Василиса▶ Я жду вашего обращения. Что Вы хотите узнать?
Логотип
Уникальное обозначение: капитализм ( книга Олег Лукошин )
Обозначение: капитализм
Сущность ⇔ книга
Текст:
Капитализм (сборник)

Олег Лукошин

Капитализм

Капитализм

Повесть-комикс

На хер

За столом сидели мать, отец и четверо детей. Дед валялся на кровати, его не кормили. Ожидали, что скоро помрет.

Электрическая лампочка едва светила и по всем признакам собиралась погаснуть.

Телевизор «Изумруд» не включали. Мало того, что был он черно-белым, но ко всему прочему никто не помнил, работал ли он когда-нибудь.

Стулья шатались.

Черствый хлеб скрипел под ножом.

Бегали тараканы.

Три брата в семье: Максим, Денис, Владимир. И сестра Настенька. Младшенькая.

Отец разливал суп по тарелкам. Максиму не хватило.

– Тяжелые времена пришли, – сел батя на свое место. – Жуткие. Двадцать первый год тебе уже, Максимка. Хоть бы в армию тебя сбыть, да не берут из-за плоскостопия. Беда, да и только. Короче, не медаль ты, чтоб на шее моей болтаться. Не пойти ли тебе, друг любезный, на хер?

– На хер, – поддержал батю Дениска.

– На хер, – утвердительно кивнул Вовка.

Мать вздохнула, но тоже согласилась:

– На хер.

Лишь Настена всплакнула. Ну да кто ее мнение слушал?

– Только «Капитал» Маркса заберу, – буркнул Максим в ответ.

Семья не возражала.

Дверь скрипнула, кривая дорожка повела в даль туманную.

И пошел он на хер.

Дети могил

А ну и пусть, – думал. – Один жить буду, как взрослый».

– Молодец, пацанчик! – поддержал его шкет лет двенадцати. – Пять лет один живу, сплошной кайф каждый день, и никаких забот. Айда в нашу бригаду деньгу заколачивать!

– И много заколачиваете?

– Да немерено! Считаем – не пересчитаем.

Бригада на кладбище базировалась. Руководил ей Черепан – известный в городе преступник. В свои двадцать он уже три раза отсидел, причем один раз – в настоящей взрослой зоне. Злые языки болтали, что была это чмошная «химия», но сам Черепан божился, что неправда это. Что в «строгаче» он лямку тянул. Короче, уважали его.

– Годишься, – окинул он Максима взглядом. – Телосложение компактное, а плечи широкие. Силушка должна иметься. Первое время на шухере постоишь, потом сам копейку добывать научишься. Учись у наших, здесь мастера знатные. Ставлю на довольствие. Чего в котомке?

– Книга.

– Небось какая новомодная? Не Брет Истон Эллис случаем? Ладно, на раскурку пустим.

– «Капитал», Карл Маркс. Однотомное сокращенное издание.

– Нет, эту храни. Не читал, но уважаю. За этой книгой будущее.

Вечер Максим с пацанами провел.

Разожгли костерок, похлебку сварганили, водочку по жестяным кружкам разлили. В знак ли особого уважения, то ли просто всех новичков так приветствовали, Черепан ему коньяка плеснул. Четырехзвездочный, производство Калининградской области, спирт французский. Добрый напиток.

Немало пацанвы у могил сидит. Кто на гитарке трынькает, кто гуся дергает. Все усталые, говорят мало. Атмосфера этакая кисло-уважительная: вроде бы надоели ваши морды, но соблюдаем паритет. Один Максим бодрячком сидит.

– А что, друзья, – спрашивает, – какие вы взгляды имеете на социально-экономическое развитие государства? Не кажется ли вам, что не вполне гладко реформы протекают? Что перегибов с избытком?

Молчат, обдумывают сказанное.

– Не вполне я понимаю, – один говорит, Прыщом его звали, карманник-профессионал, – суть происходящих явлений. Не хватает мне эмоционального и интеллектуального диапазона для осознания того, что произошло после распада Союза. Как не стало СССР – замкнулся я в себе, погрузился в мирок свой убогий и даже палец высунуть наружу не пытаюсь. Ты не провоцируй нас такими опасными вопросами. Не к добру это.

– Нет тут никакой провокации, – поддержал Максима Черепан. – Надо о таких вещах задумываться, потому что они позволяют намечать дорогу в будущее. Тому, кто осознает настоящее состояние мировой экономики во всех аспектах, кто истине в мозг заползти позволит, тому все двери откроются.

Звучало убедительно. И полностью совпадало с точкой зрения Максима. Он Черепана перестал бояться.

– Да уж, – подал голос профессиональный нищий Доходяга, кривой и страшный как черт, – ни ума у нас нет, ни образования получить не дают. Куда ни кинь, всюду клин. Только выть от горя да людей обирать и остается. Может, соберем бабло да отправим кого в университет учиться? Он человеком станет и нас за собой потянет.

– Да думал я об этом, – сплюнул Черепан. – Не потянем. Мы же крохами перебиваемся, а там бабла до хера надо. Да и кого посылать? Не годимся мы по образу мыслей для приятия в душу капиталистического сознания. Отрыжка мы коммунистическая, и ничто нас, кроме могилы, не исправит.

– Так давай вон Максимку отправим, – предложил Доходяга. – Он Маркса читал, он примет капитализм.

– Не до конца он его читал, – буркнул Черепан, – да и немногое понял. И не примет он никакой капитализм, потому что после чтения Маркса на него больше не встает. К тому же он конченый босяк, как и мы. Нет у него шансов.

Взял он у соседа гитару, поднастроил и запел на английском:

– Revolution in their minds – the children start to march…

Все подхватили дружно. Максим тоже. Black Sabbath он с младенчества любил, а песню “Children Of The Grave” – в особенности. Есть в ней что-то, что по душе скребется ластиком. Голос Оззи Осборна в ранние годы творчества совершенно явно обладал психосоматической иллюзией выхода в запредельность. Кому-то даже кажется, что выход этот – не просто иллюзия, но с этой антинаучной теорией Максим категорически не согласен.

Оживились пацаны. Хорошая песня – всегда в тему.

Сразу на квартирное дело его взяли. Большая честь.

Зной и Сидишник – так мастеров из могильной братвы звали. По замкам там, по засовам – нет им равных. К ним его приставили.

Побродили по городу, квартиру выбирали. Максим по неопытности со стеклопакетом предлагал, со спутниковой антенной, но пацаны его осекли.

– Не, – отклонили предложение, – на фиг надо на сигнализацию напарываться. Залезем к трудягам, пара тыщ да дивидишник у них всегда найдется.

Наконец выбрали одну, на четвертом этаже. Максим в подъезде остался. Мастера дверь открыли, внутрь завалились. Недолго там пробыли, минут пять, но ему все же чересчур показалось. А потом даже свистеть пришлось, потому что в подъезд пенсионерка выползла.

Опытные коллеги дверь квартиры приоткрыли и Максима внутрь затащили. Пенсионерка поднялась на пятый. Как только скрылась в своей хате, наружу вылезли.

– Держи, – протянул ему Зной сотенку, – Черепану не отдавай, это твой заработок. Спрячь куда-нибудь или на книжку положи. Так надежнее.

– Да стремно со стольником по банкам ходить, – ответил он.

– Зря так думаешь, – не согласился с ним Сидишник. – Я даже червонец не стесняюсь на счет положить. Надо думать о черном дне.

– Тем более, – авторитетно вякнул Зной, – что он рано или поздно наступит.

В тот день они еще две квартиры вскрыли. Работа непыльная, творческая. По душе пришлась Максиму.

Вечерком он счет в Сбербанке открыл. Первые отложенные деньги. Дай бог, не последние.

Бурлаки на Каме

Выдался у Максима выходной. Вот уже почти целый год, как он квартиры шерстил: то с напарниками, то в однеху. Ему уже позволялось, талантливым учеником оказался.

Тут, главное, что понять: что дверь – она тебе обязательно подчинится, если ты захочешь. Это настоящий поединок: кто кого. У дверей тоже разум есть, он это сразу уяснил. Она вроде неживая, вроде застыла, но нет, в ней однозначно пульсирует душа. Вот ты проигнорируешь ее, наплевать захочешь, пренебрежение выкажешь – и она тебе ни в жизнь не подчинится. А проявишь уважение, проникнешь в ее переливы, подчинишь своей воле – и она отдастся. Отмычки, приспособления всякие – фигня это. Главное, волю подчинить.

Опытные пацаны, послушав Максима, похвалили за такой подход.

– Неожиданно быстро проник ты в тайную суть процесса, – вот так сказали.

Пошел он на пляж. Сока взял персикового, пирожное. Лето. Открыл томик «Капитала».

«Совокупность физических и духовных способностей есть рабочая сила, – писал Маркс. – Эти способности пускаются человеком в ход всякий раз, когда он производит какие-либо потребительные стоимости. Рабочая сила может выступать в качестве товара, когда она выносится на рынок или продается ее собственным владельцем».

Вокруг люди булки перекатывают. Женщины загорают. Какие-то без лифтонов. Дети у берега плещутся. Он в воду не лез – слишком грязная.

По Каме лодки плавали, яхты. Скутера водную поверхность рассекали. Неторопливо, вальяжно приближался белый теплоход «Академик Капица». Максим его не в первый раз видел. С палубы доносилась музыка, пьяненькие люди веселились.

В упряжке – с двадцаток бурлаков. Жилы напряжены, ногами в песок и камни упираются, вот-вот повалиться норовят. Купальщики им дорогу уступали.

– Куда путь держите? – с берега крикнули.

Молчали бурлаки. Один наконец ответил залпом, чтобы дыхание не сбить:

– До Раифы.

– А-а-а… Да, туда часто туристы ездят.

Когда Максим поравнялся с бурлаками, затянули они «Дубинушку».

– Э-эх, дубинушка, ухнем!.. – гортанно, надрывно.

– Э-эх, зеленая, сама пойдет… – в землю смотрят, сквозь зубы поют.

С теплохода тут же расфуфыренная бабенция в мегафон закричала:

– Уважаемые бурлаки, согласно инструкции, с которой вы все ознакомлены, вам не разрешается исполнять песню «Дубинушка». Администрация теплохода предлагает спеть вам песню “We will rock you”. Она зажигательная, темповая и удивительно удачно ложится на тяговопотужные движения. Отдыхающие с удовольствием подпоют вам. Валера, включи, пожалуйста, минусовочку.

Забили барабаны, зазвучала музыка. Туристы на корме вскинули руки кверху и завопили:

– We will, we will rock you!!!

С воодушевлением пели, жизнерадостно.

А бурлаки молчали. Ни звука не издали.

– Блин, в бурлаки, что ль, податься, – мечтательно и одновременно горестно высказался мужичок в трех метрах от Максима. – Говорят, они хорошие деньги гребут.

– Я пытался, – определенно горестно ответил ему товарищ, – не взяли. Туда без блата не устроиться.

Максим сидел и молча смотрел бурлакам вслед. Восхитило его их молчаливое упорство. Суровая стойкость этих людей поражала.

Волна горячего стыда вдруг крепко обдала его с головы до пят.

«Мужики трудятся, их уважают, – закрутились в голове мысли, – а ты людей обираешь. Скользкая мерзкая пиявка, вот ты кто».

На газовые прииски

В жаркую летнюю ночь скончался дед. Семья была рада: все и так удивлялись, почему он так долго не умирал. Ну наконец-то кровать освободится, обрадовались родители Максима. Дети хоть узнают, что это такое – не на полу спать.

На гроб денег не нашлось. Хитрый Дениска предложил завернуть деда в старую рваную простыню да так и похоронить.

– Скажем, что он ислам перед смертью принял.

Родителям предложение понравилось. Мать отца в бок локтем пихнула: смотри, мол, какой башковитый растет! Я всегда говорила, что если кто и станет человеком, так это Денис.

Отец только крякнул в ответ: разве спорю я.

Так и сделали. Вырыли могилку в пятьдесят сантиметров глубины, спихнули туда дедушку да быстренько закидали грунтом. В холм палку воткнули, чтобы не забыть, где он лежит.

Счастье, как и несчастье, одно в дом не приходит.

На следующий день поступило письмо от старого отцовского друга. Тот звал его в Сибирь, на газовые прииски – деньгу заколачивать. Сам уже три года, как там работал. Было в письме сказано: «В роскоши купаюсь».

Ну, отец, само собой, засобирался.

– Все, Вер, – сжимал он кулаки и сотрясал ими воздух, – закончилась черная полоса в моей горемычной жизни. Сейчас я им всем кузькину мать покажу!

Мать ему молчаливо улыбалась.

– Скоро Денис бурсу закончит – работать пойдет, – продолжал отец. – Вовку после девятого сразу на работу гони – все равно толка из него не выйдет, он тупой. Ну, и я присылать буду. Мы еще поживем!

Настена засомневалась, что бывают такие газовые прииски.

– Газовые – месторождения, а прииски – золотые, – влезла она в разговор старших.

Умный Денис возразил ей:

– Папин друг использовал образное сравнение, чтобы подчеркнуть высокие заработки в этой отрасли.

– Вот так-то! – врезал ей подзатыльник брат его Вовка.

Настя заплакала и убежала.

А отец поехал в Сибирь.

– «Газпром», – шептал всю дорогу, – «Газпром»…

Пенсионерская правда

– Отец, – подсел Максим к седому ветерану в коричневом пиджаке и шляпе с полями, – вот ты объясни мне: почему народ добровольно согласился сменить справедливое общественное устройство на несправедливое?

Ветеран сидел на скамейке, держал в руках трость, на затертом пиджаке покачивались желтые кругляшки медалей. Испуганно поднял на Максима слезящиеся глаза.

– Раскумекай мне, батя, – вопрошал Максим, – что есть такого в этом капитализме, что так вот сразу обезоружил он целую страну?

Ветеран крякнул.

– Ну, – начал он сдавленным голосом, – тяжело живется пенсионерам. Но с другой стороны, и президент, и губернатор свои прибавки к пенсии делают. Спасибо им за это.

– Ведь это не просто экономическая формация, – поражался Максим. – Изменились люди, в худшую сторону изменились. Скурвились, озлобились. Нет сейчас человека настоящего.

– Тут главное, – шамкал губами ветеран, – главное, чтобы молодые о стариках не забывали. Вот я в магазин прихожу, молоко покупаю, а продавщице бы взять и сказать: «Дедушка, давай я тебе пакет этот в авоську положу». А какая и до дверей бы проводила. Вот бы нам приятно было.

– Вот так представишь, как дальше будут развиваться капиталистические реалии, и ужас охватывает. Опустошение и озлобление – ничего иного простому народу не оставлено.

– Или вот скамейки взять, – бормотал пенсионер. – За три дома отойти пришлось, чтобы свободную найти. А что, домоуправление больше не работает, что ли? Тяжело им два камня да деревянную перекладину у подъезда поставить? Не хотят работать! Вот она где, загвоздка!

– Да как работать-то, как, объясни мне! Даже бурлаком без блата не устроиться. Я не представляю, что надо сделать, чтобы стать инженером. Только людей грабить остается. Но не хочется мне грабить, пойми!

– Я о лекарствах и не говорю, – входил в раж дед. – Мне как инвалиду льготные полагаются. Так ведь днем с огнем их не сыщешь! Где вот они, настоящие капиталисты, чтобы стариков лекарством обеспечить? Капитализм – ничего, пусть будет капитализм, раз ничего другого нет, только не хотят у нас люди работать. Не хотят.

Максим осекся. Взглянул на старика пристальнее.

«Так, значит, принимаешь ты капитализм?»

Лихорадочно вгляделся он в медали: «40 лет Победы», «50 лет Победы», «60 лет Победы». Одни юбилейные.

«А где же боевые, батя?»

Поднялся он на ноги.

– Да не ветеран ты никакой! Потому и капитализм в душу запустил! Поэтому и не крепки идеалы твои! Поэтому и рад ты губернаторским подачкам!

– Или вот транспорт, – произносил старик. – Разве пенсионеры не заслужили сидений с подогревом…

Не то, понимал Максим, не то. Не опора эти люди, не стержень. Нельзя их больше в расчет принимать.

Денежка

На дело они с Сидишником пошли. Тяжело, нутро ноет, мыслям неспокойно. Вспомнились слова из «Капитала»: «Труд – это процесс, который совершается между человеком и природой. В этом процессе человек своей деятельностью опосредует, регулирует, контролирует обмен веществ между собой и природой».

Вскрыли дверь. Вошли.

Сидишник в зале орудовал, Максим в спальню полез. Сидишник – любитель техники, всегда ее забирает. У него и свои каналы сбыта есть. Технику любит, а музыку отстойную слушает. Лохопоп какой-то.

В шкафу Максим ковыряется. Нехитрый тайничок в белье отыскался быстро, но оказалась там всего пятисотрублевая купюра. Тухлая хата.

– Дяденька! – услышал вдруг сзади.

Вздрогнул. Обомлел даже.

За спиной стояла девочка лет пяти. И кулачок к нему тянула.

– Возьми денежку! – ладошкой маячит. – Денежка хорошая, круглая.

Совсем что-то плохо Максиму стало.

– Что там? – подскочил на звуки Сидишник. – Эге, откуда она вылезла?

– Не заметил, – отозвался он. – Может, на кухне была.

– Денежка, – повернулась девчушка к Сидишнику. – Ты хотел денежку? Одна всего, но не жалко.

– Ну-ка, ну-ка, – присел тот на корточки. – Сколько тут у тебя?

Девочка разжала ладошку и опустила в ладонь Сидишника двухрублевую монету.

– О, как раз двух рублей на трамвайный билет не хватало! – обрадовался тот.

А Максима злость вперемешку со стыдом взяла.

– Отдай ей деньги, – выдавил он.

