул.

– Мы расследуем одно дело… – сказал Юра. – И есть подозрение, что сосед ваш, Игнатович, причастен…

– Что, изнасилование?

– А чего ты так решил? – Сергей посмотрел на парня. – Что, есть основания?

– Да нет, я так… пошутил, можно сказать. Игорь – он вообще любитель насчет баб… Так что я б не удивился, если бы какая падла на него заяву накатала… Вы же знаете, какие сейчас бабы суки – сначала даст, потом – заяву. Я б таких давил…

Юра подошел к кровати у окна. Над ней к стене были прилеплены картинки с полуголыми девушками с упаковок колготок.

– Это – его кровать?

Парень кивнул.

– Ты с ним работаешь?

– Нет, я – в цеху, закручиваю гайки. Сейчас – на бюллетене, простыл…

– А зовут тебя как?

– Иван. Юркевич Иван Николаевич…

– А третий в комнате кто?

– Коля. Он тоже водила, как и Игорь… Еще на работе оба.

– Значит, говоришь, баб он водит – Игнатович? – спросил Сергей.

Иван осклабился, показав желтые зубы.

– А кто сейчас не водит? Только те, кому не дают!

– И как часто?

– Ну, у вас и вопросы… Как часто… Как получается… Но он у нас, типа, главный по бабам. Раза два в неделю – так точно.

– Ничего себе… – Сергей присвистнул. – Вроде он не особо красавец…

– А что за разница – красавец, не красавец? За него ж не замуж выходить… Да он вроде и не думает жениться. А конец, я извиняюсь, у него дай бог, вот и ходят бабы…

– И он их прямо здесь, в комнате, при вас?

– Ну, а что такого? Если б была отдельная… А так, живем по трое, так что…

– И не было такого, чтоб он взял какую-нибудь силой?

Иван помолчал, почесал ногтем лоб.

– Не, такого я не помню… Я ж говорю, что бабы сами к нему лезут… Тем более, почти всегда под пьяный глаз. Ну, было пару раз – протянет и потом пинка под жопу, типа, уходи, мне надо спать, на смену завтра. Одна потом подняла хай на всю общагу… Но чтобы насильно – такого при мне не было…

– А баб его знаешь каких-нибудь? – спросил Сергей.

Иван заулыбался.

– А зачем мне их знать? Он привет, протянул – и с концами…

– Хоть откуда они? Есть из этой общаги?

– Есть и из этой, но не только…

– А пьет он много? – Юра кивнул на бутылки в углу.

– Ну так, как все, в общем. Только он же здоровый пацан, может до хрена выпить. Так и получается, что больше, чем я или этот. – Он кивнул на третью кровать. – Но чтоб запои там – такого нет. А выпить вроде ж не запрещено – в свое свободное время, на свои заработанные деньги, разве нет?

– А ты не помнишь, во сколько он вернулся домой в субботу, двадцать девятого марта? – спросил Юра.

Иван опять поскреб лоб, посмотрел под ноги – на половицы с ободранной краской.

– Не, не помню… Хотя… Это ж было не на тех выходных и не на прошлых, да?

– Да, две с половиной недели назад.

– А-а-а… Я как раз собирался домой. После того не ездил, потому и помню. Сейчас на Пасху поеду. В общем, не бухал, лег рано спать – часов в одиннадцать. А Коля еще вечером поехал… И этот, короче, меня разбудил, когда приперся…

– Сколько времени было? – спросил Сергей.

– Часов двенадцать. Или около того…

– Не раньше? – спросил Юра.

– Не, не раньше. Я глянул на часы и говорю ему: хули ты – я извиняюсь – ляпаешь, стучишь? Если приперся поздно, то давай по-тихому, чтоб никого не разбудить…

– А мог он прийти раньше, а разбудить тебя уже потом? – спросил Юра.

– Нет, он еще в ботинках был и в куртке.

– А что он вообще за человек? Что ты о нем можешь сказать?

Юркевич пожал плечами.

– Ну, чем интересовался, увлекался…

Юркевич улыбнулся, растянув тонкие, потрескавшиеся губы.

– Да ничем особо, кроме как это… – он щелкнул себя по шее сбоку. – …И это… – он подвигал руками около бедер.

– Ну а книги он какие-нибудь читал, музыку слушал?

– Киньтесь вы, какие книги? Чтоб Игнат – и книги… Он и газету в руки никогда не берет. Я хоть «Советский спорт», «Физкультурник Беларуси» читаю, а этот вообще…


* * *

– Ну, бугай сраный… – бормотал Сергей. Он и Юра шли по коридору общаги. – Два раза в неделю – новую бабу… И, главно, наебал, что пришел в десять. Я, сука, жопой чувствую – это он…

За закрытой дверью женский голос орал:

– Какая, на хер, премия? Ты всю свою премию пропил…

Юра сказал:

– Что, завидуешь водиле?

– Бля, хоть ты не подкалывай, ладно? Ну, ебарь сраный, готовься… Завтра поговорим…

В конце коридора открылась дверь, на трехколесном велосипеде выехал пацаненок в колготках и майке с волком и зайцем из мультфильма «Ну, погоди!»


* * *

Юра отомкнул дверь ключом, зашел в квартиру. В комнате работал телевизор, шел футбол. Юра, сбросив кроссовки, заглянул в комнату. Отец сидел на диване, на столике перед ним стояла бутылка «Мартовского» пива, стакан, лежали на расстеленной газете сушеные рыбины.

– Какой счет? – спросил Юра.

– Ноль – ноль. Только начался второй. Пива возьми себе в холодильнике… И мне тоже еще одну принеси.

Отец вылил остаток пива в стакан, отпил, начал ножом сдирать с рыбины чешую. Юра зашел с двумя бутылками пива, взял со столика открывалку с ручкой в форме кукиша, содрал с бутылок пробки.

– Как наши играют?

– Неплохо. Был момент у Блохина… А ты что – вот так, из бутылки?

Юра кивнул. Они чокнулись – отец стаканом, Юра – бутылкой.

– Ну, за то, чтоб киевляне взяли кубок, – сказал отец.

Юра кивнул. Оба отпили.

– Как подвигается следствие?

– Медленно. Но подвигается вроде… А у тебя как?

– Как обычно. Что у меня может быть нового?

– Ну, я не знаю…

– Нет, увы… – Отец посмотрел на Юру. – Жизнь проходит, и ты понимаешь, что все как-то не так…

– Скажешь тоже – проходит… В пятьдесят три года. – Юра взял бутылку, сделал глоток, поглядел на экран. Игрок киевлян упустил мяч за боковую линию. Юра покачал головой. Отец отвернулся от экрана к Юре.

– Понимаешь, Юрка, бывают моменты, когда чувствуешь, что ты чего-то важного не сделал… Хотя мог бы… Но не проявил характера…

– И теперь тебе мучительно больно за бесцельно прожитые годы…

– Не ерничай. Это тебе в двадцать три кажется, что все впереди, что все еще можно успеть…

– Не-а, пап. Мне так никогда не казалось. Я даже про это не думал. И теперь не думаю. Просто живу – и все…

– А как ты думаешь, что-нибудь изменится в стране? Ну, вот это все – перестройка, ускорение – это что-нибудь даст?

– Думаю, что все скоро закончится. Со смертью Горбачева…

– Что-что? С чего ты взял, что он умрет? Он же самый молодой в Политбюро… Ему только пятьдесят пять… Это те – да, были старики…

– Старый, молодой – роли не играет. Генсеки не просто так мрут… В этом есть своя закономерность – страна умирает, и генсеки умирают. Андропов пробыл генсеком год и три месяца, Черненко – год и один месяц…

– Значит, по твоей логике, Горбачев должен был бы пробыть одиннадцать месяцев…

– Нет, меньше года нельзя. Поэтому будет промежуточная цифра. Год и два месяца. Скоро уже, десятого мая… – Юра засмеялся, глотнул из бутылки…

– Какие-то вы все циничные – молодое поколение…

– Поколение здесь, пап, ни при чем. Каждый отвечает за себя.

– Да, наверно, ты прав. И дело здесь не в поколении. А в том, как ты живешь, чем занимаешься. Я сижу в своем КБ, ничего не вижу – того, что, например, видишь ты на своей работе. Если б я все это видел, может, тоже по-другому рассуждал бы…

Он одним глотком допил пиво, налил из бутылки еще.

– Бери рыбу, – сказал он Юре.

– Не хочу…

– А я вот как-то пиво только с рыбой…

– Знаешь, наверно, дело все же в поколении. А то, кто где работает, роли не играет…

– Думаешь?.. Нет, ты смотри…

На экране шел замедленный повтор – в штрафной площадке сбили Заварова.

– Чистый пенальти, да? – сказал отец. Юра кивнул.

Игорь Беланов подошел к «точке» с мячом в руках, установил его, отошел назад, разбежался, ударил. Вратарь прыгнул в правый угол. Мяч влетел в ворота прямо по центру. Отец зааплодировал, Юра хлопнул ладонями по коленям.

– Молодец, – сказал отец. – Видел, как пробил? Как из пушки…

– Сильно, но рискованно. По центру бить не надо. Если бы вратарь не прыгнул в угол, мог бы взять. Если так все время будет бить, может когда-нибудь и облажаться…

– Да ладно ты… Радоваться надо, а не критиковать.

– Я и радуюсь. Ну, за то же самое – за Кубок кубков!

Они снова чокнулись.

– Что там у тебя с Аней?

Юра, слегка нахмурившись, пожал плечами.

– Так, как обычно…

– Что-то ты давно не ездил в Минск…

– Съезжу скоро.

– Вы не поругались?

– Нет, с чего ты… Видишь? Расслабились – и сразу гол.

На экране шел повтор: игрок команды-соперника, убежав от защитника к боковому флажку, отдал передачу в штрафную, там ее принял другой футболист и скинул мяч нападающему. Тот ударил в дальний угол. Чанов, растянувшись на газоне, до мяча не дотянулся.

– Ерунда, – сказал отец. – Ну, будет ничья. После три – ноль в первом матче… Главное, чтобы в финале так не расслаблялись…

17 апреля, четверг

– Давай по-хорошему поговорим. – Юра посмотрел на Игнатовича. Водила сидел на стуле в том же кабинете, что и прошлый раз, Юра – за столом, Сергей – на стуле у стены. – Ты сам вообще откуда? Живешь ведь в общаге?

– С Чавус я.

– Закончил училище и остался?

– Не, потом еще в армии быу.

– А какие у тебя вообще планы на жизнь?

Игнатович тупо посмотрел на Юру.

– Ну, что ты хочешь делать в жизни? Жениться там, детей…

Водила покрутил головой.

– А что так? Детей не любишь?

– Не особо.

– А что ты любишь? Выпить?

Игнатович пожал плечами. Он сегодня был в пиджаке – старом, тесноватом, один рукав был подшит вручную.

– Это только он и любит, – злобно сказал Сергей. – Выпить и бабе засадить, да?

Игнатович повернул голову, посмотрел на него.

– Ну, хули ты глядишь? Играешь под придурка, да?

– Што?

– Хуёв сто. Короче, Игнатович, давай договоримся – ты рассказываешь все, как было. Мы точно знаем, что ты в субботу, двадцать девятого, пришел домой не в полодиннадцатого, а в полпервого. И машину в гараж поставил не в десять, а почти что в двенадцать. Нам и сторож подтвердил, и твои соседи по общаге. Так что, если будешь отпираться, будет только хуже. Срок за ложные показания добавится…

– Я никого не забивау, – медленно выговорил Игнатович.

– А что тогда ты делал возле лесополосы? Почему машину там поставил?

Водила молчал. Сергей встал со стула, сделал несколько шагов по кабинету.

– Надавать бы тебе по голове – знал бы, как выкобениваться. – Он замахнулся, Игнатович отстранился, едва не упав со стула. Он посмотрел в пол, потом тихо сказал:

– Я там одному подвез цемент. Два мешка.

– Откуда?

– Со Шклова, с цементного завода.

– Ты хочешь сказать, что поэтому задержался?

Водила кивнул.

– А что ты делал у лесополосы?

– Спидометр накручывау. Чтоб не знау завгаражом – скольки я праехау.

– А почему там? Что, других мест нету?

– А где? – Игнатович пожал плечами.

– И девушку ты там не видел?

– Не.

– И не насиловал?! Не убивал?! – заорал Сергей.

Игнатович уставился в пол.

– Ладно, все, свободен, – сказал Юра.

Игнатович медленно встал, вышел, захлопнул дверь.

– Хули ты его отпустил? – спросил Сергей. – Ты что, вообще?

– Окно надо открыть, смотри, какое солнце… – Юра встал, открыл шпингалеты, первую раму, потом вторую. Оторвалась грязная бумага, вывалились куски ваты вперемешку с мусором и дохлыми мухами. Юра высунулся из окна, посмотрел на машины и троллейбусы на улице внизу, на деревья у Днепра – черные, без листьев, на дырявый купол и обшарпанные стены заброшенной церкви. Он повернулся к Сергею.

– У нас на него нету ничего.

– А левый рейс? Он же сам сейчас тебе признался. Специально, чтоб отвлечь внимание. Ты не гляди, что пиздоватый, дык смешный. Под придурка играет, а сам понимает, что лучше за левый рейс пойти под суд, чем за убийство с изнасилованием…

– Ты что, предлагаешь завести дело за два мешка цемента?

– Ну а что?

– Не знаю… Может, это и не он…

– А кто тогда? Все сходится. Поставил машину, чтоб спидометр накрутить. А тут – баба… Бля, если он сейчас из-за тебя уйдет в бега…

– Да вряд ли, с чего ты взял? Его ж вообще не задерживали ни разу…

– Ну да, в тихом омуте все черти водятся… Давай, защищай его…

– Я его не защищаю. Он – пустое место. Но не верю я, что это он убил. Не верю – и все. Он трус, такой убить не может…

– Очень даже может. Завтра утром вызываем опять и начинаем обрабатывать конкретно…


* * *

В комнате Игнатовича в общаге топтались Юра, Сергей и два мента из районного ОВД. Менты перетряхивали вещи. У стены рядом с дверью стояли понятые – две жопастые девки лет по двадцать пять, одна в светло-синих спортивных штанах и зеленой кофте от спортивного костюма, вторая во фланелевом халате с красными цветами. Юркевич сидел на своей кровати.

– Это – его шмотки? – спросил мент. Юркевич кивнул.

– Все берите, – сказал Сергей, – мало ли… Пусть судмедэксперт посмотрит – вдруг там волосы ее или что-то еще…


* * *

Сергей, Юра и парень лет двадцати семи, здоровый, крупный, в зеленой рубашке с красными полосками, сидели в комнате Игнатовича.

– …В пятницу вечером я домой ездил… Ну, к родителям… В Хотимск. Меня не было тут…

– А что ты вообще можешь сказать про Игнатовича? – Сергей, прищурившись, глянул на парня.

– Ну а что тут сказать?

– Ну, он – твой друг?

– Друг, не друг – так, выпивали вместе трохи. Но не то, чтобы особо…

– Баб с ним вместе драл?

– Как – вместе? Чтоб вдвоем – и одну бабу? Не, такого не было…

– Не, в смысле, он – одну, а ты – другую. Рядом, на кроватях…

– Ну да, а что такого?

– Постоянная баба есть у него?

Парень покачал головой.

– Кто может подтвердить, что ты был в Хотимске? – спросил Юра.

Парень пожал плечами.

– Да все. Мамаша, батька… И сеструха… Потом, сестроёб… Ну, или как там правильно… Мужик ее, короче…

– Телефон там есть?

– Нет, нету…

– А знаешь ты кого-нибудь из баб, кого Игнатович отодрал? Здесь, в общаге вашей?

– Само собой…


* * *

Невысокого роста симпатичная девушка в черных спортивных штанах и синем свитере под горло помешивала ложкой суп в кастрюле, разговаривая с Юрой и Сергеем. На соседней плите жарилась в подсолнечном масле рыба.

– …Да, один раз… Выпили вроде бы. Они получку замачивали или что… Не помню уже…

– И ты сама с ним легла? – спросил Юра. – Он не принуждал?

– Нет. – Девушка покачала головой.

– А чем он так тебе понравился, что ты сама? – Сергей рассматривал ее большую грудь под свитером. – Что, он здесь у вас в общаге первый парень, да?

– Да нет, в общем… Так… Ну как вам объяснить…

– Что, конец здоровый у него, да? – Сергей хмыкнул. Девушка покраснела, опустила глаза, посмотрела на свои красные потертые шлепанцы.

– Скажи, а от других девушек ты не слышала, чтоб он кого-нибудь принудил с ним лечь? – спросил Юра.