– Зачем? – вскинул на него глаза Сидишник.

– Отдай! – заорал Максим и бросился на напарника с кулаками.

И бил его, и бил еще, и хотелось бить его целую вечность, и радовалась душа Максимки.

Сидишник сбросил его на пол и принялся молотить в ответ.

– А еще я польку-бабочку танцую, – доносился писклявый голосок девочки.

Каюк банде

– Так, – мрачно выслушал отчет Сидишника Черепан. – Значит, вот как все повернулось. Значит, такой вот праведник в наших грешных рядах завелся. Из-за двух рублей товарища избил.

Испытующе взглянул на Максима, тот взгляду не поддался и продолжал смотреть гордо.

– Он мне больше надавал, – ответил.

– Правильно сделал. Что это вообще за жалость в тебе проснулась? Если хочешь выжить в капиталистическом мире – никакой жалости!


И, уже удаляясь, добавил:

– Месяц на хлебе и воде. Ни копейки с дел не получишь.

Понял Максим в тот момент, что заблуждался и в нем, и в других пацанах, и вообще во всей лихой бандитской жизни.

Ночью видение ему было. Сон очень уж явственный.

Пришел к нему Великий Капиталист. Он не представился, но Максим как-то сразу вдруг понял: это и есть он самый, Великий Капиталист. В черном фраке, в цилиндре, с тростью, страшный и омерзительный.

– Пока я с тобой хорошо буду говорить, – забубнил он высокомерно и неприятно. – Не уяснишь сказанное – пеняй на себя.

– Недовольны мы тобой, – продолжал, – все адепты рыночной экономики недовольны. Чувствуем, что вызревает в тебе сила, которая может быть направлена против нас.

– Это огорчительно, – головой качает. – Попытка изменить естественный ход истории – преступление, пойми это. Капитализм – естественное развитие общественных формаций. Усмири в себе недовольство, возрадуйся окружающей действительности. Неужели ты не замечаешь, как прекрасен этот мир?

А Максим в этом сне не испугался.

– Что, сволочь, боишься?! – закричал он прямо в морду Великому Капиталисту. – Вижу, что боишься. Чувствуешь, вражина, что конец твой близок! В агонии ты сдохнешь вместе со всей своей рыночной экономикой. Не подчинить вам меня!

И, выставив вперед «Капитал», храбро выдал страшному призраку:

– Изыди, нечисть!

Проснулся тотчас. Ночь. Братва спит между могил. И какое-то шевеление по кустам и деревьям. Нет, показалось.

Снова прислушался. Сердце ноет, тревога вокруг витает. Что же это такое? Почему тревожно так?

Все же есть кто-то поблизости. Вот ветка качнулась, и шепот слышится.

Стал он по-пластунски отползать в сторону. Не забыл про котомку с «Капиталом» и своим немногочисленным скарбом. Вот так и стучит в висках, что сейчас что-то произойдет.

Вдруг видит: за деревьями машина стоит. Грузовая. И люди вокруг – одни тени мрачные, стоят, выжидают, готовятся.

– Оглушайте и в машину их грузите, – шепотом отдает один распоряжения. – Каюк настал этой банде.

Зажигалкой на мгновенье фигуры осветились. Менты!

«Кричать надо!» – озарило.

«Или не надо?» – сомнения закрались при воспоминании о несправедливости Черепана.

«Надо!» – решился, потому что не мог иначе.

– Братва!!! – завопил дурью. – Облава!!!

И сам – к кукурузному полю подался, благо поблизости.

Вскочили пацаны, закричали. Тут же сирена завыла, и фары ментовских машин пронзили кладбищенскую темноту. Беготня, вопли. Мечутся человеческие фигуры, вскидывают менты дубинки и на головы пацанов опускают.

Максим полз на четвереньках по кукурузному полю и лихорадочно оглядывался. Когда удалился на приличное расстояние, вскочил на ноги и деру дал.

К югу

Первый поезд, который ранним утром остановился на железнодорожном вокзале города, шел на Краснодар.

«Значит, мне туда дорога», – протянул он в окошко кассы мятые рубли.

Место оказалось боковым, верхним. Максим забрался на полку и попытался заснуть.

Не спалось.

Открыл «Капитал».

«Чрезмерный труд несомненно ведет к преждевременному истощению рабочей силы, – говорилось в книге. – Понадобились века для того, чтобы “свободный” рабочий был вынужден общественными условиями продавать за цену привычных жизненных средств все активное время своей жизни, свою работоспособность».

В предрассветной дымке за окном бежали деревья и поля. Грустно на душе было.

Шэдоумен и неудачники

Вот уж несколько месяцев прошло, как отец в Сибирь подался, а от него – ни слуха ни духа. И спросить не у кого, что с ним.

– Работает, небось, в три смены, – тоскливо смотрела в стену мать, – и написать нет времени. Бедняжка…

– А может, подъемные получил и забухал по-черному, – выдал версию Денис.

– Ой, господи! – всплеснула мать руками. – Типун тебе на язык.

– Очень вероятно, – согласился с братом Вовка.

– Нельзя исключать версию, что он другую женщину встретил, – подала голос Настя.

У матери глаза на лоб полезли.

– Вдруг письмо не от друга было, – продолжала Настена, – а от тайной жены.

– А не шибко ли ты умной стала, доченька?! – пришла в себя мать. – Ремень все еще на старом месте висит, ты не думай, что у меня на тебя рука не поднимется.

Взглянув на ремень, что болтался на гвозде, парни поежились. Ремнем, конечно, больше Максиму перепадало, но и им порой доставалось. Впрочем, тут же они дух перевели: мать-инвалид с ними не справится.

А мать все не унималась.

– Как жить будем?! Если так дело пойдет, придется еще кого-нибудь на хер посылать. Денис, ты на работу-то думаешь устраиваться?

– Я слесарем погожу, – отозвался Денис. – Вариант один подвернулся.

– Ты смотри у меня! Знаю я твои варианты…

«Э-э, быдло! – думал Денис. – И угораздило меня родиться в семье неудачников…»

На следующий день он пришел домой до неприличия гордый. Устроился на работу потому что. На завод, но не слесарем. А самим шэдоуменом к самому директору!

Все так и выпали в осадок! Такой крутизны от Дениса никто не ожидал. Шэдоумен – это в прямом смысле правая рука директора. Зажигалку поднести, плащ на плечи накинуть, ботинки снять, если у директора ноги устали, – все его работа. Ответственная – до ужаса! Даже представить невозможно, какое жесткое собеседование он прошел, чтобы получить ее.

– Дениска, ястребок! – трепала сына за волосы счастливая мать. – Я всегда знала, что один ты у нас человеком станешь… Когда первая зарплата?

От рассвета до заката

– Рабочий день у нас определяется просто, – объяснял рабочим надсмотрщик с хлыстом. – От рассвета до заката. Попрошу не путать с фильмом Роберта Родригеса по сценарию Квентина Тарантино. Там все было наоборот. Да и фильм, несмотря на его коммерческий успех, удачным я бы все же не назвал… Как первый луч солнца опускается на грешную краснодарскую землю, мы, свободные люди труда, выходим на работу. Как солнце отправляется баиньки, так и мы на бочок.

– В соответствии с Трудовым кодексом Российской Федерации, – не сдержался Максим, – трудовой день не может превышать восьми часов, трудовая неделя – сорока. На все часы переработки должны дополнительно заключаться соответствующие договора.

Надсмотрщик чуть не подавился слюной. Подскочил к парню, окинул его бешеным взглядом и процедил, кривя рот:

– Это кто тут у нас такой грамотный, а, сопляк?! На твое место пятьдесят желающих, ты знаешь об этом? Не хочешь трудиться – подыхай под забором, как падаль.

Максим прикусил язык. Ладно, подумал, перетерпеть надо. Ничего просто так в руки не дается.

До того, как подвернулся вариант с плантациями, он целую неделю обитал на вокзале. Милостыню просить гордость не позволила, а снимать деньги с книжки сам себе не позволял. Не пришло еще время, говорил. Так и бродил по окрестностям вокзала в полуобморочном состоянии. Ладно, мусорных баков в достатке. Где банан недоеденный перехватит, где пирожок. Так и держался.

А потом вербовщик встретился. Всех желающих прямо на вокзале он зазывал работать сборщиками урожая на томатные плантации. Здесь недалеко, под Краснодаром. Да, питание, да, проживание. Где жить? В палатках – у нас же тепло. Оплата сдельная. Сколько раз кормят? Эх, какие вы интересные! А вам сколько надо: пять или десять? Еще ни одной помидорины не собрали, а уже корми их по двадцать раз на дню… Питание одноразовое, но калорийное. Какой заработок? Все они о меркантильном… Машины люди покупают с этого заработка и на машинах домой едут! Сейчас, сейчас, не торопитесь, всех запишу.

Корзину Максиму с дырой выдали. На самом дне дыра. Он к тому же надсмотрщику торкнулся, но тот совсем в бешенство пришел:

– Нет, ну это вообще уже переходит все границы! Чувак, ты сюда работать приехал или что? Ты думаешь, Генри Форд плакался: почему мне дырявую корзину выдали? Ты думаешь, Билл Гейтс плакался? Они проявляли фантазию, находчивость, чинили свои корзины и зарабатывали миллиарды! Еще раз ко мне подвалишь – плетью выпорю и работы лишу. Руки в ноги – и пахать!

Пришлось дыру футболкой заткнуть. Максим растянул ее по всей поверхности дна, а уголки подвязал за переплетения прутьев. Ничего, держалось.

Встал на свой ряд. Стал помидоры собирать. Корзину собрал, вторую, третью. Относит к грузовикам. Пятую, восьмую… Совсем со счета сбился. С утречка неплохо работалось, а вот когда солнце в зенит вошло – тут тяжело пришлось.

Ну да ладно, до обеда дотянул. Приехала полевая кухня, стали народ кормить. Выдают по половничку гречневой каши и по полкружки воды.

– А у меня посуды нет, – говорит Максим, когда до него очередь дошла. – Ее где-то дают?

– Не мои проблемы, – повар в ответ. – Ищи посуду где хочешь. Следующий!

– Хорошо, хорошо, – поспешил он повара смилостивить. – Я кашу в ладонь возьму, а воду… Воду вот в лопух налейте.

Сорвал лопух с земли, скрутил его в кулек. Поел-таки.

Вечером надсмотрщики принялись с поля оттаскивать тех, кто потерял сознание. Немало их на грядках валялось. Кого за руку, кого за ногу тащат матерящиеся надсмотрщики в тень.

– Вот и нанимай этих хлюпиков! – возмущается один. – Ну какие из них рабочие? То ли дело отцы наши, деды. Пахали как черти! Вот люди были, а эти…

– Похоже, кое-кто копыта откинул, – осматривает тела другой. – Ну и слабаки. В первый же день окочурились.

Максим додумался из травы что-то наподобие шапчонки сплести. Но тело от солнца изнывает: липкий пот бежит по коже, мухи кружат, слепни. В соседнем ряду женщина свалилась.

– Эй! – закричал он надсмотрщикам. – Тут тетка упала. Отнесите ее в тень.

– Не учи нас, щенок! – огрызаются они. – Сами все видим. Дойдет до нее очередь – отнесем.

Люди едва на ногах держатся. Корзины уже не полные несут. Баба-учетчица орет:

– Неполные не принимаю! Неполные можете не нести! Заколебешься тут каждый раз по три килограмма взвешивать.

Скрылось наконец солнце за горизонтом. Словно зомби, плетутся люди к палаткам.

– А на реку сходить можно? – спросил Максим у надсмотрщика.

– Что, смотаться хочешь?

– Да нет, окунуться бы.

– Если найдешь еще четверых – свожу вас. Одному нельзя.

Нашел он четверых. Сходили они на реку, искупнулись. Вода – теплая до омерзения, но и такая хороша. Хоть освежились чуток.

Ночью соседи по палатке Максима в бок толкают.

– Парень, мы ноги отсюда рисуем. Ты с нами?

– Так ведь еще не заплатили ни копейки.

– Да хрен с этими копейками! Живым бы остаться. Еще пару дней такой работы – и сдохнем. Видишь, сколько трупов сегодня собрали.

– Не, я остаюсь.

– Ну, как знаешь.

На следующее утро наполовину число рабочих сократилось. Кто сбежал, а кто умер. Тех, кто остался, на поле погнали, а за новыми в город да по деревням вербовщиков послали. А они что – работа есть работа. Дело привычное.

Первая зарплата

Доработал Максим до первой зарплаты. Единственный из всех. Надсмотрщики и табельщицы неделю в шоке ходили. Еще бы: первый случай за все годы, чтобы рабочий до зарплаты дожил. Делать нечего: послали в Краснодар человека за зарплатой для Максима. Там, в офисе, тоже все в осадок выпали. Сам младший заместитель третьего помощника генерального директора на плантацию выехал, чтобы посмотреть на живого рабочего, которому надо деньги платить.

Посмотрел и смутился.

– Поздравляю, – опустив глаза, потной ладошкой потряс руку Максима. – Вы далеко пойдете.

И вручил конверт с деньгами.

А в конверте – ой-ой! – целых две тысячи триста двадцать рублей.

Даже кое-кто из надсмотрщиков гуманизм проявил и Максиму руку пожал.

– Ну, все, – говорят они ему, – наверно, с такими деньжищами свалишь отсюда?

– Да нет, – Максим отвечает, – до конца сезона доработаю.

Надсмотрщики лишь поежились. Один поперхнулся даже – целый час ему по спине стучали.

Ночами Максим находил время для чтения.

«Прибавочную стоимость, производимую путем удлинения рабочего дня, называют абсолютной прибавочной стоимостью, – гласил “Капитал”. – Ту прибавочную стоимость, которая возникает вследствие сокращения необходимого рабочего времени и соответствующего изменения соотношения величин обеих составных частей рабочего дня, называют относительной прибавочной стоимостью».

«Пойму, – шептал себе Максим, – непременно постигну сущность этой системы отношений. И то, как с ней бороться».

Праздник труда

На плантациях – большой переполох. Сам губернатор в ежегодной поездке по сельхозугодьям решил посмотреть на сбор томатов. В поездке его сопровождает генеральный директор агропромышленной фирмы, в которой Максиму посчастливилось трудиться. Такой нервотрепки здесь еще не видели. Какие-то шишки из центрального офиса в костюмах и галстуках один за другим высаживались на плантациях. Готовилось нечто умопомрачительное.

На целых три дня рабочих освободили от труда! Было организовано трехразовое питание! Ну там, чтобы отоспались немного, отъелись. Чтобы более-менее прилично перед губернатором смотреться. А кроме этого, выдали относительно свежую и относительно чистую одежду. Мужчинам – косоворотки, женщинам – сарафаны. И тем и другим – лапти. Чтобы как в старых добрых фильмах выглядели и глаз радовали.

Режиссер массовых мероприятий, которого привезли для постановки шоу, так и сказал:

– Чтобы все радостные и довольные были, как в «Кубанских казаках».

– Передовики нужны, передовики! – шумел он. – Где у вас передовики?

– Где у нас передовики? – заорали друг на друга люди в костюмах. – Где?

– Есть! Есть один! – кто-то торжествующе выкрикнул.

Привели Максима.

– Вот он, передовик! Единственный, кто второй месяц здесь работает.

– Так, – окинул его взглядом режиссер, – мрачноватый какой-то. И глаза злые. Ну да ладно, какой есть. Ну что, парень, большая ответственность на тебя ложится. Именно ты с ответным словом от людей труда к губернатору обратишься. Пойдем текст разучивать.


И вот настал этот праздничный день. Томатные плантации в праздничном убранстве. На дрынах, в землю воткнутых, разноцветные шарики на ветру болтаются. Радостные, слегка пьяненькие труженики величаво собирают томаты. В усладу работать на земле! Песню, песню душа просит от труда благородного! А что, хлопцы, а что, девчата, споем нашу любимую?

–  I am a woman in love , – затянула одна гарна дивчина. – … and I’d do anything , – подхватили другие знаменитую песню Барбры Стрейзанд, – to get you into my world and hold you within

Молодцы, кивает им издалека режиссер, а теперь вступают парни.

Парни вступили. И в это же время – вот они, гости, подъезжают. Губернатор выползает из машины, генеральный директор агропромышленной фирмы, прочая челядь. Хлеб-соль им несут.

– Благодать-то какая! – набирает губернатор воздуха в легкие.

– Ой, и не говорите-ка, – лебезит рядом гендиректор. – Вкусите, так сказать, хлеба и соли, так сказать, по старой русской традиции…

Вкусили небожители хлеба, обмакнули его в солонки.

– А что, – недоверчиво интересуется губернатор, – неужто каждый день у тебя так люди работают: задорно, с песнями?

– Обижаете, вседержитель, обижаете, – хихикает гендиректор. – Каждый божий день. Труд для нашей фирмы – праздник.

– Добре, – кивает губернатор, – добре.

Начался праздничный митинг.

– Так сказать… – гендиректор мычит, – в труде благо, так сказать… Повышаем, так сказать, улучшаем… Передаю, так сказать, слово губернатору.

Тот витиеватее выразился:

– Вот еду я сейчас по нашей земле краснодарской, – светится он у микрофона, – по богатой нашей земле, по плодородной. Смотрю на поля, на людей, что с песнями труду отдаются, и ма-а-аленькая такая думка в черепушку закрадывается: «А ведь как прекрасна страна наша бескрайняя! А ведь как сильны да мужественны люди наши трудолюбивые! Так что же мы, други, не сможем сделать ее лучше, краше не сможем сделать? Да кто ж мы будем после этого?!»

Бурные аплодисменты, переходящие в овации.

– С ответным словом, – объявляют, – передовик труда выступит…

Вывели к микрофону Максима.

– Господин губернатор, – начал он хриплым голосом.

А голос в динамиках причудливо разносится, словно не сам говоришь, а за тебя кто-то слова выдает.

– То, что вы видите перед собой, – продолжает, – гнусная показуха. Изощренная потемкинская деревня, которой алчный лендлорд пытается прикрыть вопиющую эксплуатацию беззащитного народа, что приезжает, подгоняемый свирепой нуждой, на заработки в теплые южные края. Люди здесь трудятся по восемнадцать часов в день, питаясь в буквальном смысле крохами, десятками умирают, сотнями сбегают, не в силах мириться с античеловеческими условиями. Я – единственный, кто за весь уборочный сезон получил зарплату, ничтожные две тысячи рублей с копейками. Если осталась в вас совесть и сострадание к трудовому народу, искренне прошу вас разобраться во всем этом вопиющем унижении человека и попрании всех принципов труда. Не будет вам покоя ни в этой жизни, ни в той, если не станете вы народу заступником.

Тишина опустилась на плантации. Слышно, как мухи летают. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день.

Ну, а потом все резко задвигались, зашевелились, гендиректор какие-то вопли издавать стал, про клевету что-то канючить, но губернатор на его слова не реагировал. Обмяк он вдруг как-то, взором потух, словно из него батарейки достали, словно вера в окружающую действительность разом испарилась, и, не в силах переварить услышанное, безвольно позволил посадить себя в автомобиль и увезти.

– Четвертовать тебя, гниду, будем!!! – рычат в лицо Максиму псы-менеджеры. – Упьемся кровью твоей, Иуда!!!

Бег с препятствиями

Бежит Максим по краснодарской степи. Задорно бежит, с чувством. Через рытвины перескакивает, над кочками воспаряет. Высока трава в степи, солнце в небе палит нещадно, остановиться бы парню, отдохнуть, водицы испить, но нельзя. Гонятся за ним люди в галстуках и костюмах. В руках у людей пистолеты и обрезы, шмаляют из них люди без сострадания и жалости, да все в Максимку целят.

Бежит он, свистят вокруг пули, стучит в висках кровушка, на боку котомка с «Капиталом» болтается.

– Врете, – хрипит он самому себе, – не возьмете. Не пришел мой черед умирать, есть еще у меня дело в этой жизни. Гадом буду, но подложу всем вам охренительную свинью, уродливые гнусные капиталисты. Не будете вы счастливы, пока живу я на этом свете. К худшему готовьтесь, изверги!

Железная дорога степь пересекает. Товарняк по ней мчится. Тух-тух-тух – стучат вагоны.

Поднажать! Ускориться! Еще немного, еще самую малость… Провидение на стороне справедливости.

Добежал Максим до состава, последний вагон уже убежать торопится, запрыгнуть успел… Подтянулся на руках, перевалился через край, рухнул спиной на горбыль, что в вагонетке трясется.

Пули, пули… Какая над головой свистнет, какая в борт контейнера ударится. Смеется Максим во весь голос, во все жилы хохочет.

– Хрен вам конский, капиталюги! В следующий раз по-другому с вами поговорим.

Затихли звуки пуль, скрылись из виду менеджеры. Лежит Максим, в голубое небо смотрит. Небо бездонное, чудное, а на губах улыбка бродит.

Счастье – это свобода.

В полку инвалидов прибыло

Ой, радость матери, ой, радость-то! Едва Дениска работу получил, как тут же Вовка устроился. Не такая хорошая работенка, как у среднего сынишки, но ничего. Ему больше и не светит. Помощник вулканизаторщика на шинном заводе.

Мать стол собрала, чтоб такое дело отпраздновать, самогона нагнала. Первый раз в жизни (прости, господи, грешную!) своей рукой сыновьям спиртное по рюмкам разлила.

Посидели, песни попели. Настю за стол со взрослыми не сажали – маловата еще самогон хлебать. Она на кровати книжку читала и очень нехорошо косилась на все это безобразие. Как чужая.

В первый же рабочий день Вовку привезли домой на «скорой помощи». Рухнули на него грузовые покрышки, что во дворе завода в бесчисленном количестве складировались. Перелом позвоночника у парня.

– Вызвали, тоже нам, – ругались врачи, занося его в дом. – У него, оказывается, медицинской страховки нет. Как мы его в больницу возьмем без страховки? Забирайте охламона вашего!

Мать белугой две недели выла. Не столько Вовку жалко, сколько мутоновую шубку, что на его зарплату купить хотела. Денис – тот разве даст хоть копейку?

Вот и два инвалида в семье: одна – ходячая, другой – лежачий.

Ставропольский рикша

– Везу быстро, недорого! – кричал Максим, зазывая клиентов. – Налетай, пока место свободно!

Неудачный день, проходят люди мимо. Ну, какие садятся, но почему-то к другим. Вот взять Чингачгука, к примеру. Никогда он без клиента не останется. Пятнадцать рикш на вокзале стоят, а только к нему подходят.

Оно, конечно, понятно почему. Он на китайца похож, хотя на самом деле киргиз, а люди как думают: раз китаец, значит, домчит быстрее и не тряхнет ни разу. Вот наивные! Все же знают, что Чингачгук – прогрессирующий астматик, что он задыхается в дороге, что астма эта рано или поздно либо прикончит его, либо заставит с профессией распрощаться. Но опыт – святое дело. Опыт плюс внешность китайца – так и липнут к нему доверчивые люди.

Как Максим с поезда в Ставрополе спрыгнул, так в тот же день и работу получил. Даже томатные деньги почти сохранились. Ну, рублей триста пришлось все же истратить. На одежонку, на обувь, на хавчик кой-какой. Зато две тысячи на книжку положил.

«Немного, да, – думал. – Но все же больше, чем было раньше».

Предыдущий рикша, что коляску эту возил, как раз только-только сдох от перенапряжения, ну, хозяин и наклеил на остановке объявление. А тут Максим. Крепкий? Крепкий. Спортом занимался? За школу бегал. Ну и ладушки. Девяносто процентов мне, десять – себе. Начнешь деньги утаивать – башку отрежу. Коляску украдешь – из-под земли достану и все равно башку отрежу. Ясно?

Хозяин – хохол.

Опа, не зевать! Новый поезд прибыл.

– Быстро везу, недорого! – заголосил он. – Женщина, вам куда?

– Да я… – смутилась тетенька в очках, – я на автобусе хотела…

Интеллигентная.

– Забудьте про автобус. Мы за такую же цену везем, зато с ветерком, зато романтика. Залезайте, залезайте быстрей!

Чингачгук, который тут же вертелся и на тетеньку ястребом летел, аж зубами заскрипел. Максим этот скрип явственно расслышал. На душе сразу повеселело – вот так конкуренту нос утер.

Хотя киргиз тоже на хохла работает. Все равно хозяин в выигрыше.

Схватил оглобли под бока, побежал. Тетенька поначалу усесться толком не могла, все елозила, ритм сбивала, но потом перестала, успокоилась.

Рикш в российских городах все больше становится. Вроде они на первый взгляд медленнее автомобилей, но зато им пробки не страшны. А пробки сейчас – ужасные. Пока машина в автомобильной толчее час валандается, рикша и в кювет может съехать, и по газону промчаться, и по пешеходному тротуару. Бывает, конечно, что какого человека зацепишь, но это они сами виноваты – не стой на пути. Гаишники в таких случаях свирепствуют, если заметят, конечно. Взятки требуют, коляски на штрафстоянки отправляют – беда, да и только! Выкупать их оттуда только за свой счет. Хозяину насрать.

– Мне вот сюда, направо! – кричала женщина. – Четвертый дом, вон тот.

Приехали, расплатилась тетенька.

И – мнется чего-то. Вроде как сказать хочет.

– Может, в гости зайдете? – предложила вдруг. – Чая выпьете? А то устали, наверное.

Максим ровно секунду обдумывал предложение. Где чай – там и бутерброд, а от лишнего хавчика отказываться нельзя.

– Хорошо, – ответил учтиво. – Вот только коляску на прикол поставлю.

Пристегнул ее цепочкой к скамейке и потопал вслед за женщиной.

Интеллигентская скорбь

– У меня племянник рикшей работал, – объяснила она свою неожиданную жалость к уличному труженику. – Пока его грузовиком не сбило. Жалко мальчишку. Смышленый был.

– Здесь, в Ставрополе? – поинтересовался Максим.

– Нет, в Нижнем Тагиле. Два года уже прошло.

Чайник закипал. Женщина выставила на стол скромный продуктовый набор: батон, масло, варенье. Но Максим и этому рад.

Познакомились. Женщину звали Валентиной Игнатьевной.

– Тяжело сейчас молодежи, – продолжила она, когда принялись чай отхлебывать. – Я двадцать три года в школе работаю, слежу за тем, как ребята мои в жизни устраиваются. Господи боже мой, как же тяжело им сейчас!

Максим понимающего человека почувствовал.

– В чем же причина этой тяжести? – спросил. – Как вы думаете?

– Да в чем причина, в жизни нашей неустроенной, – горестно вздохнула женщина. – Раньше все-таки понятнее было. Государство брало на себя определенные обязательства, производило социализацию подрастающего поколения, готовило для каждого некую нишу, осуществляло стратификацию. Пусть молодым эти ниши не всегда нравились, но они были, был выбор. А сейчас что?

– Все дело в отказе от основополагающих принципов, – поделился Максим своим пониманием ситуации. – Нам представляют свалившийся на наши головы капитализм как естественный приход новой, прогрессивной формации, но дело не в формации, дело в отказе от человека. Вы понимаете, общество, точнее, его лидеры, капитаны, они отказались от человека как от такового. При социализме, говорят нам, человек был ничто, его презирали и отрицали. Но чем же человек стал сейчас? Человек просто-напросто потерял свою субстанцию. Капитализм отрицает само понятие человека. Мы больше не люди, мы функции в производственной иерархии. Если вы являетесь звеном производственной цепочки, тогда вас наделяют свойствами киборга, вам позволяют вести общественно полезную механизированную жизнь. Если по какой-то причине вы выпали из цепочки, вы – ничто. Вот я – ничто. Вы тоже ничто.

Интеллигентная женщина в очках поморщилась.

– Вы знаете, ничем я себя никогда не считала, несмотря на смены формаций и прочие жизненные коллизии. Я двадцать три года преподаю историю и обществознание и должна вам сказать, что ваша теория весьма вольно оперирует терминами. Вы смешиваете социологию с глубоко индивидуалистической философией интуитивного толка, это не научный подход.

– Вы читали Маркса?

– О, только про Маркса мне не напоминайте. Я по нему в институте чуть пару не получила.

– У Маркса сказано…

– Еще раз убедительно прошу вас: оставьте Маркса в покое. Он безнадежно устарел. Я тоже могу состроить обиженную мину и с упоением взирать на советское прошлое, вот прямо как вы. Но в том советском прошлом я мало чего видела хорошего, поверьте мне. Меня бросил муж, потом бросил другой – я никогда не смогу простить это Советскому Союзу. В том, что именно он стоял за уходом моих мужчин, я ничуть не сомневаюсь.

– У меня вообще нет советского прошлого, – возражал Максим. – Мне не на что взирать с упоением.

– Возьмите Францию, – горячилась Валентина Игнатьевна, – возьмите Германию. Разве учителя плохо там живут? Они всем обеспечены, у них дома и машины, они отдыхают на Красном море, хотя страны эти – капиталистические. Значит, можно и в этой общественной формации думать о людях и создавать для них нормальные условия жизни.

Максима осенило вдруг. Осенило со всей безапелляционной простотой: интеллигенция – это говно. В ней нет ни сил, ни желания что-либо изменить.

Не то это, не то.

Допил он чай и свалил от тетеньки.

Конкурс чтецов

Профессия рикши определенно имела преимущество перед сборщиком томатов. Один раз в неделю у рикш был выходной.

В гостинице «Батрацкий дом», где он проживал в комнатенке три на два метра еще с тремя рабочими, Максим оставаться не любил. Сюда он приходил только на ночь. Первый выходной, выдавшийся в бесконечной череде рабочих дней, он пережил странно. Сначала лежал на тюфяке и судорожно оглядывался на близкие стены, успокаивая себя, что на работу идти не надо. Оставшуюся часть дня просидел на скамейке в парке, вдыхая полной грудью осенний воздух и подзабытым взглядом отдыхающего человека рассматривая проходящих мимо девушек. В мозгу таилось ощущение, что он пребывает либо во сне, либо в кинофильме.

Потом выходные сделались привычней и переживались спокойнее.

С наступлением холодов сидеть на улице стало проблематично. Максим начал захаживать в библиотеку – самое спокойное и приятное место из всех городских учреждений. Брал в читальном зале подшивку журналов «Урода» год этак за семьдесят восьмой, усаживался за самый дальний стол и, прикрываясь журналами, читал «Капитал».

Приходит он как-то раз в читальный зал, а там кутерьма. Взрослые, дети бубнят чего-то, руками машут. Конкурс чтецов, оказывается. Принять участие могут все желающие, независимо от возраста. Тексты тоже не ограничиваются.

Конкурс проводило местное управление социальной защиты, поэтому в основном участие в нем принимали инвалиды-колясочники. Недолго думая, Максим тоже записался. А, помидорами не закидают!

«В хлопчатобумажных, шерстяных, льняных и других отраслях, – начал он по памяти чтение фрагмента из главного труда Карла Маркса, – прежде всего находит себе удовлетворение стремление капитала к безграничному и беспощадному удлинению рабочего дня. – Он сжимал кулаки, повышал голос, вращал глазами, изливая в эти слова все свое несогласие с окружающей действительностью. – История регулирования рабочего дня в некоторых отраслях производства и еще продолжающаяся борьба за это регулирование в других наглядно доказывают, что изолированный рабочий не в состоянии оказать какого бы то ни было сопротивления…»

Публика встретила его выступление более чем благожелательно. Раздались аплодисменты.

При подведении итогов ведущая конкурса совершенно неожиданно назвала его имя. Максим икнул даже. Ему присудили приз за третье место. Второе досталось инвалиду в тюбетейке за чтение сур Корана, а первое – пятилетней девочке, блистательно, с чем Максим полностью согласился, исполнившей стихотворение Вознесенского «Хотят ли русские войны?».

Призом, врученным ему, оказалась тонкая книжка под названием «Сто верных способов разбогатеть».

– И с этого фланга атаковать пытаются, – покачал головой Максим.

Выходя из библиотеки, он выкинул книжку в урну.

Постановление правительства

– За номером таким-то… – бубнил хохол-хозяин, – …о лицензировании деятельности рикш. И так далее, и тому подобное. Короче, на бабло нас министры кинули. Просто так на дороги не выйдешь.

Рикшы загалдели. Как так можно! Чего они себе позволяют! Чингачгук подтвердил слова хозяина: да, гаишники злобствуют. По городу не проехать. В лицо смеются и транспорт конфискуют.

Получить лицензию стоит пять тысяч. Каждая коляска рассматривается как отдельное транспортное средство.

– Ну, посудите сами, мужики, – мямлил хозяин, – за каждого я платить не буду, правильно? Так что, если хотите работать, трясите загашники, платите деньги за лицензию, и будем сотрудничать дальше.

– Почему это вы платить не будете? – крикнул Максим. – Платить за наемных работников – ваша прямая обязанность.

– Ты чего! – коллеги в бока его толкают. – Шарахнулся, что ли, на хозяина так!

– По закону все должно быть именно так, – не сдается Максим. – Мы сами на себя не работаем, а потому за лицензию платить не должны. Хозяин нас обманывает.

Хохол криво усмехнулся и демонстративно развел руками.

– Я гляжу, среди нас провокатор затесался…

– И вправду провокатор, – поддержали хозяина рикши. – Что мы без работы делать будем? Пусть уж лучше побегаем пару месяцев бесплатно, добрый хозяин не откажется за нас по пять тысяч внести. Зато с лицензией будем.

– Да он не только провокатор, – громче всех голосит Чингачгук, – он казачок засланный!

– Точно!

– Я сразу понял, что в нем что-то не то. Труд не уважает, субординацию не чтит, опасные идеи распространяет. На кого работаешь, гнида? – схватил он Максима за грудки.

Тот Чингачгуку, не долго думая, двинул в рыло. Отлетел киргиз. Встал, за скулу держится.

– Вы видели? – заголосил. – Видели?

– Да одумайтесь же вы! – пытался призвать Максим людей к разуму. – Разве не видите, что хозяин нагло вас дурачит? Если мы не станем единым фронтом за свои права, нас уничтожат поодиночке.

Но не слушают разъяренные рикши Максима. Кинулись на него с кулаками. Он парочке свернул челюсти набок, но со всеми разве справишься?

Повалили его рикши на землю, ногами бить начали. И песню запели на китайском языке из фильма «Красный гаолян». Как только выучить смогли?

Еле живым он из заварушки выбрался.

На хорошем счету

– Ой, Дениска, – качает головой директор, – собрание акционеров ведь скоро!

Денис подкладывает под его ноги пуфик.

– И не говорите, Тихон Спиридонович! Вот вам беспокойство-то!

– Беспокойство, беспокойство. Ночами не сплю, кусок в горло не идет.

– Да не думайте вы о нем!

– Как же о нем не думать, глупое ты существо, – усмехается директор. – Это же главное событие в году!

– И вправду, – корчит тупую мину Денис. – Нельзя о нем не думать. Так, значит, надо очень много думать. Очень, очень много, чтобы все детали предусмотреть.

– Вот это разумно, – кивает директор, тяжело вздыхая.

Денис жалостливо смотрит на него.

– Устали, Тихон Спиридонович? Может, ботинки снимете? А я массаж вам сделаю.

Директор приподнимает ладошку и великодушно опускает. Значит, можно. Денис стягивает ботинки и принимается массировать одутловатые директорские ступни.

– Аккуратнее! – морщится Тихон Спиридонович. – Мозоли не повреди.