– Не, не слышала такого. Оно обычно всегда по согласию… А как еще? В общаге все друг друга знают…


* * *

– …Он пацан медлительный – его за это и прозвали Тормоз, – сказал начальник гаража. Он – невысокого роста дядька в очках, в халате, с зачесанными на лысину седыми волосами, – Юра и Сергей сидели в узкой каморке в углу гаража. К стене были приколоты кнопками пожелтевшие табели, на столе валялась кипа путевых листов.

– Кликуха вроде как, – продолжал начальник. – Но работал, в общем, хорошо. Не пил. В смысле – на работе. Пьяным за рулем его ни разу не ловил… После смены, иногда – ну да… В особенности до «указа»…

– Он с кем-нибудь дружил из шоферов? – спросил Юра.

– Да не особенно… Я ж говорю – всегда молчит, не разговаривает… Себе на уме…


* * *

Оля и Юра сидели на втором этаже кафе «Пингвин», ели мороженое с сиропом из металлических вазочек на пластмассовых ножках. Внизу выстроилась очередь к прилавку с молочными коктейлями и пирожными. Играла песня «Две звезды».

– А это правда, что Кузьмин – муж Пугачевой? – спросила Оля.

– Не знаю, муж он или нет, но вроде как вместе живут. Или жили. А тебе что, нравится эта песня?

– Так, более или менее… Больше, по крайней мере, чем то, что она одна поет…

– У Кузьмина раньше была группа «Динамик». Неплохая, в общем – ну, среди советских. Они приезжали в Минск, я ходил на концерт…

– И как?

– Так, нормально для разнообразия. По крайней мере, лучше, чем какие-нибудь «Песняры» или «Земляне». «Пинк флойд» же не приедет к нам…

– А что такое «Пинк флойд»?

– Ты что, ни разу не слышала?

Оля покачала головой.

– Группа такая, из Англии. Одна из моих любимых.

Оля вылизала вазочку. На ее носу осталось пятнышко растаявшего мороженого. Юра заметил, улыбнулся. Оля покраснела, достала из кармана платок, вытерла лицо.

Юра огляделся по сторонам. За соседними столиками в основном сидели парочки подростков «на стрелке».

– Смотри, я здесь один из самых старых…

– И ты этого стесняешься?

– Да нет, мне в общем все равно.

18 апреля, пятница

– Не надо ебать вола! – орал Сергей. – Ты понял меня? Последний раз говорю: признавайся, что убил и изнасиловал бабу поздно вечером в субботу, двадцать девятого марта…

Игнатович тупо смотрел перед собой. Сергей подскочил, схватил его за свитер, стал трясти. Водила не реагировал. Юра стоял у стола, наблюдал, курил.

– Ладно, хер с тобой. – Сергей отпустил Игнатовича, сделал несколько шагов по кабинету, посмотрел на портрет Горбачева без пятна на лбу. Портрет висел криво. – Ну а левые рейсы делал? Признавайся! Делал или нет? Что, один только раз отвозил цемент? Или до этого тоже?

Сергей схватил водилу двумя руками за плечи.

– Делал левые рейсы? Делал или нет? Признавайся, сука!

– Делал, – негромко сказал Игнатович.

Сергей резко отпустил руки, взял со стола лист бумаги.

– Пиши. Пиши явку с повинной. Я, такой-то такой-то, в период с такого-то по такое-то постоянно делал нелегальные рейсы на служебном автомобиле… Понял, что писать?

Игнатович покрутил головой.

– Я тебя щас!.. – крикнул Сергей. – Ладно, хер с тобой, буду тебе диктовать.


* * *

Окно было распахнуто. Светило солнце. Юра сидел на столе, Сергей – на стуле у стены. Оба курили.

– Хорошо, что написал повинную, – улыбаясь, сказал Сергей. – Теперь, бля, в КПЗ его обработаем – расколется и насчет бабы. Надо только подумать, кого бы ему подсадить…

– А я, ты знаешь, до сих пор не уверен, что это он…

– Не, я с тебя херею, Юрка. Всегда ты не уверен. Ну а кто тогда? Ты мне скажи, ну кто тогда?

– Не знаю.

– Не знаешь – ну и не говори, ты понял? Это дело на контроле в райкоме, ты про это не забывай. Сергеич говорит – звонят почти что каждый день: что там да как? Если раскроем к Первому мая – может, премию выпишут… – Он затянулся, выпустил дым. – Я не пойму тебя, Юрка, какой-то ты не такой…


* * *

Стол Шимчука был сдвинут в центр кабинета. На нем лежали кусок сала на газете, черный хлеб «кирпичиком», зельц, кровяная колбаса, стояли открытые консервы – «бычки в томате» и «икра баклажанная». Шимчук нарезал складным ножом колбасу и сало.

Юра сидел на подоконнике, держал в руке газету «Правда», читал вслух:

– «Вчера ЦК КПСС принял постановление «Об основных направлениях ускорения решения жилищной проблемы в стране». В этом документе определена конкретная программа действий по достижению важной задачи: обеспечить к двухтысячному году каждую семью отдельной квартирой или домом». Во как…

– Мне в двухтысячном году будет сорок три… – сказал Сергей. – Я к тому времени опизденею в общаге…

Он открыл дипломат, достал три бутылки «Московской особой» с зеленоватыми этикетками, поставил на стол. Сергеич, Юра, Шимчук, два других следователя – Дымковец и Низовцов – подтянули свои стулья к столу.

– А вы замкнулись изнутри? – Сергеич испуганно глянул на дверь кабинета. – Говорил же, осторожно, после «указа»…

Юра поднялся, подошел к двери, повернул ручку замка.

– Ну, и это самое… Чтоб особо не шуметь, поняли? – сказал Сергеич.

Шимчук достал из ящика стола разномастные стаканы и чашки, их тут же расхватали. Сергей открыл бутылку, разлил.

– Ну, давайте, – сказал Шимчук. – Поднимайте! За тебя, Сяргеич! За твои пятьдесят восем!

Все чокнулись, выпили, стали закусывать.

– Признайся, Сергеич, – сказал Низовцов. – А чего ты до сих пор работаешь? Тебе ж давно уже положено на пенсию – за выслугу лет?

Сергеич пожал плечами.

– Знаешь, а я и сам не знаю… Давно уже думаю насчет этого. У нас дом в деревне, в Гуслищах – теща оставила… Сидел бы там, огурцы в парнике выращивал… Да нет, охота дураку работать…

– Ну, после первой и второй – перерывчик небольшой, – сказал Дымковец. Сергей разлил остаток из первой бутылки, открыл вторую.

– За то же самое? – спросил он. Все закивали, чокнулись, выпили.

– А знаете что, хлопцы… – сказал Сергеич. – Может, и момент неподходящий для таких разговоров… Но не то что-то делается… Раньше лучше было, все как-то по-честному…

Юра хмыкнул:

– Раньше все было лучше…

– Не, ты, Юра, не перебивай, а послушай старших… – спокойно сказал Сергеич. – Вот ты слышал, что в Витебской области посадили троих за убийство… А потом проходит два года – и выясняется, что они не убивали… Но почему тогда сознались?

– Что сознались – ничего удивительного, – сказал Дымковец. – Любого можно обработать – сознается в чем хочешь, хоть в покушении на Горбачева…

Сергеич замахал рукой.

– Тихо ты, с твоими шутками… Но что бывают случаи, что показания выбивают – угрозами, кулаками и даже пытками – так это вещь известная…

– Есть такие, которых не то, что пытать – убить, на хер, мало, – злобно сказал Сергей. – Убийцы, насильники всякие…

– Молчи ты лучше, слушать про это не хочу, – сказал Сергеич. – Давайте лучше про что-нибудь другое…

– Слушайте анекдот, – сказал Низовцов. – Короче, приходит мужик на вокзале в кассу. «Мне один билет до Горбачевска». Кассирша смотрит на него, как на придурка. «Нет такого города». «Что, нет? Ну, тогда мне, наверно, в предварительную кассу».


* * *

Юра и Сергей вышли из прокуратуры. Сергей шел, шатаясь, фальшиво пел:


Там где-то старая мельница

Крутится-вертится,

Бьется о камни вода-а-а.

Старая мельница, все перемелется,

Только любовь никогда-а-а-а.

Навстречу шли два мента, сержант и старший сержант.

– Э, че ты тут распелся? – сказал сержант. – Пьяный? Ну-ка пошли с нами.

Сержант схватил Сергея за руку, Сергей вырвался.

– Ты что, бля, вообще? Ты знаешь, кто я? Я, сука, старший следователь следственного отдела Октябрьской прокуратуры! – Он кивнул на здание прокуратуры. – Ты, бля, извиняться будешь передо мной…

– Мне до жопы, кто ты. – Сержант опять схватил его за руку. – В нетрезвом состоянии в общественном месте… А за угрозы сотруднику при исполнении…

Юра вынул «корку», показал милиционерам.

– Мы правда следователи прокуратуры. Да, перебрал немного человек… Но он же никому не угрожал. Я отвезу его домой…

– Ладно… – Старший сержант взял в руки удостоверение, отдал обратно Юре. – Отпусти его. Но чтоб сразу домой и никаких беспорядков!

Милиционеры ушли.

– Менты поганые… – прошипел Сергей. – Я их завафлю…

Юра взял Сергея под руку, повел к остановке автобуса. В центре площади стояла скульптура: мужчина и женщина, держащие в руках модель спутника. На сером сталинском здании моргала светящаяся надпись:

«Уважаемые пешеходы! Соблюдайте правила дорожного движения!»

Навстречу шла компания парней и девушек. Один парень нес магнитофон. Из него пел Тото Кутуньо:

– Лоша те ми кантаре…

Сергей злобно зыркнул на компанию, остановился, Юра взял его за плечи, повел дальше. Они перешли улицу.

– Сам домой доедешь? Или довести до общаги?

– Доеду. Не маленький…

Подъехал «Икарус», открылись двери. Сергей зашел, повернулся, помахал Юре.

– В понедельник этот хер признается. Я тебе отвечаю…

Двери закрылись. Автобус тронулся. Сергей схватился за поручень.

19 апреля, суббота

– Ты только Сэму не говори, где я работаю, – сказал Юра. Он и Саша подошли к подъезду сталинского дома. Саша открыл дверь, парни зашли в подъезд.

– Не смеши. У него кагебешники шмотье покупают, а менты вообще через него конфискованный товар продают…

– Что, он и шмотками занимается?

Они начали подниматься по широкой лестнице.

– Всем, на чем только можно заработать. У него связи везде: здесь – на базах и в ОРСах, в Москве, в Прибалтике. Есть и моряки знакомые – которые в загранку ходят… Все, пришли.

Саша остановился у квартиры сорок восемь. Под звонком висела небольшая табличка «И.А. Сергеев».

– Это – дед его, – сказал Саша. – Он был военным хирургом. Умер давно, оставил квартиру… Неплохо, да? Самый центр, напротив ГУМа… – Он позвонил. Через некоторое время за дверью послышались шаги.

– Кто там?

– Саша Певзнер.

Дверь открылась. В большой полутемной прихожей стоял невысокого роста парень лет двадцати пяти, с редеющими волосами, в красном халате и шлепанцах.

– А, это вы? Проходите…

– Что, разбудили тебя?

– Нет, я встал уже… Можно не разуваться…

– Это – Юра, а это – Антон.

Они пожали друг другу руки.

– Ну, проходите…

Окна комнаты выходили во двор. Мужик с бородой и усами выгуливал овчарку. На качелях качалась девочка лет десяти.

– В общем, вот… – Антон вынул из тумбочки и положил на диван стопку пластинок.

Юра начал рассматривать их, одну за одной.

– Из шмоток ничего не будешь брать? – спросил Антон у Саши.

– Не-а, сейчас как-то не до этого.

– Ну, смотри, если что надо… Туфли неплохие есть венгерские.

– Сколько?

– Для тебя – полтинник.

– Не, говорю – пока не до этого…

– Что, в Израиль готовишься? – Антон сел в кресло в углу, скрестил волосатые ноги.

– С чего ты взял?

– Просто спрашиваю. На твоем месте я бы давно свалил. Сначала – в Израиль, потом – в Америку или Канаду. Вот где клёво… Миху знаешь Ривкина? Нет? Он же тоже еврей, как и ты. Я к нему заходил вчера – как раз ему дядька посылку прислал из Америки. Шмотье в основном. Но он, сука, не хочет сдавать ничего. Говорит: всё себе оставлю… Ты прикинь, он только открыл посылку – и сразу запах такой! На-стоящей Америкой пахнет. Так что, валил бы ты отсюда, раз возможность есть… Это мне деваться некуда. Приходится жить в этом говне… Ну, что, выбрал что-нибудь?

Юра показал ему пластинку. На конверте не было никаких надписей, только белая кирпичная стена.

– Сколько «Стена»?

– Цены на все стандартные. Обычная – семьдесят, двойник – сотка. Это ж двойник, да? Значит – сотка.

– Ладно, беру.

– А вообще, подумай насчет Израиля. – Антон повернулся к Саше. – Это я тебе по дружбе говорю. И еще… Только ты про это никому пока не говори – я тоже собираюсь…

– Куда?

– В Израиль. Нашел одну жи… еврейку, она страшная, и толстая, и вообще… Но мне-то, в общем, насрать. Фиктивный брак – и все, я там. А дальше будет видно… – Антон улыбнулся. – Так что, если все сложится, к концу года меня уже здесь не будет…

20 апреля, воскресенье

Из динамика в потолке автобуса зазвучал искаженный голос водителя:

– Автобус дальше не пойдет.

«Шестнадцатый» стоял у гостиницы «Днепр». Впереди – несколько машин и автобусов. На тротуаре толпился народ, все глядели на проезжую часть у обкома партии, махали руками, что-то оживленно обсуждали.

Двери раздвинулись, пассажиры посыпались из автобуса. Юра сделал несколько шагов по тротуару в сторону почтамта. Из-за машин и толпы не было видно, что происходит напротив обкома.

– А что там такое? – спросил Юра у мужика с беломориной в зубах.

– Фашисты приехали. Празднуют… День Гитлера вроде…

В толпе послышались крики «Зик Хайль!». Юра пробрался между зеваками. На куске проезжей части, свободном от машин, стояли десятка три парней, одетых в темное, коротко постриженных. У некоторых к курткам были прицеплены фашистские железные кресты. Почти все держали в руках бутылки с пивом, некоторые размахивали цепями. Два мента молча наблюдали за сценой, прислонившись к своему сине-желтому «уазику». Юра подошел к ним, показал свою «корочку».

– Что здесь такое?

– А ты что, не видишь? Нацисты…

– И вы вот так вот стоите и смотрите?

– А что нам делать? Вдвоем – на тридцать человек? Вызвали подкрепление по рации, ждем…

– А откуда они вообще взялись? Местные?

– Да нет, понаехали. Из Прибалтики вроде… Или из Москвы… Но не отсюда, точно… У нас таких нет, слава богу…

Невысокий парень, в кожаном пальто, с железными крестами на груди и в ухе вместо серьги, начал орать:

– Зик!

– Хайль! – стройно ответили остальные.

– Зик!

– Хайль!

– Зик!

– Хайль!

– Зик!

– Хайль!

Парни, улыбаясь, чокались пивом, размахивали цепями. Невысокий показал рукой на троллейбус. Человек пятнадцать побежали к нему. Остававшиеся в троллейбусе пассажиры выскочили на улицу. Старушка с тростью упала, спускаясь по ступенькам. Трость отлетела на несколько метров. Зеваки помогли ей подняться, подали трость. В троллейбусе остался только водитель. Нацисты обступили троллейбус, стали трясти.

– Что вы делаете, говнюки? – заорал водитель, высунувшись в переднюю дверь. – Ну-ка уйдите отсюда!

Парни захохотали, раскачали троллейбус, повалили на бок. Звякнули, разбиваясь, стекла. Зеваки отскочили, уклоняясь от болтающихся «рогов».

Невысокий снова заорал:

– Зик!

– Хайль! – хором ответили остальные.

Юра обернулся, оглядел толпу. Сквозь нее пробиралась группа парней такого же возраста, но без свастик: местные. Почти все несли палки, куски арматуры.

– Погна-а-а-али! – выкрикнул один.

Парни выскочили на проезжую часть, кинулись на нацистов. Юра присоединился к ним. Он схватил парня со свастикой в ухе, ударом кулака сбил с ног, бросился на другого – с цепью, выхватил цепь, отшвырнул, ударил ногой в живот. Нацист отлетел метра на три, упал, зацепившись за лежащего местного.

Драка охватила весь кусок улицы, свободный от машин. Нацисты отбивались цепями и бутылками. Юра ворвался в самую гущу драки, с ходу ударил ногой по яйцам нациста с цепью. Нацист сложился пополам, схватил его за ногу. Юра потерял равновесие, упал, заслонил рукой голову от летящей бутылки. Удар пришелся по костяшкам пальцев. Один из местных «вырубил» нациста с бутылкой. Бутылка упала на асфальт, разбилась. Лужа пива растеклась по асфальту. Юра, морщась от боли, потрогал левой рукой костяшки пальцев правой.