– Ой, простите.

– Елистратов, директор медико-инструментального, загнал меня вусмерть на этом теннисе. Сволочь. Я уж и так отказывался, и этак – нет, поехали играть. А ему как откажешь? Вместе дела делаем… Он же почти профессионально играет, а из меня какой теннисист? Мало того что проиграл, еще и мозоли натер.

– Да, Тихон Спиридонович, – улыбается директору Денис, – вы – бильярдист!

– Это точно! Вот в следующий раз затащу его на бильярд. Эх, покажу ему Куликово поле!

Денис старается. Круговые движения, спиральные, ромбовидные – лишь бы хорошо любимому директору было.

– Хорошие у тебя пальчики, Дениска, – директор расслабился, глаза его закрыты, лишь губы шевелятся на неподвижном лице. – Да и вообще, исполнительный ты такой. Внимательный. Думаю, далеко пойдешь. По крайней мере, пока ты у меня на хорошем счету.

– Спасибо, Тихон Спиридонович, – улыбается Денис. – Лишь бы предприятию пользу принести.

Человек-сосиска

Из «Батрацкого дома» пришлось съезжать. Не потому, что денег не хватило, атмосфера стала невыносимой. На Максима как на предателя Родины рикши да подсобники оглядывались.

«Забит рабочий человек, – думал он, – унижен. В черном теле народ властители держат, с рождения в босяки записывают. А как появится у такого босяка дерьмовая работенка, он и рад ей до задницы. За три гроша горбатиться согласен и всех, кто ему в этом мешает, во враги записывает. И на рабочих трудно сейчас полагаться. Не в том они состоянии, чтобы бороться за свои права. Слабы и духом, и телом. Вытащили из них жизненную силу, отравили чакру. В окончательное и бесповоротное быдло превратили».

Собрал он свои вещички в котомку, вышел на дорогу, поднял руку. Тормознул грузовик. Водитель направлялся в Волгоград.

«Волгоград так Волгоград», – равнодушно подумал Максим.

«Стоимость рабочей силы определяется рабочим временем, необходимым для воспроизводства этого специфического предмета торговли, – читал он в дороге “Капитал”. – Стоимость рабочей силы сводится к стоимости определенной суммы жизненных средств».

В Волгограде нежданно-негаданно ему блатная работенка подвернулась. По крайней мере, все так говорили. Да он и сам понимал, что с работой ему крупно повезло.

«Человек-сосиска» – вот как она называлась. Ну, вообще-то, официально она промоутером звалась (слово ему понравилось, грозное такое), но никто ее иначе как «человек-сосиска» не называл. Да и как ее звать иначе? Надеваешь на себя картонный балахон в виде сосиски, только лицо наружу выглядывает, ходишь по площади, приплясываешь и всем проходящим раздаешь бумажки с названием и адресом забегаловки, где эти самые сосиски продаются.

На ногах весь день, зато никакого физического труда!

Приплясывать то и дело приходилось – хоть и весна, но ранняя, холодно. Впрочем, разве это неудобство? Ерунда. Ну, на три буквы рассерженные люди посылают, когда им бумажку вручаешь. Но их тоже понять можно, полно тут таких: один – человек-сосиска, другой – человек-шкаф, третий – человек-смеситель. Раздражает. Но посылают нечасто, в основном берут. Потому что с бумажкой можно получить скидку, а до скидок народ падок.

Так что шикарная работа и точка.

Скидка на сосиски Максиму особенно привлекательной не казалась, потому что его флаер гласил о десятипроцентной скидке на каждую одиннадцатую купленную сосиску. Трудно ему было представить человека, который ради полутора рублей скидки будет покупать одиннадцать сосисок, но сейчас он старался думать поменьше.

«Наверное, не полные дураки это придумывали, – успокаивал он себя. – Видимо, есть в этом какой-то расчет».

С коллегами у него отношения сложились в общем-то неплохие. Не идеальные, но уж в любом случае лучше, чем с рикшами. Во-первых, человеком-сосиской на этой площади он работал один, остальные сосисочные люди были раскиданы по другим участкам города, так что толкаться мясными боками со своими за каждого прохожего не приходилось. Ну а остальные другое рекламируют – они вроде как не конкуренты.

Все молодые, озлобиться не успели – хорошие ребята.

Хотя Человек-шкаф – вот тот буравил. Не часто, но иногда встревал вдруг в процесс передачи сосисочного флаера со своими идиотскими шкафами и тумбами. Но до драк с ним, слава богу, не доходило.

Зато Человек-смеситель – очень приятный паренек. Всегда дружелюбный, всегда поздоровается. Особенно радует, что кое-что о Марксе слышал и даже называл себя антиглобалистом. Правда, под антиглобалистами он понимал таких веселых, отмороженных ребят, которые мотаются по всему свету и безнаказанно хулиганят. Идеологическая подоплека его интересовала постольку-поскольку, но это уже кое-что. С таким человеком и поговорить можно.

Или вот Человек – стиральная машина. Им работала некрасивая, но милая девушка с пирсингом в губе. Очень общительная чувиха. У нее из-за этого пирсинга всегда проблемы возникали: люди воспринимали его как какую-то отколовшуюся от стиральной машины деталь и думали, что в том магазине бытовой техники, который она рекламировала, все машины некачественные. Но говорливой девчонке удавалось переубедить сомневающихся клиентов, и дневную норму бумажек она все же раздавала.

Работало на площади еще одно существо: Человек-шестеренка. Оно рекламировало магазин автозапчастей. Никто не знал, кто скрывается под этим костюмом, парень, девушка или вообще старуха какая. Сама шестеренка представляла из себя плотный головной убор, который полностью закрывал лицо промоутера. Даже прорези для глаз и лица отсутствовали. Все промоутеры на площади гадали, как Человек-шестеренка дышит. С другими промоутерами Шестеренка не общалась, тусовалась где-то по периметру площади, поэтому выяснить что-либо подробнее не удавалось. Впрочем, не очень-то и хотелось.

Первая любовь

– Пацаны, – порхает Девушка – стиральная машина, – чего после работы делаете?

Ничего после работы пацаны не делают.

– Пошли пиво пить!

Уау, хоть и с пирсингом, но все же девушка, предлагает провести вместе время! Максим и так ее уважал, а тут и вовсе почувствовал в груди нечто жгучее и непонятное.

А если это любовь?

Пошли втроем: Девушка – стиральная машина, Парень-смеситель, ну и он, Человек-сосиска. Идут, смеются, все так непосредственно, мило – Максиму даже неловко стало оттого, что можно быть естественным. Все контролировать себя приходится, а тут вдруг такой поток эмоциональной свежести. Даже тайфун.

– Смеситель, ты какую музыку слушаешь? – спросила девушка у представителя сантехнической диаспоры.

– Я рэп гоняю, Стиралка.

– Круто! Рэпняк я тоже ценю. А ты, Сосиска?

– Да я на хард-роке вырос, – ответил Максим скромно.

– Какого периода?

– Ну, классический.

– «Крим», что ли? «Назарет» да «Гранд Фанк»? Ричи Блэкмор и Тони Йомми?

– Ну, в общем, да.

Посмеялись над ним новые друзья. Незлобно.

– Это ж архаика! Каменный век!

– А мне нравится.

– Ты уж тогда на скандинавский блэк переходи. Свежо, востребовано.

«Да слышал я скандинавов, – подумал Максим. – Занятно, но в целом вторично. И пресыщенность какая-то буржуазная».

Но вслух сказать постеснялся.

Зашли в бар, пива заказали. Один бокал – дневная зарплата. Новые друзья без жалости с деньгами расстаются. Молодцы какие, глядит на них Максим. Вот бы и мне так научиться.

«Может, многие мои проблемы, – тут же развивает он мысль, – от мещанской ограниченности, от гнусной чичиковщины, когда копейка для меня – ценнее простых человеческих отношений?»

Весело в баре. Молодежь тут и там, отовсюду смех доносится. И главное – энергия струится. Вот так прям и расходится в дециметр радиусом. Живая энергия, трепещущая. Пробивная.

Вот эту бы энергию, оглядывался по сторонам Максим, да на благое дело пустить! Ее бы хватило на переустройство действительности. Только слишком много желающих молодые души под свой колпак заманить. Вот рэпом их откармливают. Вроде бы революционная по злобе своей музыка, но обманка это. Что в идеалах музыки этой? Богатство, телки и беспринципный цинизм. Тупиковая дорога.

Стиралка всех танцевать потащила. Попса звучит галимая, тошнотворная даже, но Максим смирился, потому что под обаяние девушки попал. А она откровенно этак бедрами двигает. Грудями дрыгает. Попкой о его передок трется. У него встал тут же. Пришлось в туалет сматываться, чтобы змея укротить.

– Представляете, – рассказывала Стиралка, когда он вернулся, – магазин, от которого я флаера раздаю, филиал открывает. Будут продавцов набирать. Сосиска, ты продавцом устроиться не желаешь?

Мысль такая к Максиму приходила не в первый раз. Работа продавца казалась ему привлекательной. Да и технике он был не чужд.

– Интересная информация, – отозвался. – Надо обдумать.

– Только они не в Волгограде его открывают, а в Саратове. Ну, да ты, насколько я знаю, перекати-поле, тебе махнуть туда – раз плюнуть.

– Махнуть не проблема, только и оседлой жизнью пожить хочется. Семьей обзавестись, – посмотрел он на нее выразительно.

– Какой ты правильный! – сверкнула она глазками. – А ты, Смеситель?

Тот поморщился.

– На фиг надо.

– Ну, все же лучше, чем на улице стоять. И зарплата намного выше.

– Да что зарплата. Я не за деньгами в промоутеры пошел. Так, год занять. Отец твердо пообещал, что летом в университет меня устроит.

– Да ты, значит, богатенький Буратино.

– Нет, что ты. Обыкновенный.

– Ну, тачка-то есть?

– Тачка есть, «Форд» подержанный, но разве это богатство? Богатство – это завод, это торговая компания. Это то, на чем капитал можно делать.

Максим вздрогнул.

– А тачку эту я знаешь сколько у отца выпрашивал? Три месяца! Еле купил ее, жмот. Я вот еще припомню ему это.

– Да и квартира есть, наверно?

– Квартира есть, родители приобрели в свое время. Только это тоже название одно, а не квартира. Двухкомнатная, в хрущевке. Я там не живу. Скучно одному. Так, друзей привожу, девчонок.

Стиралка слушала Смесителя со все более возрастающим вниманием. Такая она интересная в профиль…

После трех бокалов пива Максим окончательно определился со своими чувствами. Он влюбился. Он влюбился в эту чудную, нескладную, но такую необычную и жизнерадостную девушку, Девушку – стиральную машину. Он читал книги, в которых говорилось о Любви, он смотрел фильмы, в которых показывали Любовь, он слышал песни, в которых Любовь звучала, но никогда не верил в ее существование. Не думал, что ему суждено повстречаться с ней.

И вот – повстречался.

К сожалению, в кутерьме бара ему так и не удалось поговорить с ней тет-а-тет. Вскоре Стиралка уехала куда-то со Смесителем, но не на первом же свидании изъясняться о своих чувствах?

Да и не свидание это вовсе никакое. Так, дружеская встреча.

Облом

– Какая любовь, придурок?! – средь бела дня, без тумана и затемнений явился вдруг к нему Великий Капиталист.

Максим судорожно принялся шарить по картонным бокам в поисках «Капитала». Вспомнил, что на работу он книгу Маркса не брал. Слишком тяжелая.

– Да не ищи ты «Капитал» свой долбаный, – скривился Капиталист. – И пойми наконец, что не враг я тебе. Добра, лишь добра тебе желаю, глупышка ты неразумная.

Он сейчас в другой одежде предстал. Плащ, шляпа, перчатки. Брючные стрелки из-под плаща красовались, ботинки черные. Только трость в руке осталась. Элегантный.

– Оглянись вокруг, Максимушка, – отцовским тоном вещал Великий Капиталист, – разве ты не видишь, что твоя Стиралка давным-давно со Смесителем крутит?

– Это неправда! – пробормотал Максим.

– Ну, погляди на нее!

Поглядел: так и есть – Стиралка со Смесителем рука об руку гуляют, друг другу в лицо заглядывают и смеются то и дело.

– Это ничего не значит, – ответил Максим твердо.

– Да все это значит. Дала она ему за машину и квартиру. Потому что босячка безродная и удачным замужеством мечтает материальное положение поправить.

– Это неправда, – повторил Максим, но сомнения уже в голосе, опасения.

– Эй, Человек-шкаф! – подозвал Великий Капиталист одного из промоутеров. – Скажи, что ты видел сегодня утром?

– Сегодня утром, – радостно принялся докладывать Человек-шкаф, – Стиралка со Смесителем взасос целовались. И Смеситель ее за попку трогал.

– Понятно. Свободен. Эй, Человек-шестеренка! – подозвал Великий Капиталист другого промоутера. – Скажи-ка, что у тебя Стиралка на днях спрашивала?

Человек-шестеренка снял с головы маску и оказался теткой средних лет с красным испитым лицом.

– Стиралка на днях у меня совет спрашивала, – доложила Шестеренка, – как побыстрее залететь.

– От кого она хочет залететь? – неистовствовал Великий Капиталист.

– Да, говорит, со Смесителем пихаюсь, – объяснила Шестеренка. – Родить, говорит, от него хочу, чтобы он меня замуж взял.

– Это неправда… – шептал Максим.

– Ну, тогда сам у нее спроси.

Шаг. Второй. Десятый. Стиралка прямо перед ним. Милая девушка с нелепым пирсингом, неужели ты продала себя за материальные блага?

– Ну, и чего ты так смотришь на меня? – исподлобья взирала на него девушка. – Я понимаю, что ты в меня втюрился, но я тебе ничем помочь не могу.

– Я думал…

– Никаких надежд я тебе не давала. Ты всерьез полагал, что я стану встречаться с таким босяком, как ты?

– Но ты же ничего не понимаешь! Материальное благополучие – это иллюзия, гнусная иллюзия!

– Никакая это не иллюзия. Это твердая почва под ногами. Меня и так угораздило нищей родиться, я всю жизнь ей оставаться не собираюсь.

И упорхнула.

– Ну, чего, – скалился Великий Капиталист, – словил? Ничего, неприятности закаляют. Ну что, понимаешь ты сейчас, что если не встанешь на тот путь, который я предлагаю, то останешься никем. Ни женщин тебе не видать, ни футбола по кабельному телевидению. Прими капитализм в душу свою, смирись с ним как с необходимостью и знаешь какими ослепительными красками засверкает для тебя жизнь! Все так делают, и все счастливы.

«Борьба между рабочими и машиной, – принялся бормотать Максим, вспоминая по памяти строки из “Капитала”, – начинается с самого возникновения капиталистического отношения. Только с введением машин рабочий начинает бороться против самого средства труда, этой материальной формы существования капитала. Он восстает против этой определенной формы средств производства как материальной основы капиталистического способа производства. Средства труда, выступив как машина, тотчас же становятся конкурентом рабочего».

С проклятиями и ругательствами Великий Капиталист растворился в воздухе.

– Все, Сосиска! – шагали к Максиму два человека в спецовках. – Снимай камуфляж.

У него еще не растворились круги перед глазами после исчезновения Капиталиста. Кружилась голова.

– Почему? Что произошло?

– Обанкротилась наша забегаловка. Всех уволили. Свободен ты теперь, как птица в полете. Ищи новую работу.

И снова – на хер

Совсем мать с Вовкой заколебалась. Ну, вот совсем прям! Вроде радость краткая нарисовалась – Денис от предприятия квартиру получил по социальной ипотеке, вроде бы и раздышаться можно, да как с лежачим инвалидом раздышишься? И утку из-под него вынеси, и белье поменяй. У самой ни сил уже нет, ни желания. Ладно, Настена все делает, а как бы без нее справлялась – неизвестно.

У Дениса, пока он с семьей жил, червонец-другой можно было из кармана вытащить, а как съехал – заглох источник. Да и продукты он покупал, и за электричество порой платил. Сейчас же – ни копейки не дает. «Мамаша, я по счетам плачу, ни гроша лишнего у меня нет. Отдавай Настю в работный дом, там с двенадцати лет принимают. Шить научится, деньги приносить будет. Да и тебе можно куда-нибудь устроиться. Ты же можешь передвигаться».

Может, но с чего это она должна работать при трех живых детях да муже? Она как царевна должна жить, а все ее обманывают, все ей погибели желают. Муж без вести пропал, старший сын из дома сбежал – ни тот, ни другой о ней не вспоминают, ни рубля ей не присылают. У среднего дела хорошо идут, да тоже на мать срать он хотел. Про младшего и про дочь вообще вспоминать не хочется – обуза.

– Дениск! А Дениск! – звонит она ему из автомата на работу.

Дениска в панике трубку ладонями прикрывает, чтобы не дай бог коллеги не услышали.

– Ты устрой как-нибудь, чтобы Вовку сплавить на хер. Знаешь, как мне с ним тяжко?! – в трубке раздаются всхлипывания. – Он ведь и ссыт, и серет под себя. В квартиру не зайдешь – вонь сшибает.

– Подумаю, подумаю, – поспешно отвечает Денис. – Я сейчас не могу говорить. Не звони мне сюда больше, я сам с тобой на связь выйду.

Думал Денис неделю, соображал. И вправду, решил, надо Вовку куда-нибудь пристроить. Брат все-таки. А то мать задушит его на фиг.

Посоветовался с одним начальничком на предприятии – симпатизировал тот ему. Мужичок сообразительный. Дельный совет подкинул:

– Его просто так ни одно государственное учреждение не примет, там таких – вагон и маленькая тележка. А вот есть один пансионат в Чехии, где живут ветераны локальных войн с социализмом. Его европейские банки финансируют. Что тебе надо сделать, так это состряпать справку, что брательник твой – участник и жертва чудовищной войны справедливого капитализма с уродливым социализмом на территории Мозамбика. Директору на подпись подсунешь – тот и подмахнет, не задумываясь. А для пансионата подпись директора частного капиталистического предприятия – самый лучший аргумент.

Ого-го, вот он, выход! Да еще в благоустроенную Европу.

Через две недели Вовку отправили в Чехию. Он разнервничался почему-то и принялся кричать:

– Мама! Я же люблю тебя, мама! Не выбрасывай меня!

Вот ведь дурак! И не понял, что ему благо сделали.

– С работным домом я тоже договорился, – кинул матери через плечо Денис. – Пусть Настена школу бросает, с понедельника – на работу. Хоть колготки себе наконец-то купит.

Новые перспективы

До Саратова Максим добирался на поезде. Решил не экономить. Все-таки заработал кое-что.

Да и на книжку отложил.

«Пригодятся эти деньги, – думал. – В один прекрасный момент обязательно пригодятся».

Первым делом по прибытии на собеседование отправился: менеджеры торговой компании по продаже аудиовидео– и бытовой техники уже вовсю людей набирали.

– Что бы вы хотели продавать, – спросили его, – холодильники или телевизоры?

– Телевизоры, – ответил Максим.

– Ага, значит, на аудиовидеоотдел нацелились. А вот, скажите, молодой человек, чем принципиально отличался кинескоп «Тринитрон» фирмы «Сони» от других кинескопов?

– «Тринитрон» являлся сегментом цилиндра, – ответил Максим, – а все остальные кинескопы – сегментом шара.

– Ни фига себе! – воскликнули менеджеры. – Первый человек, кто на этот вопрос ответил. А может, вы знаете, чем “Dolby Prologic” от “Dolby Digital” отличается?

– “Prologic” – это система, которая разделяет звук на четыре канала: фронтальный, два боковых и тыловой, который в свою очередь для понта делят еще на два для создания эффекта «звук вокруг». Ну, а “Digial” – система с пятью независимыми каналами и одним низкочастотным, именуемым сабвуфер.

Менеджеры офигели.

– Вот вам еще вопрос, – выдают, – какая телевизионная система используется в Доминиканской Республике?

– Я думаю, PAL.

– А вот и не PAL, а вот и не PAL! – захлопали в ладоши менеджеры. – В Доминиканской Республике – NTSC.

«Это конец, – мелькнуло у Максима в голове. – Не возьмут меня в продавцы».

Но не тут-то было.

– Поздравляем! – трясут они ему руку. – Вы приняты.

И добавляют почти по секрету:

– Ну, парень, заставил ты нас поволноваться! Если б на все вопросы ответил – точно бы не взяли. Нам умные не нужны, потому что вся торговля на дураках держится.

Максим растрогался.

«Это лучшая работа, которая мне выпадала, – подумал. – Денежная».

Продавец или грузчик?

Принятые на работу продавцы светились от гордости. Это ж вот мы где, словно говорили их глаза и блуждающие на лицах улыбки, это ж вот мы какие! Вот как мы всех сделали! Вот мы какие счастливчики!

– Ну что, ребята! – вышел к ним просто ослепляющий лучезарным светом успеха и довольства директор. – Поработаем чуток?

– Поработаем!!! – громогласно выдали продавцы.

– До открытия магазина две недели. С сегодняшнего дня начнут приходить фуры с товаром. Надо его разгрузить, на склад определить, на витрины выставить. Работа творческая, приятная. Я думаю, такие целеустремленные люди, как вы, с ней живо справятся.

– Конечно!!! – гаркнули продавцы.

– Ну что же, ни пуха ни пера. И самое главное: поздравляю вас с приходом в нашу торговую компанию. Вы даже не представляете, как вам повезло.

– Спасибо!!!

– А будет ли оплачиваться работа по разгрузке товара? – сквозь гам и всеобщее воодушевление задал вопрос Максим.

Директор вопросу искренне удивился.

– Ну ребята, – недоуменно развел руками, – ну что за странный вопрос? Вас приняли в одну из лучших компаний нашей страны, вам честь невиданную оказали, а вы тут же какие-то нехорошие сомнения высказываете. Уверяю вас, что вашей зарплате все ваши друзья и родственники завидовать будут. А сейчас у нас одна задача – открыть магазин в срок.

И скрылся тут же. Осталось неясным – будут ли платить за разгрузку. Максим понял это для себя однозначно: не будут.

«Ну ладно, – сам себя утешил, – высокая зарплата окупит все усилия. Мир не идеален, надо привыкать к издержкам».

Пришла фура. Четырнадцать метров в длину. В фуре – телевизоры.

– Давай, братва! – закричали веселые продавцы. – В цепочку, в цепочку выстраиваемся! Прямо на склад их передавать будем.

Первый час задорно работали. С желанием, в охотку.

На второй как-то уже не так весело.

На третий – серьезность в глазах обозначилась.

На четвертый – и вовсе грусть стала проглядывать.

Через пять часов наконец-то разгрузили фуру.

– Ну что, – у администратора, шепелявой девушки в брючном костюме, спрашивают, – по домам, что ли?

– Да вы фто, по каким домам? – изумилась та. – Фейчас еще одна фура будет.

Упало настроение у продавцов.

Посидели с полчасика – новая фура едет. Такая же. С холодильниками.

Разгружают ее, разгружают. Смех затих, улыбок не видно. Пот течет по лицам и спинам.

Вот уже и вечер наступил, люди с работы домой возвращаются. А продавцы разгружают.

К десяти вечера разгрузили наконец!

– Уф, – вытирают обильный пот бледные продавцы, – сейчас уж точно по домам.

– Да с фего вы взяли это? – выскакивает из кабинета администратор. – Кто вообще выдумал про этот дом? Фегодня еще две фуры придут.

Продавцы в осадок выпали. Один на пол повалился, ногами стал дрыгать, пена изо рта пошла. Пока «скорая» приехала – скончался. Сердечный приступ.

Остальные, скрипя зубами, разгружают.

А все ли продавцы на месте? Ба, исчезла треть! Им такую престижную работу предоставили, а они сбежали! Вот ведь несознательные.

– Нифего не поделаешь, – сказала администратор. – Придется офтавшимся разгружать.

Всю ночь пахали. С каждым часом народа все меньше. Вроде только что был рядом человек, глядь, а уже нет его. Так один за одним и убегали. До утра четверо осталось. Из двадцати.

Изможденные, стояли качаясь.

– Ага, вот они, самые крепкие! – заявился на работу директор. – Ну, молодцы, парни, молодцы! Объявляю вам благодарность. А о тех, что сбежали, не беспокойтесь – мы новых наберем. После открытия вам и вовсе облегчение будет: двух грузчиков на работу примем!

Парни, кроме Максима, похоже, и не воспринимают директорские слова. А Максим – ничего, бодрячком выглядит. Все-таки опыт есть.

– Ну что, час вам даю, – продолжает директор, – выспаться, помыться, поесть. И обратно на работу! Сегодня еще шесть фур приедут.

Торговые будни

До открытия магазина продавцов набирали еще семь раз. Единственным, кто дожил до праздничного дня с разрезанием ленточки, оказался Максим. Его за это сразу же старшим продавцом отдела аудиовидеотехники сделали.

– Хорошо начинаешь, – пожал ему руку директор. – Всего две недели работаешь, а уже старший продавец. Головокружительная карьера.

Первый месяц в магазине на товар большие скидки установили. Народу – пушкой не прошибешь. Рабочий день – двенадцать часов. Целых пятнадцать минут дают на обед. Правда, тут же поторапливают, но, как поговаривают, в других торговых компаниях и за пять минут люди обедают.

«Вот такой он, капитализм, – рассуждал Максим. – Только попытаешься его понять, впустить в тело, так он сразу становится еще более ужасным, чем раньше».

Двух принятых на работу грузчиков так никто и не видел. Где-то по подвалам прятались. Ну да ладно, фуры сейчас пореже стали приходить. Всего одна за два-три дня. Ерунда.

Каждое утро и каждый вечер – планерка.

– Радостное известие у меня для вас, ребятушки! – объявил директор. – С завтрашнего дня в связи с большим наплывом покупателей продляем рабочий день на два часа. И отменяем выходные. Это даст вам возможность заработать еще больше денег.

Понуро молчат работнички.

– Неужели вы не рады? – изумился он. – Неужели вы устроились сюда номер отбывать, а не деньги зарабатывать?

– Ура… – пронеслось робко по рядам.

– Вот так-то.

Вскоре продавцы стали от покупателей прятаться. Один в холодильник залезет, другой – в стиральную машину, третий рубашку снимет и полы ей натирает – вроде как уборщик.

– Где продавцы! – носилась по магазину озверевшая толпа покупателей. – Вы продавец? – спрашивали друг у друга.

– Нет, нет, что вы! – испуганно отвечали заподозренные в причастности к торговле граждане.

Один замешкался ответить, за продавца его приняли.

– Выписывай стиральную машину! – за грудки взяли.

– Какой музыкальный центр больше басов качает? – за штанины хватают.

– Мы у вас вчера телевизор взяли, а как его обменять можно? – канючат.

– Да не продавец я, не продавец! – кричал истошно парень.

– Не ври, сволочь! Попался, не сбежишь теперь.

А Максиму совесть не позволяла прятаться. Он и так уже зол на себя до чертиков был из-за этой совести. Понимал всем нутром, что используют его капиталистические силы зла, безбожно используют, выжимая все жизненные соки, а совесть все равно не позволяла от людей скрываться.

– Я продавец! – говорил он, выходя к людям.

Те замирали, словно не веря в храбрость человека, который сам, добровольно выступил вперед и назвался продавцом.

А потом – потом неслись на него, раскинув руки и вопя о своих желаниях и проблемах.

И пахал он, пахал, пахал…

Совесть – она такая. Именно на совестливых капиталисты и выезжают.

По ночам удавалось почитать.

«Тяжелый труд малолетних, ночной труд, вредные для здоровья производства, ужасные условия жизни, низкая оплата труда – вот лицо современной мануфактуры», – писал Маркс.

Сердце отзывалось болезненным сжатием, означавшим понимание и согласие.

За свободу!

За первый месяц продавцы зарплату не получили. Даже остались должны. Потому что из магазина загадочным образом пропала стиральная машина, холодильник, три телевизора, четыре музыкальных центра, семь видеомагнитофонов и три видеокамеры.

Сами виноваты – недосмотрели. Законы капитализма – придется расплачиваться рублем.

На второй месяц – такая же история.

И на третий.

Долг каждого из продавцов уже за сто тысяч рублей перевалил. Как расплачиваться – никто не знает. Директор ввел концлагерный режим: никого из сотрудников за территорию магазина не выпускать. Даже на ночь. Все здесь и днюют, и ночуют. По пирожку в день выдает. В долг записывает.

У магазина оцепление выставил с дубинками. Стоит кому наружу выбежать, его догоняют, дубинками мочат и обратно в магазин закидывают.

– Я не продавец! – кричит несчастный. – Я покупатель! Просто у меня такая же белая рубашка, как у продавцов.

– Не ври нам! – дубасят его церберы.

– Да правду я говорю, правду! – рыдает человек.

И действительно – увеличилось количество продавцов. Ну а что поделаешь – приходилось и новеньким, случайным людям, охранниками пойманным, в работу впрягаться.

Идут месяцы, ничего не приносят карательные меры, все равно товар бесследно исчезает. Долг продавцов уже к тремстам тысячам на брата приближается. Стали люди понимать, что в вечную кабалу попали.

– Друзья! – вскочив на стиральную машину, закричал на весь магазин Максим. – Товарищи!

Обессилевшие продавцы остановились и подняли на него усталые глаза.

– Больше так продолжаться не может! – махал он руками и, сверкая глазами, вглядывался в понурые лица. – В двадцать первом веке мы попали в настоящее рабство. В угоду капиталистической жажде обогащения нас превратили в безмолвный скот. Нами понукают, над нами издеваются, на наших телах уже давно выжжено невидимое клеймо, свидетельствующее о нашем закабалении.

Засветились у продавцов глаза. Стали выпрямляться спины.

– Обманом, подлым обманом, – изливал душу Максим, – завладели нами невидимые эксплуататоры. С первого дня мы не получили ни копейки, и долги наши – подло сфабрикованные долги – настолько велики, что нам за всю жизнь не расплатиться с ними.

– Точно! – крикнул кто-то в ответ.

– Правильно говоришь! – донеслось из другого угла.

– Хватит терпеть!

Максим аж искрами сыплет:

– Неужели мы молчаливо будем дожидаться своей смерти? А, я вас спрашиваю?! Нам совершенно нечего терять, зато впереди, там, за оцеплением, – свобода! Так давайте же прорвемся к ней, братья! Давайте свергнем ненавистное директорское иго! Давайте освободимся наконец!

– За свободу!!! – завопили осмелевшие продавцы. – Вперед, на штурм!

А в зал вперевалочку директор заявился.

– Это что это за беспорядки такие? – возмущенно оглядел территорию. – Хотите, подлецы ленивые, чтобы я вам еще штрафы выписал?

Схватил Максим видеомагнитофон с полки и крикнул:

– Бей его, гада!

И магнитофоном тем прямо в директорскую морду запустил. Хорош удар! Опрокинулся директор, на спину шмякнулся. Набросились на него продавцы и всей подручной техникой валтузить начали.

– На тебе, изверг! – лупят его. – Получи, эксплуататор!

Завалили наконец холодильниками. Только кровавое пятно под ними расползается.

– Охранники на нас идут! – заметил Максим передвижение церберов. – Выстраиваем оборону. Дверной проход узкий, словно Фермопильский проход. Забрасывайте их пылесосами, спартанцы!

Полетели в охранников пылесосы. Одна разбитая голова, другая. Не прорваться душителям свободы, отступают.

– Хорошо! – кричит Максим. – Молодцы! Братва, тараньте стекла стиральными машинами!

Хватают продавцы стиральные машины, волокут их к окнам и прямо в стекло врезают. Сыпятся на пол осколки.

– Есть проходы! – голосит Максим. – Вооружаемся ножами и скалками из посудного отдела и всем скопом вываливаемся на улицу! Организованно! Друг другу помогаем!

Выбрались на улицу продавцы. Струсившие охранники еще в оцеплении стоят.

– Вперед, на врагов! – завопил Максим. – Режь капиталистических псов! Свобода или смерть!

– Ура-а-а-а!!! – выдали громогласно продавцы и лавиной понеслись на охранников.

Сторона дрогнула. Побежали гнусные часовые эксплуатации и частной собственности. Позорно побежали. А продавцы их догоняют и бьют, бьют. От души прикладываются.

Как-то само собой запелось.

– Ве-е-есь мир насилья мы разрушим!!! – радостные от победы, от собственного освобождения, от того, что смогли сбросить ярмо, заголосили продавцы. – До основанья, а зате-е-ем… Мы наш, мы новый мир постро-о-им…

Но тут милицейские сирены завыли, из машин люди в камуфляжной форме и с автоматами стали выскакивать.

«Не справимся, – лихорадочно вертелось у Максима в голове. – Идти против автоматов – самоубийство».

– Врассыпную, братцы! – отдал он команду. – Всем удачи! Еще встретимся.

Бросились продавцы кто куда. Над головами пули засвистели. Максим почувствовал толчок в плечо, а потом на бегу стал наблюдать красивую картину: на плече его растекалось, все более увеличиваясь, алое пятно.

«Ранен», – с удовлетворением подумал он.

Видимого ущерба рана не принесла. По спине колотила котомка с книгой Маркса. Он пробежал несколько кварталов, свернул в подворотню, перепрыгнул через деревянный забор и увидел перед собой остов строящегося здания. Людей поблизости не наблюдалось.

В здании он затаился на груде строительного мусора. Сердце радостно колотилось.

«Организованной борьбой можно добиваться результата, – проносились мысли. – Теперь я понимаю, что бороться нужно, что бороться необходимо. Есть в людях сила, есть злоба, чтобы свергнуть этот бесчеловечный строй! Надо собирать команду, дружину, войско – и завоевывать власть. Это реально, это вполне реально».

Белой казенной рубашкой он перевязал рану. Ночь отлежался на стройке.

Братец Дениска и сестрица Настена

Летит Денис на Дальний Восток, в город Биробиджан, столицу Еврейской автономной области. Открывает здесь его предприятие представительство. А Денис – подумать только! – назначен директором филиала.

– Хорошо ты работал, – напутствовал его генеральный, – полезно. Сейчас новые горизонты перед нами открываются, новые задачи встают. Будем Дальний Восток завоевывать, хочу тебя туда направить. Опыт у тебя есть, сейчас с любой работой справишься. Но смотри, облажаешься – ноги выдерну. Выбирай, куда бы отправиться хотел.

А Денис, ни секунды не раздумывая, выдал:

– Биробиджан.

Он насчет этого города свои планы имел. К евреям ему хотелось. Любил он их очень.

Задачи перед филиалом торговые. Продукцию продвигать, рынок завоевывать. Летит Денис в самолете, гордый – до чертиков, даже жопа светится, а все равно волнительно. Трясет его. Держит он на коленях книжку и иврит учит. Ну, чтобы евреи за своего приняли.


Настя склонилась над швейной машинкой и строчит оборку. Машина древняя, плохенькая, вот-вот кранты ей настанут, но работу тоже делать надо. Уф, готово!

Встает она, подходит с платьицем, что воспитанницы работного дома для кукол шьют, к наставнице, госпоже Симаковой, и робко протягивает выполненную работу.

– А, Настька! – поворачивается та на шаги. – Соизволила наконец к десяти утра одно платье сшить. Три часа, как работа идет, а она лишь первое сделала!

– Простите, госпожа, там очень аккуратно надо было.