Нацисты разбегались. Несколько человек оставались лежать на асфальте.

– Погнали! – сказал Юре местный пацан в серой куртке, с разбитыми в кровь кулаками. – Я видел, ты заебись махался. Вставай, погнали, добьем их, на хуй!

Юра покачал головой, молча встал, пошел к тротуару. Зеваки, перешептываясь, глядели на него. Завыли сирены. Расталкивая толпу, подбежали менты.


* * *

Юра и Оля сидели на лавке в скверике рядом с проспектом Мира. Кисть левой руки у Юры распухла и покраснела. На костяшках засохла кровь.

– Может, надо в травмпункт? – спросила Оля. – Вдруг перелом какой-нибудь…

– Не должно быть.

– И тебе не страшно было полезть в эту драку? Я как увидела, что ты тоже там…

Юра пожал плечами.

– Но ты ведь умел драться, занимался чем-то, да?

– Боксом в университете, потом немножко каратэ…

– И ни разу не сказал про это… Пацаны обычно любят этим хвастаться…

Юра снова пожал плечами.

– А зачем они к нам приехали? Почему не могли у себя отпраздновать, если уж так им это надо?

– Наверно, там их уже знают, готовились как-то… А здесь никто и не предполагал, своих нацистов вроде нет… Вот они и покуражились немного. Но парни эти местные их засекли, наверно, еще раньше – нельзя так быстро подготовиться…

– А откуда вообще берутся нацисты? Сейчас, я имею в виду… Знают же все про войну, про концлагеря…

– Знают, конечно… – Юра достал сигареты, вынул одну, щелкнул зажигалкой. – Но видишь, здесь все не просто… – Он затянулся, выпустил дым. – Парни думают – ну, не все, конечно, там есть такие, у которых просто извилин нет, чтобы думать… Думают, что насчет нацизма их обманули, как насчет социализма. Что если власти хвалят социализм, а в нем на самом деле ничего хорошего, то, может, и фашизм был не такой плохой, как сейчас про него говорят…

– И ты тоже так думаешь?

– Нет.

– А в фильме «Семнадцать мгновений весны» фашисты, в общем-то, симпатичные… Но наш Штирлиц все равно симпатичнее всех… В немецкой военной форме… В нашей так не смотрятся красиво…

– И мне он тоже нравился, Штирлиц. Давно еще, когда фильм первый раз показали. Я классе в третьем учился, ждал каждую серию. Нет, «Семнадцать мгновений весны» – классный фильм…

– А еще мне нравилось «Место встречи изменить нельзя»…

– И мне тоже. Ты что – один из самых любимых фильмов…

– …Особенно Высоцкий нравился… Такой вообще… Слушай, а правда, что он пел матерные песни?

– Не знаю, я у него слышал только одно слово… Да и то не такое уж матерное. У нас много его записей на бобинах – папа раньше любил его слушать. На старом еще бобиннике, на «Комете» – он до сих пор стоит в большой комнате, но папа его никогда не включает…

– И какое там было слово?

– Там строчка такая была – «У меня на окне – ни хера». Остальное не помню уже. Мне Высоцкий никогда особо не нравился. Я как услышал «Дип Перпл», «Пинк Флойд», «Лед Зеппелин» – мне уже больше ничего не нужно было…

На соседней лавке разговаривали два пацана лет по шестнадцать.

– …Не мог он у себя отсосать, я тебе говорю. Ты пиздишь. Он что, при тебе отсосал?

– Нет, не при мне. Но я ему верю. Он – длинный и гибкий весь. Выгнется так, что точно достанет…

– Пиздишь ты. Слушать не хочу.

– Ладно, пошли. Надо еще к Лысому зайти.

– Ну, пошли.

Пацаны встали с лавки, пошли в сторону пятиэтажки с вывеской «Агентство аэрофлота».

– Рука болит? – спросила Оля.

– Так, немного. – Юра улыбнулся. – Фигня. Бывало и хуже…

Он посмотрел на Олю, придвинулся к ней. Они поцеловались.

21 апреля, понедельник

Юра зашел в здание прокуратуры.

– Тебя ждут. – Вахтерша кивнула на пожилых мужчину и женщину, топчущихся в «предбаннике». Женщина была в черном мужском пиджаке и грязных резиновых сапогах, мужчина – в телогрейке и кирзачах. На полу рядом с ними стояла сумка, из нее торчал завернутый в марлю кусок сала. Юра подошел.

– Адпустите Игара! – сказала женщина. – Ён – добры хлопец, ён ничога плахога не делау… Адпустите… Мы там вам трохи сабрали… – Она кивнула на сумку. – Сала, кравяной калбасы сваёй… Мы и кабанчыка можам забить вам… Адпустите!

Юра пошел к лестнице. Женщина схватила его за рукав. Он остановился, посмотрел на нее.

– Уходите… Если он не виноват, выпустим и так… Разберемся. Я вам обещаю…

Женщина начала плакать. Ее муж достал из кармана мятую пачку «Примы», взял сигарету, повертел в толстых, с грязными ногтями пальцах, положил за ухо.


* * *

Солнце освещало кабинет сквозь грязное стекло. В его лучах плавала пыль. Игнатович с унылой опухшей рожей сидел на стуле. Пиджак его был помят, на плече вымазан побелкой. Он поднес руку ко рту, начал грызть заусенец, содрал кожу. Начала сочиться кровь. Сергей и Юра курили – Юра, сидя за столом, Сергей – присев на краешек, лицом к Игнатовичу.

– Ну, и сколько ты будешь отпираться, а? – Сергей посмотрел на Игнатовича. Тот молча слизал с пальца кровь. – Ты что, вообще тупой? Не понимаешь, что надо сознаться? Что все против тебя? Баб ты драл постоянно? Драл. Значит, любишь это дело. Тем вечером к лесополосе подъезжал? Подъезжал. Увидел бабу – тут тебя стояк замучил. Ты выскочил из машины, догнал, повалил, засадил. Потом сцыканул, что заяву напишет, и задушил. Докажи, что было все не так, а?

– Я бабы никакой не видел, – медленно и тихо проговорил водила. – Не надо вешать на меня…

– Не, ну сколько можно? – заорал Сергей. – Никто тебе не вешает! Я знаю – это ты! А ты уперся, как дебил. Не я, не я… Головка от хуя! – Он наклонился над Игнатовичем. – Пойми, тебе же хуже будет… Мы это дело все равно раскроем. Что не признался – это тебе хуже. Отягчающие обстоятельства… Ладно, – он отошел к окну, – сегодня едешь на анализ спермы, а завтра опять поговорим…


* * *

Окно было открыто. Юра стоял у подоконника, высунувшись на улицу. Сергей курил, сидя верхом на стуле. Юра повернулся к Сергею.

– У нас нету обвинения…

– Что значит – нету обвинения?

– Улики – косвенные. Все до одной косвенные…

Сергей выпустил кольцо дыма, наморщил нос.

Юра продолжал:

– Судмедэксперт ничего не нашел у него на одежде. Это была бы улика. А то, что он туда подъехал и стоял – это не улика. Может, он раньше подъехал или позже? Сейчас уже точно сказать невозможно. То, что поздно вернулся с рейса, тоже не улика. Насчет левых рейсов, раз сам признался, обвинение есть. Но это – максимум год. А скорей всего – условно. Ты видел, какие характеристики на него? На работе не пил, никогда не опаздывал. Даже в аварии не был ни разу. Комсомольские взносы платил регулярно…

– Что ты мне про взносы? В жопе я его взносы видел! Я давно тебе сказал: у тихом болоте все черти водятся…

– Я тебе не про взносы говорю. Я про то, что обвинения нет… Надо его отпускать, дело о левых рейсах передавать другим, а самим искать дальше…

– И где ты будешь искать? Ты мне это скажи, а? Что молчишь? А я тебе скажу другое. Что обвинение будет. Потому что этот говнюк признается. Его сегодня вечером обработают в КПЗ – я уже все всем сказал, кому надо. И завтра он будет, как шелковый… Все, что скажем, подпишет… – Сергей затушил бычок о край стола, бросил в банку. – Слышал, фашисты вчера приезжали?

– Так, краем уха…

– А мне знаешь, что пацаны в РОВД рассказали? Что приехали пятьсот человек. В основном из Москвы. Все – с цепями, кастетами, финками. У каждого – крест немецкий, настоящий, как в фильмах. И, главное, немецкие каски. Настоящие тоже, само собой… Вышли на площадь Ленина, одни – на трибуну, другие – маршировать. Песни поют на немецком, орут «Хайль Гитлер!». Вот что значит Москва. Жируют там, суки! Вся страна их кормит, блядей, – наш мясокомбинат и то все в Москву отправляет. А они такое делают…

– Ну, и что потом?

– А потом – накрыли их. Согнали всю городскую милицию, пожарных с машинами – и водой из брандспойтов. Приплыли, гондоны! Всех позабирали, ни один не ушел. А потом в спецвагоны – и домой! Пусть они там сами с ними разбираются. Нам своих хватает. Надумались же приехать…


* * *

Сергеич протянул Юре двойной лист бумаги в клеточку, со множеством подписей.

– Что это?

– Письмо. С «Сантехзаготовок». Рабочие – ну, сослуживцы его, можно сказать… Этого вашего кадра… Возмущаются. Пишут, что вы из него выбиваете показания. Грозятся обратиться в обком.

Сергей махнул рукой.

– Пошли они на хер все – алкаши недоделанные. Алкаш алкаша видит издалека… Вот и вступаются один за другого.

– Нет, хлопцы, вы мне смотрите… – Сергеич посмотрел на парней, сдвинув очки на нос. – Он точно сам сознался? Ничего такого вы к нему не применяли?

Сергей покачал головой.

– Ну, смотрите. Мне только этого не хватало… Проверками замучают…

22 апреля, вторник

Юра ехал на «Урале» по Рабочему поселку. Он свернул у кирпичной пятиэтажки с лозунгом «Да здравствует Коммунистическая партия Советского Союза – авангард всего советского народа», подъехал к школе, остановился, слез с мотоцикла. Во дворе классы выстроились на линейке, школьники были в парадной форме: девочки – в белых передниках, пацаны – в белых рубашках.

Директор говорил в микрофон:

– …Наша партия, советский народ и народы социалистических стран, все прогрессивное человечество торжественно отмечают сегодня сто шестнадцатую годовщину со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Вся наша жизнь, весь ход истории убедительно подтверждают великую правоту ленинского учения. Оно было и остается для нас руководством к действию, источником вдохновения, верным компасом в определении стратегии и тактики движения вперед…

Седоватые редкие волосы директора развевались на ветру. В классе, стоящем у самого угла школы, его никто не слушал. Девочки перешептывались и хихикали, пацаны толкали друг друга. Все они были с красными галстуками и значками «Старших пионеров». Их классная руководительница – тощая, губастая, с кучерявыми седыми волосами – злобно шипела на них.

– …С Лениным, с его великими идеями мы сверяем сегодня наши дела и планы, по ленинским заветам живем. И вы, ребята, только еще учась и готовясь включиться в важное дело строительства коммунизма, должны во всем брать пример с великого Ленина. «Пионер» – это значит первый, и те, кто сегодня будут торжественно приняты в пионеры…


* * *

– Значит, вы точно помните, что видели «ЗИЛ-130» в лесополосе? – спросил Юра. Он сидел на табуретке в кухне. Гриша, громко прихлебывая, ел красный борщ. В тарелке плавало пятно сметаны. Таня возилась у плиты. Ребенок, сидя на грязном полу, играл с грузовиком без колес.

– Точно. – Гриша взял кусок черного хлеба, укусил, начал жевать.

– И это было точно в полдвенадцатого?

– Да, – сказал Гриша с набитым ртом, прожевав, добавил: – Я всегда примерно в одно время прихожу со смены. Может, пять минут туда-сюда…

– И ни шума никакого, ни возни, ни криков вы не слышали – ни когда шли, ни потом, дома?

– Не-а, я уже говорил тот раз.

– А чтобы машина уезжала – слышали?

Рука Гриши с ложкой замерла. Он, приоткрыв рот, глянул на Юру.

– А вроде и слышал. Сразу, как в хату зашел. Такой порой мало машин…

– А почему тот раз не сказали?

– Да вы ж не спрашивали. Только про шум и крики… – Он сунул ложку в рот, проглотил борщ.

– То есть, вы точно помните, что слышали, как уезжает этот «ЗИЛ»?

– Ну… «ЗИЛ» или не «ЗИЛ» не знаю. Я по звуку не особо. Но кто-то вроде уезжал…

23 апреля, среда

Сергей ткнул Игнатовичу в нос бумажку, отпечатанную на машинке, с двумя печатями – треугольной и круглой.

– Ты это видишь, бля, сука? Группа спермы совпадает! Лучше сознавайся, бля… Да, ты все правильно сказал – заехал в лесополосу, чтоб накрутить спидометр. Но только ты не все сказал. Ты накрутил его, потом увидел бабу. Вылез из машины, подошел… Она тебя увидела – и кинулась бежать. Ты побежал за ней, повалил, изнасиловал, а потом задушил косынкой. Так было?

Игнатович покачал головой. Сергей выронил бумажку. Она упала на пол. Сергей со всей силы ударил Игнатовича в грудь. Тот упал вместе со стулом. Сергей подскочил, начал бить его ногами – по ребрам и в живот. Юра сказал:

– Хватит! Перестань!

– Что значит хватит? Когда признается, тогда будет хватит…

Он наклонился над Игнатовичем, схватил его за ворот рубашки.

– Счас задушу тебя к херам, ты понял?

– Хватит! – повторил Юра.

– Что ты заладил? Хватит, хватит… – Сергей сильней сжал воротник. – Ну что, признаешься?

– Признаюсь… – тихо ответил Игнатович.

– Давно бы так. Все, вставай. – Сергей помог ему встать, поднял стул, отряхнул пиджак. – Давай сюда, к столу со стулом вместе. Вот тебе бумага – и пиши… «Начальнику следственного отдела Центрального РОВД… От такого-то такого-то… Чистосердечное признание…»


* * *

Игнатович положил на стол ручку с погрызенным колпачком. Сергей взял бумагу, пробежал глазами, кивнул головой.

– Ну, все, осталось допросить тебя в качестве обвиняемого. Фамилия, имя, отчество…

Игнатович молчал, уставившись в пол.

– Ты что, заснул? Отвечай. Фамилия, имя отчество… Все заново, раз ты уже обвиняемый по этому делу…


* * *

Сергеич довольно кивал головой.

– Ну, молодцы вы, ребята. Грамотно разработали. Потихоньку-помаленьку. А он упирался, зараза, но все же признался… Значится, так. Теперь надо следственный эксперимент провести. Ты, Сережа, этим займешься. А ты, Юра, съездишь с ним завтра в психневродиспансер, на судебно-психиатрическую экспертизу…

24 апреля, четверг

В «уазике» сидели сержант-водитель, Юра, еще один сержант и Игнатович. В окне мелькнули афиши кинотеатра «Октябрь», бетонные ступеньки, магазин «Ласточка», площадь с танком на постаменте. Машина свернула на «горбатый» мост над железнодорожными путями. Юра сидел с хмурым видом рядом с водителем, курил, стряхивая пепел за окно. Игнатович, опустив голову, глядел себе под ноги.


* * *

Стены в коридоре психневродиспансера были покрашены светло-синей краской. Рядом с кабинетом врача висел плакат «Здоровье советского человека – наша первоочередная задача». На стульях, сбитых вместе по несколько штук, сидели Игнатович и Юра. Сержант стоял рядом, прислонившись к стене.

– Можешь подождать в машине, – сказал ему Юра. – Я и один справлюсь.

Сержант молча кивнул, пошел по коридору. Юра повернулся к Игнатовичу.

– Ты ведь не убивал?

Игнатович покрутил головой.

– И не насиловал?

– Не.

– А зачем тогда признался?

– Сами ж заставили…

– Я не заставлял…

– Ну, этот…

– Но ведь если ты не убивал, то что он может сделать?

Игнатович пожал плечами.

– Вы – начальство, вы усё знаете… Когда надо… Вы усем, что захочете, то и повесите… А это, курыть у вас нету?

Юра достал свой «Космос», протянул пачку Игнатенко. Игнатович вынул сигарету, сунул в рот. Юра щелкнул зажигалкой, взял и себе сигарету, прикурил, затянулся.

– Ты сам себя поставил в положение… Ты это понимаешь, что ты сделал? Что раз ты сознался, то все, расследовать больше нечего… И настоящего убийцу, может, не найдут теперь вообще…

– А прауда, что у этих… ну, у дактароу… ёсть таблетки и уколы, и от их делаешься дурным? Да?

– У них тут все есть, но ты не волнуйся. Никто тебе колоть ничего не будет. Ни уколов, ни таблеток. С тобой поговорят, тебя осмотрят – и назад, в КПЗ…

Дверь кабинета открылась, выглядывает доктор – толстый, невысокий, в очках в пластмассовой оправе, с большими стеклами.

– На экспертизу? Заходите.

25 апреля, пятница

Солнце светило почти по-летнему, на синем небе не было ни одного облака. За железной дорогой зеленели на поле озимые, за ними виднелись дома пригородной деревни, силосные башни, машинный двор. Три пацана на велосипедах ехали через переезд.

Из ментовского «уазика» вышли Юра, Игнатович и мент-сержант, из белого «Москвича» – Сергей, понятые – мужчина и женщина лет по сорок – и лейтенант с видеокамерой «Sony».

– Ты хоть умеешь ей пользоваться, а? – спросил у него Сергей.

– Конечно. Уже снимали один следственный эксперимент…

– И получилось?

– Ну а что могло не получиться? Японская техника все-таки, это тебе не что-нибудь…

Все направились к лесополосе.

– Ну, давай, рассказывай и все показывай, – сказал Сергей Игнатовичу, – и смотри при этом прямо в камеру! – Он повернулся к лейтенанту. – Что, готов?

– Я всегда готов… Почти, как пионер…

– А нам что, как… где нам стоять? – спросила понятая.

– Где хотите, там и стойте, роли не играет, – ответил Сергей.

– У общем, это… Здесь я паставиу машину… – Игнатович показал пальцем в землю.

– Поставил, хорошо. И дальше что? – спросил Сергей.

– Ну, это… у общем, я схадиу по малому…

– Понятно. И потом?

– Залез назад у кабину, накрутиу спидометр…

– А потом?

– Ну… это… вылез с кабины…

– Вылез почему? Увидел девушку?

Игнатович кивнул.

– Откуда она шла, с какой стороны?

– С той. – Игнатович махнул рукой в сторону переезда.

– Она тебя видела?

Он пожал плечами.

– Когда она тебя увидела, в какой момент?

– Не знаю…

– Ты ей что-нибудь говорил?

Игнатович покачал головой.

– Ладно, рассказывай, что дальше. Она идет оттуда, ты – навстречу ей, да?

– Да…

– Потом?

– Потом… я павалиу ее… сам лег…

– Где это было?

– Там…

– Где – там? Пошли, покажешь…

Игнатович сделал несколько шагов по тропинке в сторону переезда. Сержант шел рядом с ним, следом – Сергей и лейтенант с видеокамерой, остальные – сзади.

– Вроде тут. – Игнатович остановился у куска утоптанной травы.

– Значит, повалил, накинулся… Она кричала?

– Да.

– Ты зажимал ей рот?

– Да, зажымау рукой.

– Дальше, что ты делал, все подробно…

– Ну… короче… это… Изнасилавау…

– Может, ты сначала снял с нее одежду? Ты ж не одетую ее насиловал?

– Да, я задрау юбку…

– Юбку или платье?

– Я не помню…

– Ладно, ерунда, одно и то же… Дальше.

– Ну… колготки там, трусы…

– Она кричала, вырывалась все это время?

– Да, крычала, вырывалась…

– И потом?

– Потом я задушыу ее косынкой…

– Зачем?

– Чтобы не залажыла…

– И потом?

– Пошел назад, к машине, сеу, паехау на завод, у гараж паставиу…

– Все, кассета кончилась, – сказал лейтенант.

– Как – кончилась? На сколько у тебя она минут? – спросил Юра. – Мы ж совсем недавно начали…

– А там еще и прошлый следственный эксперимент… Мне ж выдали только одну кассету, а тот эксперимент еще нельзя затирать…

26 апреля, суббота

Юра, Андрей и Саша сидели на покрывале, расстеленном на лугу. За деревьями виднелось озеро. Каждый держал по бутылке «Жигулевского», еще несколько бутылок торчало из спортивной сумки. На свежей зеленой траве валялось несколько пустых. На газете лежали очищенные сушеные рыбины и кучка содранной с них чешуи.

Саша огляделся по сторонам.

– Что такое? – спросил Андрей.

– Так, вдруг менты… В том году, сразу после «указа», гоняли, не разрешали здесь пить, даже пиво…

– Херня. Юрик им, если что, сунет под нос свою «корочку»…

– И отправимся мы все втроем в ближайший опорный. – Юра заулыбался. – Менты следователей не любят. У них, в РОВД, и зарплаты меньше, и выходные не как у нас – суббота и воскресенье строго, кроме авралов…

– Ладно, не сцыте вы, – сказал Андрей, – никто никого здесь не будет гонять. У нас так всегда – сначала дернулись, сразу после «указа», потом заткнулись. Говорили вон, что пивбар закроют возле «Дуньки». Ну и что, закрыли? Нет. Открывай, Шурик, еще по одной.

Андрей отбросил в сторону пустую бутылку. Она звякнула, ударившись о другие. Саша открыл одной бутылкой другую.

– Мне не надо, – сказал Юра. – У меня еще есть.

– Вообще, какой-то ты грустный сегодня. – Андрей посмотрел на Юру, сделал долгий глоток. – Что, с расследованием твоим проблемы?

– В общем, да…

– Да, у всех проблемы, не только у нас с тобой, у инженеров, – Саша кивнул Андрею, открыл себе бутылку, отпил. – Может, и правда, забить на все и уехать в Израиль? Здесь, похоже, ловить совершенно нечего…

– Посмотрим, посмотрим, что будет… – Андрей сделал еще один долгий глоток, потянулся за рыбиной, откусил от спинки. – Может, и на самом деле что-то поменяется…

Юра хмыкнул, отпил из своей бутылки.

– Знаете, я вам хочу сказать… – Андрей посмотрел сначала на Юру, потом на Сашу. – Только это, типа, под большим секретом… Никому пока не говорите, ладно? Я подал заявление в партию… Не, вы не смотрите так на меня. Я все понимаю, как и вы, насчет марксизма-ленинизма и всего такого… Но мне, допустим, будет в ноябре двадцать четыре года. Надо, вроде как двигаться вверх по служебной лестнице… Кто я сейчас? Простой инженер в отделе конструкторских разработок. Нас таких в отделе – двадцать человек. Лучше, хуже, роли не играет, понимаете? Но двадцать человек… Могут затереть – и все, особенно если еще беспартийный… А с партбилетом как-то все-таки проще… Не, ну вы на меня смотрите, как я не знаю… Поймите, что у каждого свое. Юрик, ты – специалист редкой, так сказать, квалификации… Кроме того… Женишься на Аньке, переедешь в Минск… У тебя такие перспективы… Или ты, Шурик, то же самое… Сам сказал – забью на все и отвалю в Израиль… Ну а мне, как мне, скажите, быть? Ведь надо как-то тоже… Кроме того, не забывайте, у меня – через неделю свадьба. Это вы холостые, а мне…

– Да, ладно, все нормально. Никто на тебя никак не смотрел. – Юра придвинулся к Андрею, похлопал по плечу. – Успокойся ты. В партию, не в партию, какая разница? Главное – остаться человеком, да? – Он поглядел на Сашу. Саша кивнул.

Юра и Андрей чокнулись бутылками.

27 апреля, воскресенье

Юра курил, сидя на подоконнике в своей комнате. Окно было приоткрыто. На виднеющемся за домами куске луга у реки зеленела трава. Внизу, во дворе, дед в пиджаке с колодками медалей копался в моторе желтого «Запорожца». В песочнице под ржавым грибком возились два ребенка. Их мамаши сидели на краю песочницы, о чем-то болтали. За деревянным столом три мужика играли в домино. Толстая тетка развешивала пододеяльник на веревке, протянутой между деревом и красной оградой газовых колонок.

– …Вы слушаете «Голос Америки», – говорит диктор сквозь шипенье помех в приемнике. – В Москве полдень, в Вашингтоне четыре часа утра. В эфире – последние новости. Вчера, в ноль часов пятнадцать минут московского времени произошла авария на ядерном реакторе Чернобыльской атомной электростанции, расположенной на Украине, в ста сорока километрах от столицы республики, Киева. На четвертом энергоблоке станции серией тепловых взрывов был разрушен ядерный реактор. В результате аварии радиоактивному загрязнению подверглась значительная территория Украины. Существует возможность загрязнения территорий соседних республик. Советское правительство не предпринимает никаких усилий для эвакуации населения из загрязненной зоны. Информация об аварии скрывается…

Юра встал с подоконника, вышел в прихожую. Он снял трубку, набрал номер. Прозвучал один гудок, второй, третий. Женский голос на другом конце сказал:

– Алло.

– Здравствуйте, Елена Петровна. Это Юра. А Аня дома?

– Дома. Сейчас позову. Как у тебя дела?

– Нормально. А у вас?

– Тоже, в общем, ничего… Аня! Подойди к телефону. Юра звонит… Ну, до свидания, Юра. Всего хорошего…

– До свидания…

– Алло, – сказала в трубку Аня, – привет. Почему так давно не звонил? Я сама собиралась…

– Ну… Работа, расследование это…

– Ну, ты сам это выбрал…

– Давай не будем про это опять… Слышала про аварию?

– Слышала. Но как-то так, отрывочно… Это серьезно?

– «Голос Америки» говорит, что серьезно…

– Почему тогда наши молчат?

– А когда они что-нибудь говорят? Слушай, я собираюсь приехать Первого мая. Хорошо?

– Да, конечно. Ты давно собирался… Я уже заждалась…

– Ну, до встречи.

– До встречи. Целую.

– Целую. Пока.


* * *

Столы с темно-красными скатертями были отделены друг от друга деревянными перегородками, покрытыми темным лаком. На столе перед Олей и Юрой стояла бутылка вина с желтой этикеткой «Монастырская изба», два бокала, по одной маленькой тарелке с зеленым горошком и куском мясного рулета и по большой – с котлетами «по-киевски» и картофельным пюре. На краях тарелок видны были полустершиеся золотистые буквы «Ресторан».

На сцене в углу играл ансамбль: барабанщик с длинными волосами по бокам и лысиной, полный высокий кучерявый басист с большим носом, маленький клавишник в джинсовой кепке и Саша – гитарист. Басист пел в микрофон:


Вот новый поворот,

Что он нам несет:

Пропасть или взлет,

Омут или брод,

И не разберешь,

Пока не повернешь.

За столом через проход сидела компания азербайджанцев. Все они были небритые, с седеющими волосами, в пиджаках и вытертых джинсах.

Песня закончилась. Оля кивнула на азербайджанцев:

– Я этих часто вижу на Минском базаре. Продают там цветы…

– Саша говорит – они здесь каждый вечер сидят. Денег море, а тратить не на что. Вот и приходят в кабак, пируют…

– Тебе они не нравятся?

– Мне, в общем, все равно…

– А моя мама их очень не любит. Называет «нацменами» – сокращенно от «национальные меньшинства». А когда злая, говорит «черножопые»… – Оля улыбнулась. – И еще она не любит негров и вьетнамцев. Ну, тех, которые здесь учатся. Говорит, что если негр сидит в автобусе с ней рядом, то ей неприятно, потому что черный… А мне, знаешь, тоже все равно…

– Налить тебе еще?

– Немножко. Я обычно вообще не пью…

Юра налил себе до краев, Оле – до половины.

Они чокнулись.

– За что пьем? – спросила Оля.

Юра пожал плечами, сделал большой глоток. Оля слегка пригубила.

– Следующая песня исполняется для Коли, у которого сегодня день рожденья, – сказал басист.

За столом рядом с азербайджанцами компания парней захлопала в ладоши. Музыканты вступили. Басист запел:


Но снится нам не рокот космодрома,

Не эта ледяная синева,

А снится нам трава, трава у дома,

Зеленая, зеленая трава.

Оля взяла бокал, сделала долгий глоток, поставила его на стол, стала вилкой собирать с тарелки горошек. Одна горошина выскользнула, скатилась со стола на пол.

– Знаешь, я так школу не любила, так рада была, когда все закончилось… – сказала она. – Там так все глупо. И учителя – такие идиоты просто. Им не то, что в школе, им в колхозе надо бы работать. – Она улыбнулась. – Мне из-за того обидно… Если бы училась в нормальной школе, то могла бы поступить куда-нибудь… Даже, может, в Минск…

Юра молча слушал. Оля продолжала:

– …Нет, конечно, были и нормальные, но мало… Остроумова по математике. Ну, или директор… Он хоть и придурок был, но предмет свой – физику – знал хорошо. Правда, мне ни физика, ни математика не нравились. Мне скорей гуманитарные…

– А зачем тогда пошла в строительный?

Оля пожала плечами.

– Так, по дурости. С Оксаной за компанию подали документы. Я поступила, она – нет. Пошла в училище на маляра… Сейчас практика у нее – на стройке, в Казимировке.

Песня закончилась. Один из азербайджанцев встал, подошел к сцене. Он что-то долго объяснял басисту, махая руками. Басист что-то говорил в ответ, мотал головой. Азербайджанец ударил басиста кулаком в плечо. Басист в ответ ударил его ногой. Остальные азербайджанцы вскочили. Щуплый парень в компании за соседним столом снял очки, спрятал в карман, бросился на азербайджанцев. Он ударил одного в челюсть, второго – ногой по яйцам, запрыгнул на их стол. Под его ногой треснула и лопнула тарелка с колбасой и зеленым горошком. Горошины покатились по столу.

– Что, азеры черножопые, против нас? – крикнул парень.

Кто-то попытался схватить его за ногу, он увернулся, ударил ботинком в нос самому пожилому «азеру», спрыгнул со стола. В драку включились другие парни с соседних столов. Юра привстал, Оля схватила его за руку.

– Не надо. Хватит с тебя фашистов…

Юра вырвал руку, вскочил, прыгнул в толпу дерущихся, с ходу ударил «азера» в белой рубашке, заляпанной кровью, ногой по ребрам. Другой «азер» ударил его стулом по голове. Юра упал. Оля выскочила из-за стола, подбежала к нему.

Драка охватила половину ресторана. Опрокидывались столы, звенела посуда. От стульев отламывали ножки и пускали в ход. Официанты, столпившись у входа на кухню, наблюдали за дракой. В зал вбежали четверо ментов.

– Ну-ка разошлись, быстро! Кому я говорю?

Лейтенант выхватил из кобуры пистолет.

– Счас, сука, стреляю, если не прекратите!

Дерущиеся остановились. Юра медленно приподнялся, сморщился, потрогал затылок. Оля сидела рядом с ним на корточках. Пол вокруг них был усыпан осколками тарелок, горошком, кусками вареной картошки. У ноги Юры валялся кусок колбасы на вилке.

Оля помогла Юре встать. Он оперся одной рукой о стол со сдернутой скатертью, другой еще раз потрогал затылок. На полированной столешнице было нацарапано «Игорь, 12.07.84».

– Может, в травмпункт? – спросила Оля.

– Ты мне всегда предлагаешь травмпункт…

– Ну, ты ж сам такой непутевый… Двадцать три года, следователь прокуратуры, а постоянно влезаешь в драки…

– Все в порядке… Давай лучше закажем еще бутылку…

– Ой, не знаю… Мне и так уже, кажется, много…

– Тогда я выпью большую часть, а ты – немножко, за компанию… Ладно?

Оля кивнула. Они вернулись к своему столу – драка его не затронула, тарелки и бокалы были на месте.

К столу подошел Саша, держа у носа платок в пятнах крови.

– Ну что, вы в норме?

Юра кивнул.

– Ну и я тоже, можно сказать. По шнобелю слегка досталось, зато инструменты целы… Была бы акустическая гитара – точно кому-нибудь бы сделал «испанский воротник»…


* * *

Ресторан опустел. Не было ни «азеров», ни компании, с которой они дрались. Музыканты сидели на стульях на сцене, потягивая из бутылок пиво. Вращались бобины магнитофона, играла песня «Скорпионс» – «Still Loving You». Юра и Оля, прижавшись друг другу, топтались посреди полутемного зала.

– Про что эта песня? – заплетающимся языком спросила Оля.

– Про любовь. Припев переводится «Я все еще люблю тебя».

– Все еще?

– Да.

Песня закончилась.

– Ну что, по домам? – спросил Юра. Оля кивнула, подошла к столу, взяла свою сумку.

– Дойдете сами? – спросил Саша. – Или проводить?

– Дойдем.

Машин на улице почти не было. На перекрестке моргал желтый светофор. Юра и Оля шли, обнявшись, слегка нетвердо. На большом плакате было написано «Одиннадцатая пятилетка – пятилетка эффективности и качества», под надписью – схематичные изображения шахтера в каске, сталевара в маске, задранной на лоб, и девушки с колосьями в руках.

– Давай выколем им глаза, – предложил Юра.

– Ты что? А если кто-нибудь заметит? Милиция…

– Не бойся… Уже поздно… И мы быстро. – Он поднял с тротуара камешек, содрал им красную краску на глазу у сталевара.