– Ну, что тут у тебя?

Платьице сшито на загляденье. Красивое, ажурное. Настена – одна из лучших швей, но не говорить же ей об этом. Вдруг возгордится и закапризничает.

– Ой ты господи! – вскидывает руками госпожа Симакова. – Ну опять туфта какая-то! Ну сколько раз вам говорить, как вот эти складки обшивать надо. А, сколько раз я вам это говорила? Сколько показывала? Ты думаешь, богатые тетеньки станут покупать для своих детей кукол, которые одеты в такие дрянные платья?

– Простите меня, – опускает голову Настя. На глазах ее слезы. – Я сейчас же все переделаю, – тянет она руки к платью.

– Ступай! – отталкивает ее наставница. – Сама все переделаю. Учишь вас, учишь, бестолочей! Придется из зарплаты удержать за брак.


– Шолом! – приветствует Денис встречающую его челядь. – Шолом алейхем!

Челядь недоуменно смотрит большими глазами друг на друга. «Вот мы попались! – словно говорят их понурые взгляды. – Настоящего еврея над нами поставили! Теперь пахать будем, как Ясир Арафат».

– Кхм, кхм, – покашливает один в кулачок. – Вы знаете, Денис Тимофеевич… Несмотря на то, что это Еврейская автономная область, здесь на иврите никто не говорит.

– На самом деле? – изумлен Денис.

Это одно из самых больших открытий в его жизни.

«Милый братец мой Максимка, – слюнявит Настя карандаш и под светом керосиновой лампы выводит кривые буквы на обрывке бумаги, – пишет тебе сестренка Настенушка. Живу я хорошо. И мама живет хорошо. И Дениска тоже. Про Вовку мы давно ничего не слышали, а от папы как не было никаких вестей, так и нет. Только о тебе сердце ноет, братик мой милый! Почему сестру не навещаешь, почему забыл о Насте? Или, может, ты работаешь не покладая рук и тебе некогда мне написать? Приезжай ко мне, милый мой Максимка! Очень я хочу с тобой повидаться, аж болею вся. Или напиши хотя бы, потому что сил нет жить в неведении».

Она складывает бумажку вчетверо и подписывает: «Брату Максиму».

– Кто это тут керосин жжет? – слышится истеричный голос госпожи Симаковой. – Сейчас на месте прибью!

Настя быстро задувает лампу, ныряет под одеяло и замирает.


– Ну что, начнем совещание, – негромко говорит Денис (негромко – это специально, так надо) и следит за реакцией сотрудников.

Сотрудники напряжены и собраны. У каждого в руках ручка, на столе – блокноты. Они ждут распоряжений.

«Вот она, власть над людьми! – демонически хохочет в душе Денис. – Вот оно, торжество!»

– Сначала поговорим о маркетинговой политике… – многозначительно бросает он.


Пять утра, нещадно звенит будильник.

– Подъем! Подъем! – разносится по коридорам работного дома.

Дети бегут на улицу к умывальникам.

Настя подбегает к забору, просовывает руку сквозь прутья и опускает незапечатанное письмо в почтовый ящик.

– Не подведи меня, Максимка! – шепчет она.

Переход Максима через Уральские горы

– И все же, – возразил Максим спутнику, – какие-то вульгарные у тебя представления о свободе. Не может человек быть абсолютно свободным в несвободном обществе.

Хиппи, с которым он познакомился три дня назад, продолжал улыбаться и мотать хайрастой головой.

– Свобода – она одна, – продолжал он гнуть свою линию. – И не бывает других свобод. Общество здесь совершенно ни при чем. Оно всегда несвободно.

От пребывания в Саратове у Максима осталась одна сплошная досада. Ни копейки заработанных денег, ни гроша не положено на книжку. Ко всему прочему чуть в тюрьму не загремел. Вот если только принимать как положительный опыт революционной борьбы…

Несколько дней по городу рыскали милицейские машины, в которые сажали всех, кто носил белые рубашки и черные брюки. Ну а если у человека обнаруживался на груди бейдж, то его сразу же на улице забивали до смерти. Очень испугал властные и коммерческие структуры этот бунт продавцов. Сам федеральный министр МВД и председатель ФСБ на место приезжали, чтобы разобраться, в чем суть да дело. А какой-то журналист-обозреватель на центральном канале плакался, что бунтарские идеи все еще насаждаются нашему народу из отсталых стран Латинской Америки. Позитива мало у людей, радости – к такому выводу пришел акула журналистики.

Максим все это не видел, но понял, что в городе оставаться нельзя. Ноги вынесли в чистое поле, где он наткнулся на бродячего хиппи, перебирающегося в Сибирь для продолжения духовного роста.

– То есть, – не унимался Максим, – ты не принимаешь на себя никаких обязательств перед обществом?

– Не-а, – мотнул головой хиппи.

– Перед своей страной?

– Да плевал я на нее!

– Перед своим народом?

– Блин, какую ты чушь плетешь!

Они поднимались по каменистому склону. Заросли в этом месте особенно сгустились – приходилось буквально продираться сквозь ветви. Да к тому же подъемы, спуски – нелегко. Горы, одно слово. Максим начинал подумывать, что хиппи потерял тропу, но тот вышагивал уверенно.

– Значит, – загорался Максим, – тебе все равно, что народ той страны, в которой ты живешь, на языке которой ты говоришь, поставлен на колени? Тебе все равно, что он порабощен и вымирает? Тебе все равно, что им управляет кучка сволочей?

– Оставь эту революционную патетику для митингов, – поморщился хиппи. – Ты пытаешься навязать мне ложные ценности.

Ухали совы. Солнце за спиной опускалось за горы.

– Это трусливая позиция. От окружающей действительности не спрятаться. Она все равно настигнет тебя. Другое дело, встретишь ты ее лицом к лицу или она вонзит нож тебе в спину.

– Это не моя действительность. Каждый творит вокруг себя собственную действительность. Ты создал себе свою, а я – свою. Твоя действительность полна злобы и страданий, а моя наполнена любовью. В мире есть только одна правда – любовь.

Максим усмехнулся.

– Поверь мне, недолго осталось любви править твоим миром. Недолго.

Хиппи сделал вид, что не расслышал его.

–  Sheriff John Brown always hated me , – затянул он песню Боба Марли, – for what – I don’t know

– Между прочим, – бросил Максим, – это революционная песня… Но петь я ее не буду, потому что растафарианство, которое пропагандировал Марли, – чуждое нам учение.

«Потеряны для борьбы эти хиппи, – подумал он. – Безвозвратно потеряны».

В Ека-ека-ека-теринбурге

Наутро перешли через горы, а тут и Екатеринбург нарисовался. Хиппи сразу в толпе растворился, даже «до свидания» не сказал. Такие они, неформалы. Себе на уме, неврастеники.

Максим только рад был от него избавиться. А то присматривать бы за ним пришлось.

Шел по городу, по сторонам оглядывался. Решил: вот сейчас зайду в первое попавшееся заведение и работу там получу.

Зашел.

К собственному удивлению, работу получил.

Заведение оказалось рекламным агентством. Приняли туда Максима легко, даже не спросили, где он работал раньше. О трудовой книжке вообще речи не шло. Да у Максима ее и не было никогда.

– Поздравляю! – хитро посматривал на новую паству бородатый хозяин агентства. Шло кропотливое обучение новичков. Обучение занимало целых пятнадцать минут. – Раньше вы были никем, пылью под ногами сапог, шуршащей листвой, неудобренным грунтом, но теперь… – он обвел всех торжествующим взором, – теперь вы стали элитой, менеджерами среднего звена. На вас, только на вас держится экономика современной России. Да что России, всего мира! Белые воротнички, ангелы рыночной экономики – вот кто вы такие…

– А нельзя ли, – перебил его Максим, – более подробно узнать о системе оплаты?

Недовольный тем, что ему не дали договорить, бородач все же ответил:

– Система простая: ищете клиентов, заключаете договор, получаете десять процентов. И самое главное – свободный график! Вот только вам, молодой человек, необходимо приобрести презентабельный костюм. В грязном свитере договор не заключить.

Максим не сразу поверил, что на Земле существует такая работа, на которой не надо пребывать с утра до вечера. Спи сколько хочешь, объясняли ему, делай что считаешь нужным. Только заключай по контракту в день, и будет у тебя нос в шоколаде.

«Продажная, конечно, работенка, – думал Максим, – питающая соками капиталистическую свиноматку, но где-то надо копейку зарабатывать. Да и время свободное будет».

На окраине Екатеринбурга, в частном доме, Максим снял комнатенку у какого-то алкоголика, бывшего офицера. У того даже костюм приличный нашелся.

– Носи, мил человек, коли надо! – великодушно махнул рукой алик.

– С первым же контрактом расплачусь, – пообещал ему Максим.

– Реклама печатная, щитовая, прочая – мыслимая и немыслимая, – долдонил он, заходя в какое-нибудь заведение.

– Реклама? – изумилась пожилая тетенька в больших роговых очках. – Да вообще-то у нас детский сад.

– Ну и что? – не растерялся Максим. – Разве вам не надо состоятельных детей привлекать?

– Да мы бюджетная организация! У нас каждая копейка на счету.

– Нет, тетенька, – мотал головой Максим, – так дела не делаются. Ты шире на вещи посмотри, глубже. Мне же жить на что-то надо, правильно?

Чего-то не хотела она на вещи глубже смотреть.

– Ну хорошо, – рассматривал прайс-лист чэпэшник, – а какие у вас гарантии, что эта реклама окажется эффективной?

– Гарантии давно известны, – ответил Максим. – Их вот уже несколько веков дает теоретик рыночных отношений Адам Смит.

– Не знаю такого.

– Вот те здрасьте! – изумился Максим. – Разве вы не молитесь ночами на его портрет?

– Это шутка такая?.. Выходит, нет у вас никаких гарантий…

– Гарантии – в миллионах исследований адептов капитализма.

«Все они лживы, – тут же сказал сам себе, – но на слепой вере в капитализм и строится у вас, недалеких людей, вся ваша вшивая гарантия».

– Увы, – развел руками предприниматель, – ваши условия нас не устраивают.

– Вы даже не представляете, – доказывал он секретарше директора завода железобетонных конструкций, в кабинет которой (о чудо!) ему удалось прорваться, – насколько эффективно выставить щит с рекламой завода на футбольном стадионе.

– Да у нас сейчас, насколько я помню, – красила ногти на ногах секретарша, – футбольная команда играет во второй лиге. На футбол никто не ходит.

– Что вы, что вы! – замахал руками Максим. – У вас неверная информация. Екатеринбургская команда уже давно лидер Лиги чемпионов. Разве вы не видели вчера по «Евроспорту» трансляцию? Разве не видели, как наши сделали «Ювентус»?

– Надо же, – равнодушно пожала плечами секретарша, – а я и не знала. Но наш директор бобслеем увлекается, так что беспокоить его по этому вопросу нет смысла.

День шел за днем, контрактов не было.

И вдруг Максиму улыбнулась удача.

– Вот! – принес он в офис бумагу. – В газету.

Директор пробежал глазами текст: «Продам комод б/у, недорого. Телефон такой-то».

– Полтинник взял, – достал Максим из кармана купюру. – Надеюсь, правильно?

Бородач нашел в себе силы поздравить агента.

– Вот он какой прыткий! – потрепал Максима по плечу. – Недели не прошло, а уже первая сделка! Чувствует мое сердце, далеко ты пойдешь. Держи пять рублей, – вложил он Максиму в ладонь монету. – Так держать!

«Продаюсь, – вертелись мысли, – угасаю. Пытаюсь вырваться из капиталистической клети, а все равно закрыт в ней на замок, состою в услужении, и спасения не видно. Что делать? Кто виноват?»

Только «Капитал» спасал от дурных мыслей. Максим открывал том, погружался в чтение, и дух его вновь поднимался.

«Удешевление рабочей силы путем простого злоупотребления рабочей силой женщин и малолетних, – вещал через века Маркс, – путем простого лишения труда всех тех условий, при которых труд и жизнь протекают нормально, путем жестокости чрезмерного и ночного труда в конце концов наталкивается на известные естественные границы, которые невозможно преступить, а вместе с тем на эти границы наталкиваются покоящееся на таких основаниях удешевление товаров и капиталистическая эксплуатация вообще».

Агитатор

В Екатеринбургском литературном кафе «У Осипа Эмильевича» – поэтический вечер. «Турнир поэтов» – так гласят черно-белые афиши, распечатанные на струйном принтере. «Приглашаются все желающие, – гордо добавлено в нижней части страницы, – владеющие даром стихосложения».

На тусовке – все местные бездари. Прыщавые и толстые девушки, очкастые и дистрофичные юноши. Дети одиночества и нервных заболеваний, не вписавшиеся в парадигму большинства.

Максиму это собрание показалось интересным с точки зрения революционной агитации.

Нескладные поэты порывисто рассекали ограниченное пространство заведения. У стойки бара было пусто, лишь изредка отдельный рифмоплет-транжира покупал за червонец бутылку минеральной воды. Со всех сторон доносились приглушенные разговоры.

«Гумилев тогда ответил на это проникновенными строками… Вот поэтому-то Волошин и замкнулся в своем рефлексивно-пульсирующем мирке… Но Ходасевич мигом поставил на место этого зарвавшегося юнца…» – шептали поэты с благоговейным трепетом.

Максим чувствовал себя здесь неуютно, но бодрился. Почему-то все поэты казались ему инвалидами, которых необходимо пожалеть.

– Дорогие гости! – объявил со сцены ведущий вечера, знаменитый уральский поэт Гиперболоид Четырнадцать, которого невозможно было не узнать по отсутствию нескольких передних зубов. – Разрешите начать наш турнир. Прошу всех, кто желает почитать стихи, записываться у Верочки.

Со стульчика поднялась Верочка – круглая, словно мячик, девушка в бриджах.

– Пока продолжается запись, – объявил Гиперболоид, – я начну декламацию своих виршей.

И начал. Максим эту сумбурную и непонятную поэзию не воспринял, но далеко идущие выводы делать не стал. Он подошел к Верочке и записался для выступления.

Поэт сменял поэта, все они несли редкостную ахинею. Тем не менее всех их приветствовали аплодисментами, некоторых – весьма бурными. Одной девушке Максим тоже похлопал, она оказалась удивительно стройной и симпатичной. Впрочем, вполне возможно, что таковой она казалась лишь на фоне остальных.

Пришла его очередь.

– Товарищи! – бодро подскочил он к микрофону. – Братья! Не пора ли нам задуматься о положении дел в матушке России, Родине нашей?

– Верлибр, – зашептались по рядам. – Актуальная поэзия левацкого толка.

– Крестьянин пашет, – выдавал Максим, – рабочий вкалывает, а буржуин-сволочь стрижет купоны и спонсирует экономику наших политических противников. Скажите мне, кто позволил обществу заново разделиться на касты? Кто заинтересован во всеобщем неравенстве? Кто пытается сделать из народа послушное и тупое стадо?

– Не, вроде не верлибр, – шептались слушатели. – Рвано-аритмизированная прозаическая декламация…

– Ответ один: капиталистические силы зла. Они долго и целенаправленно разрушали экономику нашего государства, исподволь вбрасывали нам идеи о превосходстве частнособственнических отношений над социалистическими, использовали все возможные и невозможные способы давления и делали это с одной-единственной целью: завладеть промышленным и природным достоянием страны, которое по праву принадлежит народу.

– Да это вообще не поэзия! – крикнул вдруг кто-то. – Это какая-то гнусная пропаганда!

– Вы правы! – отозвался Максим. – Это не поэзия, это попытка открыть вам, людям, которые предпочитают прятать головы в песок, глаза на то, что происходит со страной и ее народом. Посмотрите на себя: что вы имеете, во что вас превратили? Вы жалкие и нищие сумасшедшие, которые пытаются построить иллюзорную раковину искусства на пепелище. В вас есть интеллектуальный потенциал, вы еще не потеряли способность к аналитическому мышлению. Почему вы молчите? Поднимайтесь на борьбу, ведите за собой людей. Мы еще можем вернуть себе справедливое общественное устройство.

– Провокатор! – закричали из зала. – Хозяин кафе, предприниматель и депутат городской думы Осип Эмильевич Цибербюллер, выгонит нас на улицу, если мы позволим экстремистам читать здесь свои проповеди. Вон отсюда!

В Максима полетели тухлые яйца. В правилах поэтических турниров кафе «У Осипа Эмильевича» всегда было прописано, что не понравившийся публике поэт может быть закидан яйцами, но на практике этот пункт применялся впервые. Поэты торопились выбросить все яйца, что накопились за время воздержания.

Яйца попадали в лицо, в грудь, желто-белые ошметки свисали с одежды Максима.

Он продолжал говорить:

– Одумайтесь, люди творчества! Творческий человек – прежде всего честный и совестливый гражданин. Вспомните о своей совести, не выбрасывайте ее на капиталистическую помойку ради пары лживых аплодисментов. В атмосфере чистогана не может существовать искреннего творчества.

Поэты почувствовали вкус вакханалии и кинулись на Максима с кулаками. Драться они не умели, он быстро раскидал нападавших и во избежание незапланированных трагедий гордо покинул заведение.

– Если вы не проснетесь и не подниметесь на борьбу, – бросил он поэтам, – жернова капитализма превратят вас в труху.

Член братства

«Вовка помер, – читал Денис телеграмму от матери. – Может, съездишь на похороны?»

– Делать мне больше нечего! – скомкал он в негодовании телеграмму и бросил на пол.

Портной колдовал над талией.

– Долго еще? – раздраженно бросил ему Денис.

– Айн момент, – лебезил тот, – айн момент.

До отъезда за невестой оставались считанные минуты.

– Не соблаговолите ли вы снять пиджачок? – попросил учтивый мастер. – Пять минут, и мы его подгоним под вашу талию.