Оля тихонько засмеялась, наклонилась, чуть не упала, схватилась за плакат. Она тоже взяла камень, стала скрести лицо девушки. Юра закончил разбираться с шахтером.

– А теперь – все, смываемся… – сказал он и схватил Олю за плечи. Они, шатаясь, побежали по тротуару. Фонарь освещал изуродованные лица на плакате.

Отбежав на несколько шагов, Юра и Оля остановились.

– Ой, а у меня мама так всего боится… – сказала Оля. – Чтобы там не сказать такого… Ну, против партии и правительства…

– Она – в партии?

– Нет. – Оля покрутила головой. – Просто она всего боится. Она у меня такая… Я помню, я еще была классе в пятом… И Брежневу давали орден… Или медаль… И к маме заходила подруга, и говорит – вот, если еще одну дадут, то придется уже вешать на спине…

И мама так зашикала на нее… А я помню, в классе пацаны говорили, что ему специально грудь расширяли – чтоб все награды влезли… Я еще спорила – как это грудь расширяли? Как это можно? Это же физически невозможно… Ему что, операцию делали?

Они подошли к остановке. Из-за поворота выехал пустой троллейбус. Оля и Юра, спотыкаясь на ступеньках, зашли в заднюю дверь. Троллейбус отъехал.

28 апреля, понедельник

Только что прекратился дождь, и на стеклах висели капли. За окном плыли по небу серые тучи. Юра налил в чашку заварку, потом – кипяток из большого чайника, намазал масло на кусок батона. Он отрезал от куска ломтик сыра, положил его на батон, откусил от бутерброда. Негромко работало радио. Диктор говорил:

– Двадцать шестого апреля, примерно в один час тридцать минут по московскому времени произошла авария на четвертом энергоблоке Чернобыльской атомной электростанции…


* * *

– …Радиация там такая, что больше нормы в сто раз, вы представляете? – Низовцов нахмурился, покачал головой.

– А у меня пацан знакомы служыу на ядерных полигонах, у Семипалатинске, – сказал Шимчук. – Так они там говорили: «Если хочешь стать отцом, обмотай свой хер свинцом».

– Ну и что, стал он отцом?

Шимчук покрутил головой.

– Холостяк он. Так и не жэниуся. Кому он нужен – голова лысая, как колено. После Семипалатинска…

Зашел Сергеич, поздоровался со всеми за руку, сел за свой стол.

– Юра, Сергей, подойдите!

Парни подсели со стульями к столу начальника.

– Короче, еще одно убийство, – сказал Сергеич. – Тоже в том районе и похожее по почерку…

– Значит, это не Игнатович… – Юра посмотрел на Сергея.

– Похожее – это еще ничего не значит, – хмуро проговорил тот.

– Надо выезжать, смотреть, разбираться. – Сергеич глянул на парней. – Может, ничего похожего на самом деле нет. Сейчас только знаем, что тоже девушка, такого же возраста, тоже задушена…


* * *

Вдалеке дымили трубы химзавода. По обеим сторонам оврага росли редкие деревья, по дну его текла мелкая речушка. Рядом с оврагом стояли «Москвич» прокуратуры и ментовский «уазик». Следователь РОВД, коренастый полный дядька под сорок, рассказывал Сергею и Юре:

– …Район вроде как на отшибе. Между частным сектором и химзаводом. Говняный район, между нами говоря. Кто мог, все давно отсюда сбежали. Речка в овраге – ее «Вонючка» зовут… Туда сливают всякую дрянь с химзавода, и она потом в Днепр течет. Поэтому в Днепре купаться с той стороны нельзя. Там, выше по течению, где пляжи – детский и обычный – там – пожалуйста. Но здесь ведь тоже пацаны купаются и рыбу ловят…

– Судмедэксперт уже работал? – спросил Юра. – Что говорит?

– Смерть наступила в результате удушения. Примерно, в ночь с субботы на воскресенье. Изнасилована или нет – пока не установлено. Но джинсы вместе с трусами спущены, так что вполне может быть…

– Что еще, какие есть данные? – спросил Сергей, затягиваясь «Астрой».

– Фактическое место обнаружения трупа – вот… – Следователь показал на кусок примятой мокрой травы у оврага. – Признаков, что труп тащили, нет. Хотя после такого дождя… В общем, предполагаем, что преступление было совершено именно здесь…

– Свидетели, очевидцы, что-нибудь? – Сергей затянулся, сплюнул.

– Ничего пока. Я ж говорю: это место на отшибе. До частного сектора – метров семьсот – восемьсот. До Днепра – метров триста. На той стороне оврага, тоже метров через триста, – забор завода Куйбышева… Несунов пару раз ловили – выносили пластмассу. Но, между нами говоря…

– Следы машин или что-то в этом роде? – Юра посмотрел на следователя.

– Есть следы машины, вроде – свежие… Но опять же, дождь размыл, там ничего не разберешь уже… Метров триста, рядом с дорогой – там дорога грунтовая, от частного сектора до Днепра… В общем, непонятно – имеет отношение или нет. Может, кто-то приезжал на рыбу… А может, и преступник…

– Как с установлением личности убитой?

– Личность установлена. Учащаяся ПТУ-138, третий курс – в сумке был ученический билет…

– Что-нибудь еще в сумке?

– Ничего интересного. – Следователь покачал головой. – Кошелек, в нем – рубль с мелочью. Помада, расческа, зеркальце…


* * *

На продавленном диване с торчащими пружинами, на столе и на полу валялись обрезки ткани, выкройки, катушки с нитками. В углу стояла старая ножная швейная машина на лакированном столике. В буфете шестидесятых годов за пыльным стеклом стояли два стеклянных лебедя и несколько фужеров и рюмок.

Работал цветной телевизор «Электрон» в полированном корпусе. У людей на экране лица были зеленоватого цвета.

Мать убитой девушки – невысокая, красноносая, с короткими редкими бесцветными волосами – потопталась у дивана, взяла с него кусок ткани, бросила назад, начала плакать, размазывая слезы по щекам. У нее было опухшее лицо и много морщин вокруг рта и глаз.

– Где она была в субботу вечером? – спросил Юра.

Мать продолжала плакать.

На стене висел календарь с улыбающейся стюардессой в синей пилотке: «Летайте самолетами Аэрофлота!»

– Успокойтесь, пожалуйста, и ответьте на вопрос, – сказал Юра. – Нам это важно знать, чтобы найти убийцу.

Мать сделала два шага по комнате, споткнулась о коробку от обуви, едва не упадала, схватилась за стену.

– Не знаю, где она была! – выкрикнула она. – Не знаю, где она гуляет! Она уже большая! Она мне не отчитывается… Ой, доченька ты моя, золотая моя… – она снова заплакала, села на пол у дивана, потерла руками глаза.

По экрану телевизора пошла помеха, зеленые лица искривились.


* * *

– …Пьяница, да, пьяница, – сказала старушка в сером платке, черной юбке и светло-зеленой кофте… Юлю не смотрела вообще… Росла, как трава… Пухом ей земля…

– Мужиков водила? – спросил Сергей. Он, Юра и старушка стояли на лестничной площадке, засыпанной бычками, пеплом и обгорелыми спичками.

Старушка покачала головой.

– Нет, что нет – то нет. Не видела ни разу, врать не буду. Она такая, тихая… Но ей нельзя ни грамма водки… Выпьет – и потом на две недели… Юля бегает одна, сама ей есть готовит… Даже когда маленькая вообще была… Лет, наверно, семь…

– А как она сама насчет парней?

– Кто? Юля? Ну, как все сейчас… Сейчас другое время… Как говорится, раньше в жизни было время, а теперь моменты… Ну, приходили к ней, в дверь звонили, она к ним выходила… Стояли здесь, курили…

– Извините за такой вопрос… – Юра посмотрел на старушку. – Вы видели, чтобы она с кем-нибудь целовалась или что-нибудь подобное?

– Такого – нет, не видела. Стояли, курили…


* * *

– Ну, в общем, не прослеживается связь. – Сергей смотрел на Сергеича. – Я уверен, в общем, что в нашем случае убийца – Игнатович…

– Ты подожди, – перебил Сергеич, – меня сейчас мало волнует, в чем ты там уверен, а в чем не уверен. Вы ж понимаете, что если есть похожее убийство, то надо все проверить очень тщательно… Да, он сознался, этот Игнатович. Но вдруг – не он? Ведь были ж случаи, когда невинные – и сознавались… Поймите, хлопцы, мне не надо, чтоб меня уволили с позором… Я хочу еще немного поработать. И так сейчас проверки постоянно… А в Ленинской прокуратуре, слышали, что было? Там следователь один, Ященко его фамилия, по-моему… Сфабриковал уголовное дело против любовника своей жены. Человек полгода просидел в КПЗ… Так что, если вы там что-то нахимичили с тем вашим Игнатовичем… И если вдруг потом окажется, что это вообще не он, то лучше, может быть, пока не поздно…

– Нет, здесь такого быть не может…

– А ты что скажешь, Юра?

– Конечно, доказательств нет, но почерк… По почерку похоже. Мне кажется, что Игнатович ни при чем, что это дело рук серийного убийцы…

– Кого-кого? – Сергеич посмотрел поверх очков на Юру.

– Серийного убийцы. В «Международной панораме» рассказывали про Теда Банди. В Америке сидит в тюрьме, ждет приведения приговора в исполнение. Убийца трех десятков женщин…

– Что ты такое говоришь? – Сергеич покачал головой. – При чем здесь Америка? Ты – в Советском Союзе, у нас такого быть не может… Просто не может – и все. Ты понял это? Серийных каких-то придумал… Да, два убийства в одном районе, молоденьких девушек… Но ведь есть же обвиняемый, сознался же? Может, и здесь найдут по горячим следам… Сами понимаете, если не по горячим, то потом…

29 апреля, вторник

– Сейчас привезут Игнатовича. – Сергей встал из-за стола. – На опознание вещей Смирновой. Ты пойдешь?

Юра покачал головой.

– Мне с бумажками разбираться. Сергеич запряг… Конец месяца…

Сергей кивнул, вышел из кабинета. Юра повернулся к окну. По середине улицы ехала желтая машина дорожной разметки, наносила двойную сплошную линию. Юра взял лежащую на стопке бумаг пачку «Космоса», зажигалку. Он закурил, выпустил дым, снова глянул в окно. Половчук, пацан с Рабочего поселка, в бежевом пуловере с квадратным вырезом и темно-коричневых брюках-«клешах» зашел в здание прокуратуры. Юра потушил сигарету о край банки, бросил в нее бычок, встал из-за стола, пошел к двери.

Вахтерша, высунувшись из своей будки, загораживала Половчуку проход.

– Что такое? – спросил Юра.

– Рвется тут герой, – сказала вахтерша, – поговорить ему, видите ли, надо со следователем. Насчет убийства девки на Рабочем. С каким, спрашиваю, следователем? Тебя вызывали? Повестка есть?

Половчук, заметив Юру, глянул на него.

– Здрасьте.

– Привет. С кем ты хотел поговорить?

– С вами…

– А что такое?

Половчук молчал.

– Ну, давай тогда поднимемся ко мне, в следственный отдел…

– А можно на улице?

Юра пожал плечами. Половчук вышел на крыльцо, Юра – за ним.

– Так в чем дело? – спросил Юра.

Половчук молча посмотрел на него. У него в глазах – слезы.

– Юлька… Она была моя баба… Я с ней, короче, ходил… – Он вытер лицо рукавом.

– У тебя есть какие-нибудь подозрения? Кто ее мог убить?

– Не. Не знаю…

– А сам где был?

– В деревне… Ездил на выходные… Ты что, думаешь, – это я? Спроси у бабы у моей, у деда… У всех спроси – у пацанов в деревне…

– Успокойся. Я такого ничего не думаю. Что она делала там, у Днепра?

– Не знаю…

– Ты подумай…

– Что тут думать? Я не знаю, чего она туда поперлась… – У него в глазах снова выступили слезы. – Найдите его, а? Найдите! Я б его, бля, задушил… Я б его…

– Успокойся.

– Что ты мне – успокойся? Что ты мне? А если б у тебя убили твою бабу, а? И потом сказали: успокойся, а?

– Успокойся, еще раз говорю… Ее не вернешь. А помочь его найти ты можешь…

– Если бы я мог, я б сам его нашел… Это кто-то не с Рабочего… У нас все знают, что я с ней ходил… И меня все знают… Это кто-то не с отсюдова…

– Это мог быть ее знакомый?

– Откуда у нее знакомый не с нашего района?

– Ладно… Слушай, извини, конечно, за такой вопрос… Но я должен рассмотреть любые версии… Она могла, когда ты был в деревне, пойти на стрелку с кем-нибудь другим, кого ты вообще не знал?

Половчук махнул рукой, развернулся и ушел прочь по тротуару. Машина дорожной разметки стояла у поворота на мост. Дверь кабины была открыта. Водитель курил.


* * *

Юра, Андрей и Саша сидели на деревянной лавке, крашенной в синий цвет, на центральной трибуне стадиона. На табло были надписи белыми буквами на черном фоне: «Днепр» – «Авангард» (Курск) 0:0. На поле шла игра.

– Не выйдут наши в первую лигу, не выйдут, – сказал Саша. – С такими соперниками… И «Металлург», и «Текстильщик», и «Спартак» (Тамбов)…

– Ну, «Атлантас» же вышел в прошлом году? – перебил Андрей. – «Атлантас», что ли, сильнее «Днепра»?

– Как вышел, так и зайдет обратно, – сказал Юра.

– Ну, а ты вообще молчи. Болей за свое киевское «Динамо». Сборная всей Украины…

– Зато выиграет Кубок кубков.

– Еще пусть выиграет.

– Ну, посмотрим. Недолго осталось.

Игрок в синей форме выбежал один на один с вратарем, ударил выше ворот. Мяч улетел на трибуну. Зрители перебрасывали его один другому.

– Ну, припиздок жизни! – выкрикнул кто-то из болельщиков. – Колю надо выпускать.

– А что, Коля не играет? – спросил Саша.

– Да вон он стоит. Курит. – Андрей показал рукой на запасных за воротами «Днепра» в темно-синих спортивных костюмах. – Костюмы у них ничего. «Адидас». Я бы тоже от такого не отказался… Ты не знаешь никого, кто б мог достать?

– Иногда спортсмены сдают, – ответил Саша. – Те же футболисты, когда денег нет. Но не новые, конечно…

– Не, я не новый не хочу…

– А новый такой знаешь, сколько будет стоить?

Сзади разговаривали пацаны лет по шестнадцать.

– …Говорил, что в его деревне баба написала письмо Дасаеву. И он ей ответил – типа, поехали со мной в Мексику, на чемпионат мира…

– Он тебе много чего расскажет…

– Зуб давал…

– Ну, выбей его ему следующий раз.

Игроки «Днепра» подавали угловой. Невысокий игрок с короткими светлыми волосами навесил мяч в штрафную. В сутолоке кто-то протолкнул его в ворота.

30 апреля, среда

Юра курил, сидя за своим столом, сбрасывал пепел в банку с бычками. Она уже была полна до краев, пепел просыпался на потрескавшийся лак стола. Юра потушил сигарету о подоконник, попробовал просунуть бычок в банку. Он свалился на стол. Юра рукой смел его на пол, взял из кучи бумаг одну, отпечатанную на машинке. «Протокол должностной проверки сотрудника РОВД Центрального района Остапенко Николая Сергеевича». Юра положил бумагу обратно, посмотрел на часы. Половина двенадцатого.

Юра резко встал, отталкивая стул. Шимчук за соседним столом поглядел на него.

Юрку замучыу стояк,

А без стояка – нияк.

Юра подошел к столу Сергеича. Он читал отпечатанную на машинке бумагу с затертым краем. Очки съехали на кончик носа.

– Сергеич, разрешите мне заняться тем делом…

– Каким?

– Девушка, убитая на Рабочем… Вторая…

– Юра, не говори ерунду. Там и без тебя есть кому заниматься. Я это Низовцову поручил… Потихоньку-помаленьку…

– Сергеич, это – дело рук одного человека.

Сергеич снял очки, взял их за дужку, повозил по столу.

– Не занимайся ерундой. Дело ваше раскрыто, как раз к празднику, к Первому мая… Сережа сегодня закончит обвинительное заключение – и в суд. Вы оба – молодцы, хорошо себя проявили… Не волнуйся ты, что я тебя за эти бумаги посадил. Разберешься – и получишь новое дело, уже сам, без Сережи. Ты показал, что умеешь…

Юра вернулся к своему столу. По пыльному стеклу ковыляла муха. Солнце за окном спряталось за облако.


* * *

Юра и Оля шли по мосту через Днепр. За пустырями, деревьями и домами садилось солнце. Из труб с красными огоньками выходил дым, расплываясь по темнеющему небу.

– Мы с мамой раньше, когда я классе в пятом была, ходили на вон тот пляж, – сказала Оля. – Она его называла «детский пляж»… А потом, на следующий год, она уже не хотела ехать со мной, говорила, что устала, не хочется… И я с девчонками бегала на Днепр возле нас… Там купаться нельзя, потому что «Вонючка», но мы все равно купались…

– А мы обычно бегали на «взрослый»… Нам ближе было – с Ленинской. Даже не на сам пляж, а не доходя – где пожарные краны и спасательная станция. Плавали на камерах – вниз, до «детского». А потом – назад, вдоль берега, камеры катили…

Юра и Оля спустились по цементным ступенькам, прошли под мостом. Над ними грохотали, проезжая по мосту, машины.

– …И отдыхать мама тоже никуда не хотела ехать, – сказала Оля. – Говорила, что денег нет, но я знаю, ей просто не хотелось никуда. Даже на Нарочь, там… Она приходит с работы, садится к телевизору… А в отпуске – так с утра и до вечера.

Они вышли на набережную. На другой стороне реки был пляж с покрашенными в синий цвет грибками и раздевалками. По Днепру плыл буксир, тянул за собой баржу с песком. В обе стороны расходились волны. Юра и Оля остановились у парапета, смотрели на камни, плавающие в воде окурки, размякшую пачку от «Беломора» и обрывки газеты.

– Я сидела сегодня в техникуме и ждала вечера, ждала, когда мы встретимся… – тихо сказала Оля.

Юра придвинулся к ней. Они поцеловались.

Внизу по Днепру с шумом проехала моторка. Оля чуть отстранилась.

– Зачем тебе ехать в Минск? Может, не поедешь…

– Я съезжу на один день, вернусь завтра вечером…

– А зачем?

– Я потом тебе все расскажу. Ты пойдешь на демонстрацию завтра?

– Пойду. Сказали, чтобы все обязательно…


* * *

Юра стоял у книжной полки в своей комнате, рассматривал корешки. Дверь в комнату была приоткрыта. На кухне работало радио:

– …На Чернобыльской АЭС продолжаются работы по ликвидации последствий случившейся аварии. В результате принятых мер за прошедшие сутки выделение радиоактивных веществ сократилось, уровни радиации в районе АЭС и поселений станции сократились. Цепные реакции деления ядерного топлива не происходят, реактор пребывает в заглушенном состоянии.

Юра взял с полки книгу – Хуан Карлос Онетти – положил в сумку.

– …Некоторые агентства на Западе распространяют слухи о том, что якобы при аварии на АЭС погибли тысячи людей. Как уже сообщалось, фактически погибли два человека, госпитализировано всего сто девяносто семь, из них сорок девять покинули госпиталь после обследования. Работа предприятий, колхозов, совхозов и учреждений идет нормально…

1 мая, четверг

За окном поезда в темноте мелькали редкие огни. Юра сидел в плацкарте, прислонившись к стене, смотрел в окно. Рядом разговаривали две тетки.

– …Умерло уже десять тысяч человек. И умрет еще столько… И до нас уже скоро доберется зараза…

Вторая молча кивала головой.

Девушка напротив читала книгу в бежевой обложке. А.Н. Степанов «Порт-Артур».

– Сдаем деньги за постели! – крикнула проводница.

– …Ой, что будет, что будет, – говорила попутчице тетка.


* * *

Юра вышел из перехода. Часы на здании вокзала показывали десять минут седьмого. На привокзальной площади было пусто. Проехал красно-желтый трамвай, за ним – поливочная машина с оранжевой бочкой, потом – украшенный к демонстрации, обтянутый красной тканью «ЗИЛ». На облицовке радиатора был укреплен круглый щит: «Минский подшипниковый завод». Юра перешел трамвайные пути, на ходу доставая сигарету и закуривая.


* * *

За столом в большой кухне сидели Анин отец – невысокого роста, с лысиной и мощным подбородком, в синем спортивном костюме, ее мать в махровом халате, Аня – высокая, стройная, с длинными русыми волосами, в джинсах и белой блузке, и Юра. Мать разлила по чашкам кофе из кофейника.

– …Конечно, все это пропаганда, – говорил отец. – Не мне тебе объяснять, Юра, как работают все эти «голоса»… Да, случилась чрезвычайная ситуация. Да, последствия ликвидированы. Все, хватит об этом. Первомай на дворе! Кстати, на демонстрацию не пойдете?

Аня нахмурилась.

– Ты что, издеваешься?

– Нет, а что тут такого?

– Сам же не идешь… – Она улыбнулась.

– А я уже отходил свое. Теперь – вам пора, молодым…

Юра взял чашку, сделал глоток кофе.

– Как-то плохо ты выглядишь, Юра, – сказала мать Ани. – Наверно, не спал в поезде?

Юра пожал плечами, встал из-за стола, подошел к окну.

Внизу, на проспекте, собирался перед демонстрацией народ. Некоторые держали связки шаров, цветы из разноцветной бумаги, лозунги «Слава КПСС», «Мир, труд, май» и «Народ и партия едины!», портреты Маркса, Энгельса, Ленина, Горбачева и Слюнькова.


* * *

Бармен в белой рубашке и черных брюках поводил турку по горячему песку, налил из нее кофе в две маленькие чашки. Юра взял их, понес к столику, за которым сидела Аня. Больше в кафе не было никого. Юра поставил чашки на стол, сел.

– Ты мне объяснишь, что происходит? – спросила Аня.

Юра молча сделал глоток кофе, достал сигареты.

– В чем дело? Ты так и будешь молчать?

Юра щелкнул зажигалкой, прикурил, выпустил дым.

– Зачем ты вообще тогда приехал?

– Сказать, что у нас с тобой – все, – тихо и медленно произнес он.

– Что? – Аня смотрела на него, не моргая, наморщив лоб.

Юра молчал. Аня взяла свою чашку, выплеснула кофе на Юру. Он увернулся. Кофе растекся по стене. Только несколько капель попали на рубашку Юры.

– Козел ты! Вот ты кто! – крикнула Аня. Она схватила пустую чашку, швырнула в стену. Чашка разбилась, осколки упали на пол. – Ты говнюк, ты это понимаешь? Я не бросила тебя, когда ты не остался в Минске… По дурости своей и упертости не остался – папа мог тебе помочь… Нет, видите ли, уехал он в свою дыру… Думаешь, у меня не было вариантов? Выше крыши, ты понял? Мне двадцать три года, ты это понимаешь?

Аня вскочила, подбежала к Юре, схватила за волосы, расцарапала лицо длинными ногтями, покрашенными розовым лаком, стала молотить кулаками. Юра не сопротивлялся.

– Э-э-э! Что там такое? – крикнул бармен. – Решайте свои вопросы на улице. Посуду бить не надо и стены портить тоже…

Аня схватила со стула сумочку, побежала к выходу.

– Я заплачу за все, не волнуйтесь, – сказал Юра бармену.

Он вынул сигареты, закурил. Из царапины на щеке сочилась кровь.

2 мая, пятница

Юра курил на остановке на Рабочем поселке. Под навесом с проломанной в нескольких местах фанерой сидели три пацана, курили и плевали под ноги. Толстая баба вела под руку пьяного мужика, сзади шел их ребенок – он снял свою кофту и волок ее по асфальту.

Из-за навеса вышла Оля, в джинсах и фиолетовой блузке. Юра стоял спиной к ней, не видел ее. Оля улыбнулась. Юра, повернувшись, заметил ее. Она посмотрела на его засохшие царапины, нахмурилась.

– Что случилось?

– Я все расскажу… Поедем в город?

– Нет, я не хочу…

– А что тогда, просто погуляем?

Оля пожала плечами. Они пошли по неширокой улице мимо книжного магазина «Маяк», киоска «Союзпечать», продовольственного магазина. У магазина стояла желтая бочка с квасом. Рядом на табуретке сидела толстая тетка-продавщица.

– Это она тебя, да? – спросила Оля.

– Кто – она?

– Твоя девушка минская. Ты же к ней ездил, да? Ты уедешь к ней? А меня бросишь, да? Тогда знаешь, что я сделаю? Я залезу на девятиэтажку, на крышу, и брошусь вниз, ты понял?

Оля ускорила шаг. На другой стороне улицы две девчонки что-то говорили друг другу, глядя на нее.

Юра догнал Олю.

– Успокойся, я тебе все расскажу…

– Что ты мне расскажешь? Что уедешь к ней? Ты ведь для этого к ней ездил… И ты это хочешь мне сейчас сказать…

– Нет, не это. – Юра взял Олю за плечи. Они остановились посреди тротуара. Мимо проехала тетка на велосипеде. На руле висел зеленый эмалированный бидон. – Я ездил к ней, чтобы сказать… что я от нее ухожу. Вот…

– И она за это тебя? – Оля кивнула на царапины. – Падла… Хотя нет, я ее понимаю. Я бы тоже, наверно, расстроилась. – Она улыбнулась. – Я не знаю, ты, наверно, со многими встречался… А я толком ни с кем. Кроме тебя, конечно… Ладно, что мы стоим? Пойдем, да?

Юра обнял Олю за плечи, они пошли дальше по тротуару, свернули в переулок. К калитке была прибита табличка с мордой овчарки и надписью «Осторожно! Злая собака».

– Я на Рабочем вообще ни с кем не хотела ходить, – говорила Оля. – Мне не нравились здесь пацаны. Кто-то там подходил, договаривался. Пару раз в школе, на дискотеках, – но я редко туда ходила вообще… Потом, в технаре уже, один назначил мне свидание. Игорь с нашего потока. В кино сходила с ним – в «Октябрь», на фильм «Веселенькое воскресенье». Мне кино понравилось, ему – нет. После в «Пингвин» пошли, ели мороженое… Потом он опять хотел меня пригласить, но я сказала: не пойду, уроков много делать… Не знаю, вроде парень он хороший, но как друг… А чтоб как парень – нет.

Оля и Юра шли вдоль забора школы. На вытоптанном, без травы, футбольном поле с заржавевшими воротами играли пацаны лет по четырнадцать – пятнадцать. Из-за угла вышел директор.

– А этот что здесь делает? – сказал Юра. – Выходной же сегодня…

– Да он постоянно в школе сидит – с утра до позднего вечера и еще в выходные…

– У него что, семьи нет?

– Да вроде есть… Дети уже взрослые…

Директор, понаблюдав за игрой, развернулся и скрылся за углом школы.

3 мая, суббота

Столы в ресторане стояли буквой «П». За коротким сидели Андрей, его невеста – невысокого роста, круглолицая, веснушчатая, в шляпке – и свидетели: Саша с белым бумажным цветком на лацкане пиджака и худенькая блондинка в голубом платье.

Юра, в синем вельветовом пиджаке, сидел между девушкой лет семнадцати, с челкой, нависающей на глаза, и крупным черноволосым усатым парнем в костюме-тройке. Парень ел куриную ногу, держа ее лоснящимися пальцами. Девушка пыталась тупым ножом разрезать кусок помидора. Нож соскальзывал.

За столом напротив поднялся рыжеволосый мужик.

– Прошу минутку внимания! Разрешите сказать…

Гости повернулись, посмотрели на него. Мужик откашлялся.

– Дорогие наши жених и невеста, уважаемые товарищи и граждане! Мы все сегодня собрались здесь по случаю исключительно радостного события. Наши дорогие Андрей и Наташа решили скрепить свои судьбы узами законного брака, и мы можем только поприветствовать и порадоваться их решению…

В углу, на сцене, музыканты распаковывали инструменты – тот же самый кабацкий ансамбль, в котором играет Саша, только вместо него был другой гитарист: высокий длинноволосый парень.


* * *

– …Инструктор обкома партии, – сказал Андрей. – Наташкин родной дядя…

Он, Саша и Юра курили у лестницы, рядом с открытой дверью зала, где шла свадьба. Ансамбль играл песню «Трава у дома». Несколько пар танцевали.

– Оно и видно – профессионально говорит… – сказал Юра. – Что, поможет тебе с карьерой?

– Не подкалывай… И вообще, он дядька неплохой. – Андрей затянулся. – Мы с Наташкой были у него в гостях. Такой принципиальный холостяк. В квартире – идеальный порядок…

– «Стремление к порядку – признак непорядочности», – сказал Саша.

– Это откуда?

– Так, где-то слышал… Ладно, все это херня. Ты, жених, ответь мне лучше на такой вопрос. – Саша глянул на Андрея, потушил сигарету о край урны, выбросил. – Водка кончилась. Сто грамм на человека, да? После «указа»… И это значит что? Безалкогольная свадьба?

– Не боись, – Андрей хлопнул Сашу по плечу, – все продумано. Водки закуплено сколько надо. Только надо под столом перелить в ресторанные бутылки – с печатями. Чтоб никто не мог придраться. Возьмешь на себя миссию?

– А почему бы и нет?

Андрей повернулся к Юре.

– Ну а ты мне так и не рассказал, кто тебя так обработал… – Он кивнул на царапины на лице.

– Аня.

– Ну, и дальше что?

– Все.

– Что значит – все? Ты ее бросаешь ради этой пэтэушницы? Я, конечно, понимаю, это дело не мое, но… Скажи мне, у тебя с мозгами все в порядке?

– Она не пэтэушница, она в техникуме учится…

– Разницы не вижу. Что техникум, что ПТУ… Нет, не укладывается в голове… Ты же переехать в Минск хотел, там устроиться в прокуратуру… У нее же вроде папа – шишка в КГБ, мог бы все устроить… А теперь что – все?

– А почему ты сегодня не с ней? – спросил Саша. – Хотелось бы взглянуть на твою новую любовь… А то ты ее от нас все прячешь…

– Я приглашал, она не захотела… Сказала, что не любит свадьбы…

– Ладно, пойдемте… А то мне как жениху надолго исчезать сегодня не положено…

Ансамбль заиграл «Миллион алых роз».


* * *

Музыканты упаковывали инструменты. Половина гостей уже разошлись. Родители молодых собирали со столов остатки жратвы, складывали в тарелки и полиэтиленовые пакеты.

Сильно шатающийся Саша подошел к сцене.

– Боря! – сказал он басисту. – Поставь какую-нибудь музычку пока, а?

– Что тебе поставить?

– Ну, что-нибудь хорошее… Ты понял…

Басист подошел к бобиннику «Илеть», взял из кучи коробок с бобинами одну, вынул катушку, заправил ленту. Заиграл первый альбом Led Zeppelin, песня «Good Times Bad Times». Саша начал танцевать, размахивая руками, знаками подозвал Юру и Андрея. Они подошли нетрезвым шагом. Все трое обнялись, притопывая ногами под музыку.

– Я в жопе, в полной жопе, – сказал Андрей. – Я хуйню сделал… Я, наверно, завтра разведусь… Или нет…

Наташа грустно смотрела на парней. Ее белая кружевная шляпка чуть съехала набок.

4 мая, воскресенье

Юра вышел из подъезда следом за старушкой с матерчатой сумкой. Навстречу шла еще одна старушка.

– Христос воскрес, – сказала она.

– Воистину воскрес, – ответила вторая. – Что, Николаевна, в церковь ходила, яйца святить?

– Да, что-то плохо покрасились в этом году. И булка не поднялась… Год, наверно, плохой. А вроде и не високосный…


* * *

Юра на «Урале» ехал мимо школы, замедлил ход. Во дворе два пацана курили у турников. По улице навстречу шла придурочная тетка, в сетке у нее звенели пустые молочные бутылки. Она во весь рот улыбнулась Юре.

Юра проехал кирпичную будку с черной металлической дверью и надписью «Осторожно! Высокое напряжение». На другой стороне улицы стояла синяя телефонная будка с выбитыми стеклами. Вместо трубки болтался кусок провода.


* * *

Юра остановил мотоцикл у обрыва, рядом со старым полузаброшенным кладбищем. Из заросших свежей травой могильных холмов криво торчали металлические крашеные кресты. Краска на многих осыпалась.

Под обрывом начинались луга, за ними – Днепр. На другой стороне реки тянулись микрорайоны панельных домов.

На одной могиле, подстелив газеты, сидели четверо: дед в черном пиджаке с колодками наград, бабка в цветастом платке и пара помоложе – толстые дядька и тетка немного за сорок. На могиле стояла бутылка водки, бутылка лимонада, лежали крашеные яйца и кулич. Дед разлил водку по граненым рюмкам.

– Ну, пухом вам земля, – сказала бабка. – Спите спокойно…


* * *

Юра курил у мотоцикла на берегу Днепра. Светило солнце, отражаясь в стеклах домов на другой стороне реки, за кранами речного порта, буксирами и баржами. Недалеко от него сидели три парня и девушка, лет по восемнадцать. Они пили «Агдам», передавая друг другу бутылку. В траве лежали еще две полные бутылки.