Шумно выдохнув, Денис освободился от пиджака.

Вскоре костюм был готов.

– Ну все, едем! – скомандовал Денис прислужникам.

Все устремились к выходу.

В жены он брал дочь дальневосточного промышленного магната. Сбывалась его мечта. Брак с ней – вступление в мировую финансово-промышленную элиту, вот так он смотрел на это дело.

«Я же не собираюсь одной Россией ограничиваться, – думал он. – Надо распространяться, завоевывать мир, торжествовать над Вселенной!»

– Я так волнуюсь… – моргала невеста черными глазами.

– Не волнуйся, любимая! – проникновенно смотрел на нее жених. – Мои заработки позволят нам жить в достатке. И заработки твоего папы тоже.

– Ну хорошо, не буду, – согласилась она.

Зазвучал марш Мендельсона, открылись двери, они вошли в зал.

– Сладко! Сладко! – кричали на свадьбе приглашенные толстосумы.

Молодые робко прикасались губами друг к другу.

–  I’ve got a ticket to the moon … – затянули пьяные гости песню из репертуара группы “Electric Light Orchestra”.

После свадебного пира тесть отвел зятя в отдельную комнату.

– Вот ты и стал, – положил он руку на плечо Денису, – членом мирового финансового братства!

– Я знал! – воскликнул Денис. – Я знал, что оно существует!

– Готов ли ты служить ему и принимать его постулаты?

– Беспрекословно, – ответствовал Денис.

Тесть поставил его раком, стянул с него штаны и раскаленным металлом выжег на правой ягодице клеймо.

Единственный шанс

– Что, не идут дела? – звучал над ухом голос. Максим открыл глаза и увидел Великого Капиталиста. Тот был в белой теннисной майке, шортах и кроссовках. Вертел в руках ракетку.

– Уходи, – буркнул Максим, переворачиваясь на другой бок. – Все равно ты мне снишься.

– Это хорошо, что ты так думаешь. Никто не должен знать, что я существую на самом деле.

Максим нашарил под подушкой том «Капитала».

– Подожди, подожди! – заволновался Капиталист. – Не торопись меня прогонять. Дай хоть слово молвить.

– Нельзя тебе позволять говорить.

– Да ты послушай, Фома неверующий! Я же зла тебе не желаю. Это хорошо, Максимушка, очень хорошо, что ты в менеджеры пошел. Это правильно. То, что не везет тебе с договорами, – этому есть свое объяснение. Слишком в контрах ты с капитализмом, нутро твое перестроиться пока не может. А капиталистические боги чувствуют это и своего благословения на успех не дают. Да и бизнес этот, которым ты сейчас занимаешься… Он, между нами говоря, капитализм иного сорта… Третьего или пятого… А может, десятого… Не совсем то, что надо. Ты натура гордая, на дядю работать не любишь. Тебе бы свое собственное дело открыть, пусть пока небольшое, пусть пока локальное – вот тогда ты бы оценил преимущества капиталистической системы и частнособственнических отношений.

– Не нужно мне это! – буркнул Максим в ответ. – Не хочу продавать душу!

– Понимаю, что средств на это нет, понимаю. Большая это проблема – первоначальный капитал. Многие из-за него пропадают. Послушай меня, Максим! Помочь я тебе хочу. Есть у меня такая возможность – помочь тебе, но всего один раз. Другой попытки не будет.

– Не можешь ты мне ничем помочь, гадина олигархическая! – начинал злиться Максим и был уже готов осенить Капиталиста книгой Маркса.

– Дам я тебе шанс! – продолжал Великий Капиталист. – Единственный шанс. Дам я тебе возможность начать свое собственное маленькое дело. Ты только смири гордыню и перестань размахивать своим «Капиталом» хотя бы одну минуту. Станешь ты частным предпринимателем!

– Не нужно мне это!

– Не спорь, дурак, не спорь! Надо тебя в город поменьше переместить. Екатеринбург – слишком крупный, тяжело здесь бизнес начинать. Отправлю-ка я тебя в какой-нибудь захолустный сибирский городишко, где конкурентов не будет. Только «Капиталом» не размахивай, умоляю тебя!.. Итак, крибле-крабле-бумс!!!

Щелкнул Великий Капиталист пальцами, и потемнело все вокруг.

А когда просветлело, видит Максим, что стоит он на перроне провинциального вокзала, за спиной его набирает ход поезд, а в руках у него – большая картонная коробка.

– А «Капитал» где? – встрепенулся он.

Поставил коробку на асфальт, по бокам себя щупает.

Вот она, котомка! Уф, и «Капитал» внутри! Не властен над ним Великий Капиталист.

Заглянул в коробку. Смотрит – DVD-диски лежат. Штук триста.

– Вот этого мне только не хватало! – воскликнул в досаде. – Ну и что мне с ними делать?

На ниве частного предпринимательства

Тобольск – вот куда занесла Максима непотребная помощь Великого Капиталиста. Городок скромный, ничем не примечательный, кроме того, что лежал на пути некоторых исторических личностей, и в силу своей непримечательности некоторым образом неплохой. Степенный такой и мало раздражающий. Максиму он в общем и целом понравился.

Пошлялся он по улицам. Отдавать диски бесплатно первому встречному жаба давит. Решил на рынке толкануть.

Тут и рынок на пути возник. Все дороги на радость торгашам всегда приводят на рынок. У входа бабульки стоят, сигаретами и семечками торгуют. Максим к ним пристроился. Потому что на торговые ряды вставать – очко играет. Да ведь и платить за место надо. А старухи так стоят, бесплатно.

Разложил диски, к людям присматривается. Стеснительно – сил нет. Так и кажется, что сейчас кто-нибудь подбежит, станет на него пальцем показывать и слюной брызгать. Вроде бы и продавцом работал, но то – другое. Там за тебя организация выступает, а здесь ты сам по себе.

Да нет, люди взирают понимающе. Подходят, интересуются ценой. В витринах магазинов Максим за сто двадцать диски видел, здесь решил за сотню отдавать.

– Ну, а чего-нибудь такое есть? – спрашивает его чувачок в спортивных штанах. – Чтобы прям вставило конкретно.

Пробежался Максим глазами по названиям – сам еще толком не знает, что за фильмы у него. Ну, смотрит, ничего так вроде.

– Ну, вот, – отвечает, – про кунг-фу бери. Вставляет не по-детски.

– О, точно, точно! – согласился чувачок. – Как это я сам про кунг-фу не подумал.

И – хоба – деньги протягивает! Вот она, первая продажа!

Потом тут же еще диск взяли. А потом сразу два. Через какое-то время вообще толпа рядом с ним образовалась. Берут люди диски, хвалят: вроде того, что недорого, да и выбор хорош. Новинок много.

Ни много ни мало, а сто три штуки дисков Максим за день продал. Срубил на этом десять тысяч триста рублей. Небывалый заработок. И всего за день!

«Не надо обольщаться, – успокаивал себя. – Новичкам везет. Постоянно так продолжаться не может. Распродам все – и работу искать буду. Может, что на книжку положить удастся».

Устроился в ночлежке для бродяг. Всего червонец стоит там ночь скоротать. Сидят по углам на циновках мужички, дешевым табаком дымят и горестные истории о капиталистической действительности рассказывают. Ой, тоскливые истории! Сердце от них сжимается, и слеза невольно из-под ресниц выбежать норовит. Но мужички не ради жалости истории сказывают – так, время убить да себя занять.

Расстроился Максим, еле заснуть смог.

На следующий день еще треть дисков продал, а через день – остаток. Люди довольны, хвалят – еще вези. Качество хорошее, лица у актеров разглядеть можно и переводчика вполне отчетливо слышно.

Но он работу принялся искать. Чтобы на завод устроиться – об этом и не думал. Туда даже для уборщиц блат страшенный нужен. А без специальности и опыта – и мечтать не стоит. По коммерческим конторам торкался, к частным предпринимателям. Везде облом.

Вдруг повезло. Берет один. Что да как, что за работа хоть?

– На рынке, – отвечает чэпэшник. – Дисками торговать.

«Ё-пэ-рэ-сэ-тэ, – Максим подумал, – что за западло такое?! Только уйти хочу с этого рынка, а меня все равно к нему подводят. Да на фига мне надо за проценты на этого ухаря горбатиться? Лучше я своими дисками торговать стану».

Вот только где новые достать?

Думать, думать надо…

Додумался. Забрел в интернет-салон, пошарил по сайтам, нашел нужные. Тридцать тыщ-то есть свободных, кое-что можно заказать. Выписал цены, телефоны, потом на переговорном пункте разговоры заказывал, детали обсуждал.

Страшно было – просто обосраться! Но оптовики ничего, без издевательств разговаривали. С одним сторговался. Самарский предприниматель. По сорок рублей за диск просил, минимальный опт двести штук. Доставка в любой населенный пункт Российской Федерации. С проводниками отправляет. Продиктовал свои банковские реквизиты.

Максим полдня маялся – страшно какому-то неизвестному дяденьке деньги отправлять. Но все же решился. Заказ составил – по электронной почте послал. Выбрал боевики да порнуху – их лучше берут.

Созвонился с партнером через день. Все чики-пуки, тот говорит, деньги пришли, отправляю груз. Такой-то поезд, такой-то вагон, проводник Вазген. Жди.

Прибыл через два дня поезд. Максим Вазгена сразу узнал – у него целая толпа нарисовалась. Кричит веселый армянин на всю округу, руками машет, всем посылки передает. Кому рыболовные снасти, кому гостинец от бабушки, кому диски.

– Сколько с меня? – спросил Максим.

– Э, дорогой, сколько не жалко, столько и дай!

Хотел сто рублей дать, да видит – мало. Двести? Тоже. Вот триста – в самый раз.

Рассчитались с Вазгеном, тронулся поезд. Запрыгнул проводник на подножку и кричит:

– Люблю тебя, Россия! Всей душой люблю!

Дружелюбные парни

Рынок. Торговля. Бабло. Дело шло. Новая партия быстро улетела. Максим сразу же еще заказал.

Диски уходят, люди валом валят.

– Слушай-ка, фраер! – подошли к нему два парня дружелюбного вида. – Чё-то, там, ты неправильно бизнес строишь. Мы, там, не хотим сказать, что ты, там, баклан какой-то набыченный, но, там, возьми на заметку, что, там, не один на белом свете лавируешь, правильно? Люди, бизнесмены, там, тоже жить хотят в коттеджах благоустроенных, правильно? Так что, там, как-то дружно надо жить, как, там, кот Леопольд завещал, правильно? Короче, цены, там, подкорректируй немного, потому что демпинг это форменный, и коллеги, там, ваще тебя понимать отказываются. Ну, мы, там, поговорили, да?

Поговорили.

Пришлось цены повысить, чтоб других бизнесменов не обижать. Максим себя меньше уважать стал.

«Позор. На этом весь капитализм и строится – на унижении и приспособленчестве».

А дело шло. Со старухами стоять стало невыгодно. Максим официально зарегистрировался частным предпринимателем. Стал палатку в торговых рядах ставить. Наконец-то из ночлежки в съемную квартиру переехал. Причем без хозяев.

– Ого, братела! – топчутся рядом дружелюбные парни. – Ну, как, там, жизнь молодая? До дома, там, без проблем доходишь, хулиганы, там, не тревожат? Ты пойми, там, что не всегда такая лафа будет продолжаться, правильно? Не всё там, как наши великие предки сказывали, коту, там, масленица, правильно? Как бы трезво на жизнь, там, смотреть надо, на негативные, там, стороны. Бизнес же – это такие риски! Правильно? Ну, там, о защите собственного дела кумекать надо, риски уменьшать, правильно? Ну, мы, там, подумаем над вопросом, да?

Подумали.

Стал Максим деньги отстегивать. Ну, вроде как за охрану. Хотя, кроме братков рыночных, охраняться не от кого. Ну да ладно, риски – они действительно имеются.

Максим еще меньше уважать себя стал.

«Позор, невероятный позор. И в кого я только превращаюсь?»

Но дело шло. Вторую палатку решил Максим ставить. В двух сам торговать не будешь. Надо работника брать.

Дал он объявление в газету. Стали люди подходить. Один парень вроде сообразительный, в фильмах разбирается, но взгляд злобный, из босяков, видимо, предпринимателей, скорей всего, терпеть не может. Максим понял – с ним проблемы будут. Решил не брать.

Взял девчонку туповатую. В фильмах она ни бум-бум, зато управляемая. Поставил ее на новую точку.

О покупке квартиры стал подумывать.

– Салют, корешок! – дружелюбные парни снова тут отираются. – Ну как, там, рулишь вроде в безбрежном, там, океане свободной конкуренции? Хорошее, там, дело, хорошее. Чё, диски, там, новые есть, что ли? Ну-ка, ну-ка… Ох ты, братья Дарден! Ну ни фига себе, последний писк Каннского кинофестиваля. Берем. Ну, еще вот эти, там, десять штук, чтобы было, там, чем вечер занять. Не расстраивайся, там, как кот Матроскин без бутерброда, с возвратом же, правильно? Если, там, не потеряем.

И засмеялись парни во все свои луженые глотки.

«Позор! Я форменный эксплуататор и настоящий трус! Вот так капитализм превращает меня в ничтожество».

– Дружбан! – парни загорелись. – А, там, как ты к цирку в принципе относишься? Ну, там, цирк нашего детства, Карандаш, там, с уморными скетчами? Дядя Юра Никулин, там, с надувным бревном? Дядя Куклачев, там, с дрессированными котами?! Ты слышал, сама Тереза Умнова, там, почтила наш городок своим присутствием! Это феерия! Брат, своди нас в цирк, а! Душа, там, просит, сердце горит, в детство вернуться хочется – аж сил нет.

Максим с ответом не медлил.

– Да без проблем!

«Даже про “Капитал” забыл. Не читаю. Одно слово: позор!»

Дрессированные людишки

На арену цирка под барабанную дробь, вся в белом, вышла Тереза Умнова. По просьбе новых друзей Максим купил билеты на самые лучшие места – рукой подать до дрессировщицы. Парни, между которыми он сидел, отчаянно зааплодировали знаменитости.

– Дорогие друзья! – приветствовала публику Умнова. – Я рада вновь посетить ваш прекрасный город, название которого, к сожалению, постоянно вылетает из моей головы. Сегодня мы представим вашему вниманию новую программу, с которой нас прекрасно принимают во всех уголках света – от Филиппин до Гренландии. Я давно задумывала ее, можно сказать, всю жизнь, но по некоторым причинам воплотить замыслы не получалось. И вот представьте, какая я теперь счастливая! Надеюсь, вы разделите мое счастье, потому что сейчас эту программу увидите и вы.

– Просим! – били в ладоши друзья Максима. – Просим!

– Дрессированные людишки! – под грохот оваций объявила Умнова.

Оркестр выдал веселый цирковой пассаж, зрители в нетерпении замерли, готовые к представлению.

А сколько в зале детей! Счастливчики, им можно лишь искренне позавидовать.

На арену на четвереньках выполз голый человек. Женщины, находившиеся в зале, завизжали от восторга. Человек подполз к ногам Умновой и стал лизать ее и без того блестящие ботинки.

– Друзья, это первый наш герой, Тимоша! – обратилась к залу дрессировщица. – Тимоша хороший, вот только любит хулиганить. Тимоша, ты любишь хулиганить?

Человек высунул язык и закивал головой. Лицо его отчего-то показалось Максиму знакомым.

– Тимоша, как ты хулиганишь? – задала Умнова вопрос дрессированному человеку.

Человек поднял ногу и пустил в землю струю мочи.

– Вот он какой хулиган, дорогие зрители! – развела руки Умнова. – Ай-яй-яй, как это нехорошо! Нехорошо, ребята?

– Нехорошо!!! – закричали дети, а громче всех – дружелюбные парни.

Человек смущенно опустил голову. Максим снова отметил, что он кого-то ему напоминает.

– Я думаю, – говорила дрессировщица, – надо наказать Тимошу. Что скажете, ребята?

– Наказать!!! – закричал зал. – Выпори его как сидорову козу!!!

Строгий мужчина во фраке вынес длинную гибкую плеть.

– Ну что, Тимоша, – горестно качала головой Умнова, – придется тебя выпороть.

Она занесла плеть и опустила ее на спину дрессированного человека. Человек завыл по-собачьи.

– Вот так тебе, нехороший! – приговаривала Умнова. – Будешь впредь знать, как хулиганить!

Зал неистовствовал от восторга.

Сердце Максима вдруг явственно пронзила острая боль.

– Отец!!! – вскочил он на ноги и бросился на арену.

Плеть опускалась для удара. Максим схватил Умнову за руку и отшвырнул ее в сторону.

– Отец, это ты? – склонился он над человеком.

Загнанным взглядом тот исподлобья взирал на него. Все последние сомнения развеялись – это он.

– Папа, что ты здесь делаешь? – обнял он отца за худые плечи. – Что произошло, почему ты здесь? Где твоя денежная работа на севере?

– Сынок, – отводил отец от Максима слезящиеся глаза, – ты все неправильно понял. Это просто работа, это шоу. Это лучше, чем работа на севере. Мне неплохо платят, у меня есть карточка медицинского страхования, я коплю на пенсию. Я счастливый, сынок.

– Господи, какая работа, о чем ты говоришь! Это обыкновенное унижение. Почему ты позволяешь так обращаться с собой?

– Сынок, сядь, пожалуйста, на место. Шоу маст гоу он. Зрители будут недовольны.

– Пойдем, папа, пойдем, – стал поднимать Максим отца на ноги. – У меня есть деньги, мы будем работать вместе. Тебе нельзя здесь оставаться.

Вскочившая на ноги Умнова замахала руками, подзывая кого-то из-за кулис.