Один из парней стал целоваться с девушкой, сунул ей руку под кофту, что-то шепнул на ухо. Они встали, пошли к ближайшим кустам. Два других парня – один – стриженный налысо, второй – с рыжими волосами – загоготали, по очереди отпили из бутылки.

По реке проплыла моторная лодка, в ней сидели три мужика с бутылками пива в руках, четвертый управлял рулем. Мужики подняли бутылки, замахали руками, закричали:

– Христос воскрес!

Парень с девушкой вернулись из кустов.

– Что-то вы быстро! – сказал рыжий. – Или вы – как кролики?

Он сунул парню «Агдам», тот сделал глоток, передал бутылку девушке, что-то шепнул ей на ухо.

– Ты что, сдурел? – закричала она. – Нет, нет и нет!

– Хули ты ломаешься, как целка? – Парень гнусно улыбнулся, два других заржали. Рыжий расстегнул молнию на джинсах, схватил девушку за волосы, притянул к себе. Ее парень улыбнулся. Девушка встала на колени.

– Ну вот, а ты боялась… – загоготал лысый. – Даже юбка не помялась!

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – вскрикнул рыжий. – Сука! Укусила! – Он ударил девушку в нос кулаком, ногой в живот. Она упала. «Ее» парень подбежал, ударил ее ногой по ребрам.

– Это ты так с моими пацанами? Падла, блядь! – Он схватил ее кофту, разорвал. Лифчика под ней не было. Затряслись бледные большие груди.

Юра встал, подбежал к компании, на ходу вытаскивая из кармана «корку».

– Э, вы что, совсем уже? Групповое изнасилование, да? Еще и с избиением?

– А ты кто такой вообще, а? – Рыжий замахнулся ногой. Юра поймал его ногу и, крутнув, оттолкнул. Парень, взвыв, отлетел метра на три.

– Ой, не забирайте их, не забирайте! – запричитала девушка. Она упала на траву перед Юрой, схватила его за ноги. – Они мне ничего не делали… Не надо!

Парни, сидя на траве, тупо смотрели на Юру. Девушка, обняв колени Юры, продолжала причитать:

– Не забирайте их, не забирайте…

Юра вырвал ноги. Девушка упала на землю. Он пошел к мотоциклу, завел его, сел, поехал по тропинке через луг, к частному сектору.

Проехав метров сто, Юра обогнал мужика с мешком, в кирзовых сапогах и кепке, развернулся, остановился.

– Здравствуйте. Следователь прокуратуры Павлов. – Юра достал свою «корку». – Несколько вопросов.

– А… это… Что вообще… Насчет чего? – Мужик снял с плеча мешок, разодранный в нескольких местах, поставил на траву. В мешке звякнули бутылки. – Вроде ж собирать не запрещается… Или новый «указ» какой? Что, и бутылки теперь собирать нельзя?

– Собирай, сколько хочешь. Бутылки твои никого не волнуют. Здесь совсем другое…

Мужик смотрел на Юру, переступая с ноги на ногу. Он был невысокого роста, лет пятьдесят пять, с загорелым морщинистым лицом. Пиджак размера на два больше доходил ему почти до колена.

– Ты здесь часто ходишь вообще?

– Часто, в общем… Я тут работаю рядом – на регенератном. Уборщиком. Зарплата малая… Так что приходится… Сам я – не это… – Он щелкнул пальцем по шее. – Я за это уже пострадал – хватит, не хочу больше. Работал на «Строммашине», мастером… Сейчас – все, водки ни грамма в рот не беру. Только пива если в пивбаре. Пиво – люблю… Особенно после бани – я в баню хожу к заводу пятьсот одиннадцать… Выйдешь из парилки, оденешь трусы – и пива…

– А в какое время ты здесь бываешь?

– В разное. Бывает с утра, а то и поздно вечером… У меня ж посменная работа… Это сегодня – праздник, паска… Погода щас хорошая, сюда все ходят, если надо выпить… Это раньше, до «указа» – в садиках, в беседках… Щас нельзя – милиция, дружинники… А сюда дружинники не ходят – далеко…

– Ты здесь был в субботу вечером? В смысле, в прошлую субботу, двадцать шестого…

– Да, был…

– Как ты можешь помнить точно?

– То ж была рабочая суббота – потому что перед праздником… Нам – уборщикам – просраться дали. Все вылизывали… До одиннадцати ночи… Говорили, что Слюньков приехать может, только я не верил. Что ему за дело до регенератного? Это ж вам не «Строммашина» и не «Химволокно»…

– И потом ты сразу сюда? Бутылки собирать?

– Да. Но так, не особо хорошо… Штуки три всего… Может, все Малах уже собрал… Он вообще нигде не робит, инвалид… С утра – на свалку, а потом…

– Ты кого-нибудь здесь видел? В смысле – людей или машины?

– Не, такого ничего не помню. А скажи, начальник: что такой за интерес?

Юра молча смотрел на мужика.

– А ведь ты не только здесь пасешься. Я тебя у ремзавода видел – где Могила неизвестного солдата…

Мужик улыбнулся, показав кривые желтые зубы.

– Я по всему Рабочему лётаю…

– А не был ты случайно там же, возле ремзавода, двадцать девятого марта?

– Не, то давно, не помню…

– Ну, может, тоже что-то бросилось в глаза?

– Не, не помню…

5 мая, понедельник

Юра отошел от писсуара, на ходу застегивая джинсы, открыл кран умывальника, намылил руки обломком хозяйственного мыла. В туалет зашел Шимчук, заглянул в кабинку, покачал головой, кивая на забитый говном унитаз и болтающийся на ржавом бачке кусок лески.

– Если ты пасрау, зараза, дерни ручку унитаза!

Юра, не глянув на Шимчука, закрыл кран и вышел из туалета.


* * *

Свежие зеленые листья скребли по стеклу, сквозь них пробивалось солнце. Юра, сидя за столом, просматривал бумаги.

Дверь открылась, вошел Сергеич, остановился у своего стола.

– Павлов, Низовцов, подойдите!

Сергеич сел к столу, открыл футляр, вынул очки, пососал дужку, положил очки на стол.

– Что за район такой – одни неприятности… В общем, чепэ, директора школы на Рабочем задержали… За… ой, хлопцы, даже и говорить неудобно… В голове не укладывается… В общем, знаете, что он отмочил? Привел в кабинет ученицу восьмого класса и снял перед ней штаны… А мама этой девочки как раз пришла в школу – забыла ключи. Пришла в класс – ей сказали, что дочку как раз вызвали к директору. И она – туда: где ключи от хаты? Открывает дверь, а там… Она сразу – в опорный, написала заявление… Нашла еще двух свидетельниц – которые из коридора видели… Ну, и вы сами понимаете, зачем я вас позвал. Твое, Саша, расследование, я так понимаю, пока не дало результатов… – Низовцов кивнул. – Ну, а у тебя, Юра, вроде все ясно, подозреваемый сознался… Но все равно надо все проверить, не причастен ли он к этим вашим преступлениям… Сами понимаете – и в том, и в этом случае было изнасилование, и раз у человека не все в порядке с этим делом… Едьте в РОВД, его сейчас там будут допрашивать…


* * *

Следователь РОВД, толстый усатый дядька лет сорока, взял из стопки на столе лист бумаги, вынул из кармана пиджака прозрачную ручку с синим колпачком. У его стола сидел директор школы, в сером костюме и синей рубашке. Юра и Низовцов сидели на стульях у стены.

– Фамилия, имя, отчество?

– Пинченко Николай Семенович…

– Год рождения?

– Одна тысяча девятьсот тридцать восьмой.

– Национальность?

– Белорус.

– Образование?

– Высшее.

– Семейное положение?

– Женат, двое детей…

– Адрес места жительства?

– Проспект Шмидта, дом пять-а, квартира двенадцать…

Следователь отложил ручку, посмотрел на Пинченко – глаза в глаза. Тот отвел взгляд. Следователь взял со стола пачку «Гродно», щелкнул зажигалкой, закурил.

– Извините, а можно при мне не курить? У меня все-таки астма…

– Меня не волнует, что там у тебя…

– Не надо только мне, пожалуйста, хамить, молодой человек… И вообще, вы объясните мне, за что меня здесь держат? Подвергают этому унизительному допросу? Вы знаете, собственно, кто я такой?

Следователь положил сигарету на край стола.

– Место работы?

– Средняя школа номер семнадцать, директор… Вам это просто так с рук не сойдет… Я сейчас же свяжусь с начальником районо…

– Тихо! Вы знаете, что это за статья – растление малолетних? Знаете, что вам светит?

– Извините меня, молодой человек… Я не прав, конечно… – Голос его задрожал. – Я не должен был с вами так разговаривать…

Следователь смотрел на директора, хмурился.

– Но я все объясню… Я все вам объясню… Поймите, они все придумали, это – наглая ложь, это все сфабриковано… Они все – против меня… Я не понимаю, что такое происходит с молодежью… Куда мы катимся? Ведь никаких моральных ценностей, ориентиров… Живем в стране развитого социализма, а мораль – никуда, извините, не годится. Особенно среди молодежи… Что это за девочки такие, если начинают с пятнадцати лет жить, извините, половой жизнью? – Голос директора становился громче и увереннее. – Вместо того чтобы слушать старших, тех, кто о них думает, заботится, они делают что попало, живут как хотят… Какие же, извините, из них выйдут строители социализма? Мой стаж работы в школе – двадцать пять лет. Я многое видел за это время. И видел, что мораль постоянно снижается. Что дети перестают верить в идеалы коммунизма… В этом, конечно, есть и большая наша вина – вина педагогического коллектива… И я не снимаю с себя эту ответственность… Нет, я ни в коем случае не снимаю с себя эту ответственность… Но поверьте мне, молодой человек, как педагогу с тридцатилетним стажем…

– Значит, вы утверждаете, что факты, изложенные в заявлении матери ученицы восьмого класса Кутанович Марии Сергеевны и подтвержденные ее дочерью Кутанович Светланой и двумя другими ученицами восьмого класса, не соответствуют действительности?

– Абсолютно. Меня оклеветали…

– У нас есть основания полагать, что вы можете быть причастны и к более серьезным преступлениям, – сказал следователь. – Здесь присутствуют следователи из районной прокуратуры, у них есть вопросы…

Директор обернулся, посмотрел на Юру и Низовцова.

– Где вы были вечером двадцать девятого марта, около двадцати трех – двадцати трех тридцати? – спросил Юра.


* * *

Юра, Сергей и Низовцов стояли у стола Сергеича.

– Сейчас ваша задача, хлопцы, проверить его алиби, – сказал Низовцов. – Если все так, как он говорит, то и хорошо, гора с плеч, как говорится… Расследование по первому убийству ведь закончено, подозреваемый сознался… А если б, не дай бог, сейчас оказалось, что показания даны под давлением, а на самом деле…

– Не окажется, не волнуйтесь, – сказал Сергей. – Я уверен насчет того кадра…

– Ну, смотрите мне, смотрите… Это ж надо – в голове не укладывается… Чтобы директор школы – и…


* * *

Окна квартиры Пинченко выходили во двор – почти полностью закрытый свежими зелеными листьями. В неполированной «стенке» стояли коричневые, с позолоченным тиснением на переплетах тома Большой Советской Энциклопедии.

Жена Пинченко – худая морщинистая женщина лет сорока пяти – сидела в кресле, курила. Юра сидел на диване у противоположной стены.

– И вы абсолютно уверены, что ваш муж не покидал квартиру с двадцати двух часов двадцать девятого марта и до полуночи и двадцать седьмого апреля с двадцати часов и до полуночи?

– Да, я абсолютно уверена. Мы вообще, знаете ли, домоседы – редко куда-то выбираемся в выходные… Сами понимаете – Коля все дни напролет сидит в школе, с утра до вечера, в выходные надо отдохнуть… А он – человек крайне непритязательный в отношении отдыха, ему у телевизора посидеть или с книгой… Нет, ну вы подумайте – так оклеветать человека, который им, можно сказать, все свое сердце отдает, всю свою жизнь… Я сама педагогический работник, преподаю в техникуме, мне это все вдвойне больно и обидно…

6 мая, вторник

– …Пойми, Юрка, вопрос решился даже не на уровне районного прокурора, а выше… – Сергеич показал пальцем в потолок. – Алиби ты проверил? Проверил. И ладно, и хорошо… Ты можешь себе представить, что бы было, если б это оказался он? Это ж скандал на всю область!

– Я хочу сам поговорить с районным прокурором, – сказал Юра.

– И поговори! Он тебе лучше все объяснит, чтобы ты понял… Вместе потом сходим, попозже…

Юра отошел от стола Сергеича.


* * *

В «стенке» в кабинете районного прокурора стояли два хромированных кубка, сувенир – красная ракета на проволочке, «летящая» вокруг позолоченного земного шара на подставке, – светильник в форме взлетающей вертикально ракеты. Между стеклами торчал спортивный диплом с большими буквами ГТО. Над столом висел вырезанный из журнала портрет Гагарина и журнальная страница с фотографиями всех космонавтов СССР и соцстран.

Прокурор – мужик под пятьдесят, широкоплечий, грузный, с коротко постриженными черными волосами и красным носом сидел за столом, перед ним на стульях – Сергеич и Юра.

– …В 1978-м году был назван лучшим учителем года. – Прокурор монотонно читал с бумажки, держа ее в руке, подальше от глаз. – Автор уникальной методики по обучению физике учеников с ограниченными умственными способностями. Представил ее на всесоюзном совещании учителей в Ленинграде в 1979 году. Член Коммунистической партии с 1966 года, с 1971 по 1980 год – секретарь парторганизации средней школы номер двадцать один. С 1980 по 1984 год – директор школы номер четыре, с 1984-го – директор школы номер семнадцать. Женат. Имеет двух сыновей. Активно принимает участие в конференциях районо. Участник республиканского слета директоров школ в Новогрудке… – Прокурор бросил бумажку на стол. – Ну, просто, на хрен, герой… Друг, товарищ и брат… – Он хмыкнул.

Сергеич и Юра молча смотрели на прокурора. Тот толстым пальцем щелкнул по пачке «Космоса», взял сигарету, прикурил зажигалкой в форме ракеты, выпустил дым.

– Короче, вы понимаете… Что алиби есть – хорошее, плохое, не важно, – это только хорошо. Этот говнюк нам может все карты спортить. Его сажать нельзя даже за растление…

– Как это – нельзя? – спросил Юра.

– Очень просто. Директор школы. Коммунист. Семьянин, на хрен… Я с «первым» сегодня говорил по телефону, он же тоже в курсе. Он так и сказал – жопа, если узнают в республике, то всё, вылетаю пробкой с первого секретаря обкома…

– А при чем тут все остальные? – спросил Юра. – Каждый отвечает за себя. Если директор – урод…

– Молодой еще ты, ни хрена не понимаешь. – Прокурор затушил сигарету в пепельнице в форме спутника. – Когда такое – всем есть дело, все причастны… В общем, все уже продумано. Директора мы выпускаем, но даем по шапке – раз, и ставим наблюдение – два. Чтобы не дай бог… Дорабатывает до конца учебного года – и подает заявление по собственному желанию. После этого пусть едет в другой город – только чтоб подальше, – квартиру там меняет, устраивается в школу – простым учителем. И местная милиция его, естественно, берет под наблюдение… Чтобы не утворил чего опять… Девке, с которой он это… даст рублей пятьсот или тысячу. Она, кстати сказать, оторва еще та, и мамаша такая же. Так что им это только на руку… Повторяю, это только хорошо, что алиби есть, что к тем делам не причастен… Потому что если б оказалось, что это он… Сами понимаете, какой шухер был бы, там уже ничего нельзя было бы сделать…

– Его алиби хлипкое, – сказал Юра. – Только жена говорит, что был дома. Больше никто…

– Ну и ладно, ну и хорошо. Опять же, есть хоть какие-нибудь доказательства его причастности к тем преступлениям?

– Нет пока. Но мы его еще и не проверили толком.

– И не надо. Понятно? – Прокурор посмотрел на Юру. – Все, вопрос закрыт.

7 мая, среда

Юра ехал на «Урале» по Рабочему поселку. На остановке из троллейбуса высыпались тетки с сумками, мужики в заношенных пиджаках, засаленных брюках и сандалетах, на ходу вытаскивая из карманов пачки «Астры», спичечные коробки. Бабки у продовольственного магазина продавали редиску, разложив кустики на газетах.

Справа стояло новое семиэтажное здание областного архива с красно-белым лозунгом «Мы придем к победе коммунистического труда», за ним начинался забор автоколонны, покрашенный в зеленый цвет.

На пустыре между архивом и автоколонной стояли двое металлических ворот без сеток. У одних ворот столпились с десяток пацанов лет по четырнадцать – пятнадцать.

Юра остановил мотоцикл неподалеку, поглядел на пацанов. Они глянули на него и тут же отвернулись. Пацан в синих хлопчатобумажных спортивных штанах махнул рукой другому, идущему от магазина. В сетке у того был батон и две бутылки кефира с зелеными крышками из фольги.

– Э, Зуба, – крикнул пацан, – иди, попробуй забить Кощею. А то никто ему сегодня не может забить… Нейкий он непробиваемый…

Зуба положил сетку в траву, подошел к мячу. На воротах стоял полный невысокий Кощей в больших потертых замшевых перчатках.

Зуба разбежался, ударил по мячу, вскрикнул, запрыгал на одной ноге. Мяч откатился на полметра. Из него посыпались песок и камни. Пацаны заржали.


* * *

Юра остановил мотоцикл. Слева тянулась лесополоса, сквозь деревья – еще без листьев – видна была насыпь железной дороги. Справа зеленели на поле свежие всходы, за полем начинались деревенские дома. На машинном дворе «Райсельхозтехники» стояло несколько тракторов и комбайнов.

Юра дошел до конца лесополосы. От переезда катился пассажирский поезд. Промелькнули, один за другим, зеленые вагоны. Юра подошел к проходу под насыпью. С бетонной опоры капала в лужу вода. Он обернулся. По тропинке вдоль поля бежал в сторону города лысый мужик в черном спортивном костюме.

Юра прошел под насыпью, зашел в лесополосу на другой стороне, сделал несколько шагов по тропинке. Хрустнула под его ногой улитка.

Впереди шла девушка в желтой юбке и серой ветровке. Юра ускорил шаг, обогнал ее.

– У вас сигареты не будет? – спросила девушка.

Юра остановился, она тоже. Ей было лет шестнадцать, невысокого роста, волосы собраны сзади в хвост, по бокам заколоты двумя красными заколками.

Юра вынул из кармана «Космос», дал ей сигарету, взял себе, прикурил зажигалкой обоим. Девушка затянулась, выпустила дым.

– Что ты здесь делаешь так поздно? – спросил Юра.

– Домой иду… Я гуляла с Ленкой… ну, подругой… она – с Рабочего… А мы живем на «Абиссинии»… – Она показала рукой вперед. – Это напротив станции Буйничи, только через пути перейти.

Юра кивнул. Просигналил приближающийся поезд, загрохотал, проезжая мимо по насыпи.

Юра схватил руку девушки, заломил, потащил ее с тропинки в лесополосу, другой рукой ударил сзади по голове.

8 мая, четверг

Юра и Оля сидели на бетонном немецком доте с дырками от пуль. Рядом стоял «Урал» Юры.

Внизу, под обрывом, зеленели луга, за ними виднелся Днепр, на другом его берегу – ряды панельных домов и дымящие трубы.

На берегу реки стоял «Москвич», возле него на покрывале сидели несколько человек. Из приемника «Москвича» звучала песня:


Ах, белый теплоход, бегущая волна,

Уносишь ты меня, скажи куда…

Рядом с «Москвичом» пацаны играли в футбол на поле с самодельными деревянными воротами без сеток.

– Это – немецкий дот, – сказал Юра. – Сокращенно от «Долгосрочная огневая точка». Наши наступали оттуда, из-за Днепра. – Он показал рукой. – Таких дотов несколько штук осталось по всему городу…

Оля придвинулась ближе к Юре, положила голову ему на плечо.

– Когда у тебя закончится сессия? – спросил Юра.

– В конце июня должна… Потом месяц практики, а в августе – каникулы.

Игра остановилась. Два пацана стали драться.

Остальные, обступив их, наблюдали. Один упал на траву, второй молотил его ногами.

– А я возьму в августе отпуск, и мы поедем на море, – сказал Юра, – в Крым…

Юра обнял Олю за плечи. Игра продолжилась, пацаны снова забегали по полю. Со стороны речного порта плыл буксир, тянул за собой баржу. Низко летел самолет-«кукурузник».

Послесловие к изданию романа Владимира Козлова «1986»

Автобиография реальности

Владимир Козлов вошел в литературу начала 2000-х буднично и непринужденно – словно толкнул плечом входную дверь в подъезд. Вышедшие одна за другой книги «Гопники», «Школа», «Варшава», «Плацкарт», «Попс», повествующие о жизни провинциальных советских подростков, ставших «потерянным поколением» граждан развалившейся империи СССР, принесли писателю заслуженную популярность как в молодежной среде, так и в кругу искушенных интеллектуалов.

Одних читателей привлекают аутентичность и яркий бытовой колорит текстов Козлова, умение точно схватывать детали повседневности; других впечатляет достоверность и беспощадность изображения российских реалий; третьим нравятся естественность поведения и живость языка козловских персонажей. Кто-то любит прозу этого автора, ностальгируя по советскому прошлому и предаваясь юношеским воспоминаниям, кто-то читает ее в целях знакомства с неизвестными либо пока неизведанными сторонами жизни нашей страны, а кто-то – ради погружения в атмосферу субкультурных групп и неформальных объединений, часто изображаемых в произведениях писателя.

Козлов – литературный коллекционер бытовых вещей и протоколист реалий эпохи СССР. Советские вещи – отдельные и самостоятельные герои, полноправные действующие лица его романов и рассказов. Как никакой другой, этот автор доложит вам внутреннюю и внешнюю политическую обстановку, допустим, мая-85, выдаст программу телепередач на июнь-90, напомнит порядок российских цен декабря-93 и компетентно поведает о вкусовых свойствах жевательной резинки «с Незнайкой» и ее оценках советскими школьниками в сравнении, скажем, со жвачкой «Кофейная» той же фабрики «РотФронт».

Уличные автоматы с газированной водой и прицепные бочки с квасом, изразцовые лозунги «Слава труду!» и плакаты со схемами разделки мясных туш, джинсы-«варенки» и штаны-«слаксы», кубик Рубика и настольная игра «За рулем», кефир в стеклянных бутылках с фольгированной крышечкой и березовый сок в трехлитровых банках – все эти уже ушедшие, полузабытые, но памятные и дорогие нескольким поколениям россиян предметы в изобилии представлены на страницах козловских произведений. Причем всякая вещь, как в государственном запаснике, строго на своем месте и в соответствующем окружении. Владимир Козлов – педантичный хранитель и умелый реставратор.

Правда, первые издатели и особо рьяные литературные критики поспешили налепить на его прозу ярлыки «маргинальная», «чернушная», «антикультурная», а самого автора уподобить «отечественному Уэльбеку» и даже «русскому Сэлинджеру». Это привело к полнейшему игнорированию писателя серьезными литературоведами и рафинированными книголюбами. Первые проходили мимо, высокомерно вскинув академическую бровь, вторые брезгливо морщились и страдальчески закатывали глаза.

Между тем, в сегодняшней российской литературе вряд ли найдутся авторы, идеологически и эстетически близкие Владимиру Козлову. Его тексты – «на дальнем пограничье». Дальнем – потому что находятся на периферии жанров и стилей, являя собой почти идеальный образец «нулевого письма» – нейтрального, выхолощенного, лишенного традиционно присущих литературе словесных украшений. А на пограничье – потому что это не собственно художественная, но и не документальная проза.

В зазоре между беллетристикой и документалистикой, на стыке литературы с жизнью возникает то, что сам писатель назвал «трансгрессивной минималистской прозой». И, пожалуй, это довольно точно, если определять трансгрессию вслед за Мишелем Фуко как «жест, обращенный на предел». На предел зримости и конкретности, смысла и понимания, нормального и допустимого.

Козлов легко и смело выходит из границ вымысла в стихию естества, преодолевает догмы, взламывает условности. Его герои разговаривают кто на повседневно бытовом, а кто и на снижено уличном языке, не стыдясь просторечия, сленга, ненормативной лексики. При этом автора можно упрекнуть во многих «смертных грехах» против высокой литературы, но его повествовательная манера обладает, как минимум, двумя неоспоримыми достоинствами: неизменной верностью жизненной правде и отсутствием малейшей фальши.

Шумная суета российской столицы и размеренная повседневность провинции, промышленные зоны и спальные районы, гопники и «неформалы», торговля на вещевом рынке и офисная рутина – все подвергается беспристрастному, жесткому, но всегда точному и детальному описанию. А когда Козлова спрашивают, почему он видит так мало хорошего в окружающей действительности, писатель отвечает: «Я пишу о том, что возникает, когда хорошее – добро и красота – уходят от нас». В этом заявлении нет ни пафоса, ни позерства, оно абсолютно искренне и потому убедительно.

Причем сама действительность никак не объясняется, все происходящее почти не комментируется. Жизнь фиксирует, изображает, оценивает сама себя: в меняющихся ракурсах и повторяющихся событиях, в отдельных штрихах и мелких частностях. Роли автора в собственном тексте – сценарист, режиссер и оператор, которые всегда за кадром. В таком тексте, по верному замечанию самого писателя, автобиографична прежде всего сама реальность: время и место, обстоятельства и ситуации, люди и вещи.

Скотское существование люмпенов («Гопники»), унылые будни провинциальных школьников («Школа»), андеграундная музыкальная тусовка («Попс»), борьба за выживание в постсоветской («Плацкарт») и в современной («Домой») России – в каждом своем произведении Козлов не рассказывает, а показывает читателю разные социальные среды и разные стороны человеческой жизни. Смотрите сами, оценивайте сами и сами же делайте выводы…

Позиция писателя – полная объективация, дистанцирование и отстранение от происходящего. Авторское «Я» сведено к минимуму. Как сформулировал один из читателей-блогеров, «автор просто вырезает из этой жизни кусок без начала и конца и, не препарируя, кладет перед нами». Козловские тексты лишены рефлексий Владимира Сорокина, иронии Виктора Пелевина, мистицизма Юрия Мамлеева. В них полностью отсутствуют ядовитость Чака Паланика и Мишеля Уэльбека, экстремальность Уильяма Берроуза и Ирвина Уэлша, эгоцентризм Хантера Томпсона и Чарлза Буковски.

Козлов не строит никаких идейных концепций, не предлагает каких-то способов жизненного обустройства или социального преобразования – он просто поворачивает объектив, меняет линзы, наводит резкость на выбранный предмет. Схватывает детали, подмечает характерные движения, ловит обрывки фраз. Это называется гиперреализм – фотографирование жизни в тексте, ее предельная словесная фиксация.

Однако нет у Козлова и буквального копирования реальности. Во всем – строгий отбор и тщательная фильтрация. Выбраковка лишнего, побочного, «замутняющего кадр». Максимум выражения при минимуме формы. В результате получается фактически голое повествование: не увешанное гирляндами метафор, не стреляющее хлопушками оригинальных идей, лишенное хитросочиненных сюжетных ходов. И, кажется, меньше всего этот автор стремится к тому, чтобы сознательно шокировать или эпатировать читателя. Да и реальность он «снимает» по старинке – не на цифру, а на пленку.

Но именно такой внешне безыскусный, технически несложный подход неожиданно вскрывает глубинные структуры, обнажает самые основы человеческого существования. То, что скрыто в толще повседневности и постоянно ускользает от передачи традиционными литературными приемами и художественными средствами. Почему? Да потому что всякий вымысел, любая метафоричность удваивают и искажают реальность, придают ей несуществующие свойства, тогда как «нулевое письмо» делает реальность абсолютно обнаженной и прозрачной. Возвращает ей первозданный естественный облик.

Отсюда известная иллюзорность восприятия сюжетов и героев Козлова – как утрированно «низких», избыточно «грязных» или нарочито «отвратительных». Такими эпитетами частенько награждают, а подчас и безжалостно секут этого писателя. Однако любая частная жизненная ситуация и всякое изображение окраин и границ в эстетике гиперреализма будут казаться английским «трэшем», французским «нуаром» или русской «чернухой».

В гиперреализме есть провокация, но нет эпатажа. И при всей жесткой прямолинейности своей писательской манеры Козлов не страдает подростковыми перверсиями современной прозы: не шарится вместе со своими героями по свалкам и подворотням, не поэтизирует наркоманию и алкоголизм, не демонстрирует гениталии и не задирает женщинам юбки. Он демонстрирует, как все это делают ДРУГИЕ. Другие, но притом вполне реальные и окружающие нас люди. Чувствуете разницу?

Все козловские произведения – как единый и ежедневно снимаемый фильм «про жизнь». В таком тексте-фильме почти нет наслоений того, что принято называть «культурой» и «цивилизацией». Вместо художественного «мяса» здесь мясо настоящее, живая человеческая плоть. Натура. Тут уже даже не правда жизни – но жизнь правды. Ее скрытое, но все же ощутимое присутствие в устойчивых формах поведения людей, в повторяющихся жизненных сценариях, в привычных ритмах повседневности.

Разве единична и не узнаваема история с изнасилованием, описанная в романе «1986»? Нет, она вполне типична и в этой типичности особенно страшна. Подобное происходило в советское время и продолжает происходить сейчас. Это случается как в низовых слоях общества, так и в высших социальных стратах, в семьях рабочих и в семьях олигархов. Такое возможно не только в России, но и в Европе, Америке, Азии, вообще везде, где есть люди, признающие насилие нормой повседневного существования.

И самое страшное в рассказанной Козловым истории вовсе не само насилие, а покорность насилию и циничное смирение с ним. Поиск его механизмов где-то вовне (в общественных пороках, объективных обстоятельствах, жизненных трудностях) вместо честного признания агрессивной природы самого человека. Вся наша жизнь есть насилие и сопротивление насилию. Или, наоборот, непротивление. Последнее наиболее ужасно. Жена стоически терпит издевательства мужа. Учительница подозревает убитую ученицу во фривольности поведения. Насильник «содействует» расследованию преступления и поиску жертвы. Женщину принуждают к публичному оральному сексу, а она на коленях умоляет не наказывать своих мучителей…

И потом, разве так уж очевидно, ктó в романе Козлова настоящий насильник и убийца? Ведь финальная сцена, в которой Юра тащит в кусты случайно встреченную девушку, вовсе не доказывает его причастности к расследуемому преступлению. Понимание этого, пожалуй, и есть самый сильный момент в «1986»: возможно, главный герой только очередной насильник, лишь один в ряду многих и многих…

Там, где традиционная литература послойно реконструирует историю или последовательно моделирует психологию, трансгрессивный минимализм сразу же проникает на самый нижний – физиологический – уровень восприятия. Это позволяет пробиться к читателю напрямую, без «предварительной записи» или «ожидания в очереди» с другими писателями. Трансгрессивную литературу можно рассматривать как форму творческого прорыва к истокам человеческого опыта, к первоосновам нашей природы.

И проза Владимира Козлова – один из очень немногочисленных в современной российской литературе примеров того, как, минуя рациональное осмысление, произведение способно проникать сразу на эмоциональный уровень читательского восприятия. Порой это очень больно, иногда – нестерпимо стыдно и почти всегда – неприятно. Но такая проза доказывает общую способность литературы не только описывать жизнь, но пробивать кору обыденности. И становится ясно, что не кора это вовсе – а так, только тоненькая корочка. Что весь многовековой слой всей нашей культуры на самом деле очень тонок. Стыдно тонок…

Писать и читать тексты вроде «1986» – как постоянно расковыривать слегка затянувшиеся раны. Срамные, болезненные и кровоточащие. Это не делает нас ни лучше, ни умнее, ни счастливее, но проверяет на устойчивость, испытывает на прочность и позволяет просто оставаться людьми.

...

Юлия Щербинина


Описание:
Владимир Козлов - автор семи изданных книг в жанре альтернативной прозы (в т.ч. знаменитой трилогии "Гопники" - "Школа" - "Варшава") и трех книг нон-фикшн (о современных субкультурах), сценарист фильма "Игры мотыльков". Произведения В.Козлова переведены на английский и французский языки, известны европейскому читателю. Остросюжетный роман "1986" построен как хроника криминального расследования: изнасилована и убита девушка с рабочей окраины. Текст выполнен в технике коллажа: из диалогов следователей, разговоров родственников девушки, бесед ее знакомых выстраивается картина жизни провинциального городка - обыденная в своей мерзости и мерзкая в обыденности. Насилие и противостояние насилию - два основных способа общения людей с миром. Однако в центре повествования - не проблема жестокости, а проблема смирения с жестокостью. Покорности насилию. Автор преодолевает догмы, взламывает условности. При этом действительность не объясняется и даже не описывается - она фиксирует и изображает сама себя: в меняющихся ракурсах и повторяющихся коллизиях, в отдельных штрихах и частных деталях. Писатель лишь поворачивает объектив, меняет линзы и наводит резкость на избранный объект.
Cвойства:
издательство ⇔ флюид ФриФлай
формат ⇔ 84x108/ 32 ( 130х200 мм )
Год ⇔ 2012
тираж ⇔ 2000 экз
книги ⇔ современная проза
страниц ⇔ 176
писатель ⇔ Владимир козлов
ISBN ⇔ 978 - 5 - 90572 - 012 - 3
© 2014-2019 ЯВИКС - все права защищены.
Наши контакты/Карта ссылок