– Почему ты помогаешь мне, сынок? – бормотал отец. – Я выгнал тебя на улицу, я никогда не любил тебя… Капитализм не терпит соплей, оставайся сильным. Моя работа – это ничего, это нормально. Это вовсе не рабство, как ты можешь подумать, это просто контракт. Я обязан отработать еще десять лет. Так надо.

– Да пойдем же, папа! – потянул его за собой Максим. – Где твое человеческое достоинство, где твоя гордость?

– Христос велел смирить гордыню. Максимушка, ты все неправильно понимаешь. Это же просто представление. Людям нравится, они платят деньги. Я гляжу, дела у тебя идут, ты хорошо одет и имеешь наличность, чтобы посещать шоу, я рад за тебя, сынок. Не будь таким букой, взгляни на все с другой точки зрения, позитивнее. На самом деле капитализм – это очень весело.

На сцену выскочила охрана. Максима схватили за руки и потащили за кулисы.

– Папа! – кричал он. – Перестань унижаться! Пойдем со мной!

За кулисами его побили и вышвырнули на улицу.

– Как вы догадались, – доносился с цирковой арены голос Терезы Умновой, – этот молодой человек – часть программы. Такой же дрессированный, как и остальные.

Истерия

Лупит Максим молотком по разложенным в коробки дискам. Хрустит пластик, разлетается в стороны, окропляя пол темной шелухой. Лопаются под напором молота лазерные диски и блестят, блестят в свете электрической лампы. Они так красивы, эти осколки, в них что-то завораживающее, хочется сгребать их в охапку и подкидывать вверх.

– Всё напрасно! – бормочет он в такт движениям рук. – Обман, очередной обман. Я же знал, что это кончится плохо. Как можно вступать в соглашение с капитализмом?! Он изворотливее, циничнее, беспощаднее меня. Он все равно высосет из меня все соки и выбросит на помойку.

Дисков еще много. Разбить, разбить их все, чтобы освободиться от материальной зависимости, чтобы обрести себя!

– Господи! – слышит Максим чей-то вопль. – Что ты делаешь, придурок?!

Это Великий Капиталист. Лицо его искривлено злобой, на щеках приплясывают желваки, по лицу ходуном ходят белые пятна. Он почти голый, лишь торс обмотан полотенцем, видимо, бунт Максима застал его в сауне.

– Уничтожу! – рычит Максим. – Всех уничтожу и всё! Никакой пощады к людям, принявшим капитализм, никакой жалости к его слугам!

Великий Капиталист в шоке. Он хватает себя за голову и нервно шагает от стены к стене.

– Но ты… Ты же стал предпринимателем, у тебя хорошо шли дела, у тебя завелись деньги… Опомнись, Максим! Так нельзя. Так не должны поступать разумные люди.

– Я не разумен! – кричит Максим. – Мне не нужен разум для того, чтобы обманывать людей и самого себя. Я обойдусь без него.

– Успокойся, Максим! Все еще можно исправить, – пытается утихомирить его Великий Капиталист. – Это нервный срыв, такое может случиться с каждым, главное – вовремя остановиться. Взять себя в руки, стиснуть зубы и двигаться дальше. Я помогу тебе. Я дам тебе кредит, ты закупишь новый товар, ты снова встанешь на ноги. Ничего, ничего, мы с тобой еще поднимемся.

Осталась последняя коробка. Максим подскакивает к ней и в щепки разносит диски. Весь пол усеян осколками, они дрожат под ногами, словно зыбучие пески.

– Дурак! – кричит на него Великий Капиталист. – Если тебе не по душе это дело, ты мог просто продать их! Ты поступил как последнее чмо, как тупое животное.

– В этом моя свобода. Свобода от ваших каверзных истин и субстанций. Свобода от зарабатывания денег. Скройся, исчадие ада!

Он находит том Маркса, садится на пол, прислоняется спиной к стене и начинает читать. Заветные строки, в которые он не погружался уже давно, о которых он стал забывать, выжигают пелену, опустившуюся на глаза, и очищают зрение.

«Стоимость рабочей силы определяет стоимость труда, – шепчет Максим. – Так как стоимость труда есть лишь иррациональное выражение для стоимости рабочей силы, то само собою понятно, что стоимость труда всегда должна быть меньше, чем вновь созданная трудом стоимость».

Великий Капиталист морщится и затыкает уши.

«Ни одно общество не может непрерывно производить, – говорит Максим, – то есть воспроизводить, не превращая непрерывно известной части своего продукта в средства производства или элементы нового производства».

Капиталиста трясет.

«Была сочинена басня, – голос Максима делается все громче, он почти кричит, – что вещественное существование переменного капитала, то есть та масса жизненных средств, которую он представляет для рабочих, или так называемый рабочий фонд, есть ограниченная самой природой особая часть общественного богатства, границы которого непреодолимы».

Великий Капиталист, изрыгая проклятия, тает в пространстве.

Круг Избранных

– Ты готов? – спросил тесть Дениса. Тот выдохнул и твердо ответил: – Готов. Двери распахнулись, они вошли внутрь. Денис ожидал чего-то мрачного: тусклого света, давящего пространства над головой, сосредоточенных лиц с напряженными глазами. Ему представлялись сотни этих лиц, тысячи, а глаз – их вовсе было не счесть. И все они должны были взирать на него, и все требовать покорности…

Помещение оказалось небольшим, а Избранных он насчитал всего семерых. Обстановка была самой непринужденной: звучала музыка, на большом круглом столе танцевали три голые девушки, а Избранные кидались в них косточками от фруктов. Все дружно смеялись.

– О! – увидели Избранные вошедших. – Ефим Соломонович новичка привел! Все сюда, господа, все сюда! Сейчас мы будем принимать в Круг Избранных новенького.

Вся семерка живо скучилась в центре комнаты. Оставшиеся без внимания девицы соскочили со стола, но помещение не покинули. Уселись на диване.

Трясущийся от напряжения Денис исподлобья вглядывался в лица. Ба, скользили мысли, да это же тот самый, генеральный директор нефтедобывающей корпорации… А это водочный король… А это машиностроительный магнат… А это… Господи, неужели он тоже здесь?

– Да, он здесь, – шепотом ответил тесть. – Он тоже член Круга. Прошу тебя, не выражайся вслух.

Денис в панике закрыл рот руками. Избранные с любопытством его разглядывали.

– Ну, что же, – смотрел на Дениса ОН САМЫЙ, и огоньки светились в его глазах. – Значит, этот хочет взять власть в Сибири?

Словно по команде Избранные засмеялись.

– Я рекомендую его, – пояснил тесть, – на должность смотрящего по Центральной Сибири. Считаю, что Денис готов к этой нелегкой миссии.

– Да уж, – покивал головой глава Круга, – миссия воистину нелегка.

Новый взрыв смеха. От души все смеялись, от самых ее истоков. Тесть тоже поспешил искривиться в улыбке. Попытался улыбнуться и Денис, хотя получилось у него нечто паскудное.

– Денис, – приблизился глава к нему вплотную, – ты знаешь, что мы должны тебя испытать?

– Да, – ответил он. – Я готов пройти все испытания.

Глава покивал. Так необычно было видеть вблизи этого человека, который появлялся на экранах телевизоров каждый день, таким странным он казался сейчас, вне образа государственника.

– Но ты понимаешь, – продолжал глава, – что мы можем предложить тебе что угодно.

– Понимаю и принимаю, – твердо отвечал Денис. – Это необходимо.

– Мы можем попросить тебя покукарекать, можем попросить снять штаны и ползать на четвереньках, можем попросить трахнуть одну из этих телок.

«О таком испытании можно только мечтать», – подумал Денис, покосившись на хихикающих девушек.

– Я сделаю все, что вы попросите.

– А можем потребовать и нечто другое, – отхлебнул глава из бокала. – Можем попросить отсосать у нас по очереди.

Денис в панике покосился на тестя. Взглядом тот приказывал смириться. Принимать все как есть.

Избранные посмеивались.

– Я сделаю все, – покорно прошептал Денис.

– Ты такая безмозглая мразь, такое уродливое чмо, что в тебе совсем не осталось гордости? Ты готов унизиться перед нами, лишь бы тебя приняли в наш Круг? Ты думаешь, нам нужна такая тварь, как ты?

Холоден и зол был взгляд главы. В комнате воцарилась тишина.

Тесть смотрел в угол.

«Это испытание, – понимал Денис. – Это эмоциональное испытание. Что я должен сделать? Я должен взорваться и продемонстрировать свое возмущение, чтобы они поняли, что я не мразь?.. Или же…»

– Я сделаю всё, Повелитель, – ответил он, взглянув в глаза главе Круга. – Единство должно базироваться на покорности. Все ради общей цели. Личность – ничто, организация – все.

Глава внимательно рассматривал его.

– Похоже, стоит допустить тебя к испытанию, – сказал он наконец. – Ты можешь нам пригодиться.

Он повернулся к остальным Избранным и щелкнул пальцами.

– Приведите девочку.

Избранные засуетились.

Через минуту в зал ввели хрупкую изможденную девочку. Грязная одежда, дырявая обувь. Опустошенный взгляд.

«Настя!» – воскликнул про себя Денис.

– Понимаешь, Денис, – говорил глава Круга, – всё, о чем я говорил ранее, – невинные шалости. Они не привязывают человека к нашей организации, в них нет никакого содержательного стержня. По-настоящему человек становится верным только после испытания кровью.

«Может быть, просто ранить ее? – лихорадочно вертелось в голове Дениса. – Не попросят же они…»

– Убей эту девочку, – тихо сказал глава. – Вырежи ее сердце и принеси нам. Все вместе мы съедим его.

Голая девушка подала Денису кинжал на подносе. Рукоятка его была инкрустирована бриллиантами.

Денис вертел кинжал в руках и не двигался с места. Испуганная Настя растерянно смотрела на него.

– Какие-то сомнения, мальчик мой? – спросил глава.

– Она моя сестра, – глухо отозвался Денис.

– О, мы знаем это! – хохотнул могущественный Повелитель. – Для этого мы и привели ее сюда. Что, ты в чем-то сомневаешься? Тебе не по душе наша компания, тебе опротивел капитализм, ты вдруг сделался вонючим антиглобалистом? Ты не желаешь вступать в наш Круг? Не желаешь стать одним из Избранных? Я правильно тебя понимаю?

– Вы ошибаетесь, – ответил Денис. – Я сделаю все, что надо.

Он перехватил кинжал покрепче и приблизился к сестре.

«Жребий брошен, – думалось ему, – отступать некуда. Капитализм не простит этого. Она все равно не жилец».

– Дениска, – услышал он голос сестренки, – ты уведешь меня отсюда, да? Братик мой, так страшно здесь…

– Да, Настенька, – прошептал Денис в ответ. – Я уведу тебя. Тебе больше не будет страшно.

Он замахнулся и опустил кинжал на Настю.

На тропу войны

Командный пункт сибирских староверов базировался прямо в тайге. К центральному срубу, штаб-квартире лесных братьев, Максиму позволили приблизиться не ближе, чем на сто метров. Выскочили здоровенные мужики с бородами и ружьями, скрутили. Он, впрочем, не сопротивлялся. Дело у него к староверам было.

– Кто таков? – оглядел сурового парня командир лесного скита.

– Максимом звать, – отозвался. – Дело у меня к вам.

– Что за дело такое? Баптистские брошюры продать хочешь? Ну так мы тебя за это живо на вертеле зажарим. Правда, братцы?

– Правда!!! – гаркнула толпа бородатых мужиков.

Не то у Максима дело к лесным братьям, нет. Стал бы он за сотни километров ради такой ерунды в тайгу углубляться! Нужен ему… А впрочем, он и сам все расскажет.

– Автомат хочу у вас купить. Очень рассчитываю на вашу помощь.

– Ты гляди, ты гляди! – обвел глазами соратников командир. – Уж не автомат ли Калашникова модифицированный ты захотел, дитятко?

– Что-то в этом духе.

Хохотнул бородач.

– А с чего же ты решил, бестолочь, что мы его тебе продадим? Думаешь, у нас здесь фабрика по производству автоматов?

– А я очень вежливо просить буду. Да к тому же у меня цели благие.

– На большой дороге деньги с честных людей сшибать?

Думает Максим – говорить, не говорить. А, решил, честность – лучшая политика.

– Революцию я затеял. Капитализм хочу свергнуть.

Долго ржали над ним лесные мужички.

– Да куда тебе с капитализмом тягаться, сопля зеленая?! Капитализм – это же не человек какой-то, это явление, его одним автоматом не свергнешь.

– Пусть и не свергну, зато по моим следам другие пойдут. Нет сил больше жить в этой бесчеловечной системе. Я автомат не просто так прошу, живыми рублями за него расплачусь. Все сбережения свои отдам. Помогите мне, люди добрые. Знаю я, что и вам капитализм не мил, знаю, что притеснения вы от него терпите. На вас одна надежда.

Ничего не ответили Максиму староверы, до выяснения обстоятельств бросили его в погреб. Ночью совет держали. Говорили, кумекали, спорили, что с щенком этим делать. Одни баяли, что врет пацан, не враг нам капитализм. При нем свобода совести и собраний. Другие, поумнее, отвечали: так, мол, да не так. Номинально-то есть она, свобода, а все же где мы с вами сидим? Да все так же, в лесу, как и сотни лет назад. Нет для нас хорошего общественно-политического строя, кроме царства Божьего, однако пацан искренне анафемы частному капиталу выдает. По большому счету нам по фигу, какие там у него счеты с капитализмом, зато копейку сбить с парня можно. Всучим старенький автомат, да и все дела. Пару раз стрельнуть успеет. А потом капитализм все равно ему бошку расплющит. Кстати, деньги нашли при нем? Нет? Только банковскую карточку? Вот хитрец!

Наутро привели Максима в избу.

– Ладно, – командир слово молвил, – продадим тебе автомат. Но за пятьдесят тысяч минимум.

– У меня на счете только двадцать. Всю жизнь на капиталистов батрачил, но больше не заработал. Дяденьки, войдите в положение!

Рассердились было староверы, но светлая личность Максима и его проникновенные горящие глаза размягчили их. Ладно, рукой махнули, двадцать так двадцать. Сами все равно из воинской части их воруем.

– Договорились, – Максиму сказали.

Со староверского компьютера Максим вышел в Интернет и перевел на их банковский счет все свои сбережения.

– Владей, – вручили ему автомат Калашникова. – Будем наблюдать за твоей смертью в новостях.

Один старовер, молодой совсем парень, расщедрился и втайне от других дополнительный рожок Максиму в карман сунул.

– Молодец ты! – подмигнул ему на прощание. – Один на весь капитализм идешь. Уважаю. Может, найду твою могилку. Поухаживаю.

Правда за мной!

Максим сосредоточен, лишь бормотания вырываются из напряженной глотки.

– Правда на моей стороне!

– Пусть я погибну, но кто-то должен выступить против.

– Кто-то обязан сказать «нет»!

Верный «Капитал» рядом. Бодрит.

«Всякая прибавочная стоимость есть материализация неоплаченного рабочего времени», – читает Максим в пустоту.

«Исходным пунктом процесса производства является купля рабочей силы на определенное время».

«Прибавочная стоимость есть не только индивидуальный потребительный фонд капиталиста и не только фонд накопления, а то и другое вместе. Часть прибавочной стоимости потребляется капиталистом как доход, другая часть ее применяется как капитал, или накопляется».

«Капиталистическое накопление постоянно производит, и притом пропорционально своей энергии и своим размерам, относительно избыточное, то есть избыточное по сравнению со средней потребностью капитала в возрастании, а потому излишнее, или добавочное рабочее население».

«Абсолютный, всеобщий закон капиталистического накопления: чем больше промышленная резервная армия по сравнению с активной рабочей силой, тем обширнее постоянное перенаселение, нищета прямо пропорциональна мукам труда активной рабочей армии. Чем больше нищенские слои рабочего класса и промышленная резервная армия, тем больше функциональная бедность рабочих».

Он целеустремлен. Обратной дороги нет.

– Всё правда. Никто не опроверг Маркса, и никому никогда не опровергнуть его.

– Борьба – единственный выход.

– Капитализм питается покорностью людей. Но я отказываюсь быть покорным.

– Я объявляю ему войну!

Добро и зло

На Новосибирском областном телевидении суета. Новый владелец будет сегодня в прямом эфире интервью давать. Говорят, совсем молодой, но уже влиятельный. Кое-кто шепчет, что его в сам Круг Избранных приняли.

Подготовка к эфиру шла в обычном режиме. Три камеры в студии, операторы трезвые. За час до эфира заявился телеведущий Владимир Огнев – при его виде режиссер руками всплеснула, был Огнев помятым и с похмелья, но буквально за пятнадцать минут привел себя в порядок. Ничего, успокаивала себя режиссер Тамара Никонова, седеющая женщина предпенсионного возраста, бывало и похуже.

Ровно в полседьмого, как и было оговорено, к зданию телецентра подъехала машина. В сопровождении охранника в здание вошел Денис Горюнов, новый владелец канала, восходящая звезда бизнеса и политики. Костюм с иголочки, броский галстук, розовые щеки, прическа – ну прямо душечка. Все женщины, встречая его в коридоре, невольно начинали задумываться, по какой причине они не встретили в жизни такого мужчину и какие дискотеки надо было посещать, чтобы его встретить. А Горюнов, светящийся, яркий, уверенно и бодро вышагивал по коридорам и, улыбаясь, приветливо кивал каждому встречному:

– Добрый вечер. Поздравляю вас. С праздником.

Сотрудники телеканала никак не могли понять, о каком празднике идет речь, и лишь после некоторых раздумий их осеняло, что праздник, конечно же, не для них, а для самого Горюнова, который вступает во владение обширным медиапространством.

Огнев с Никоновой встретили Горюнова на подходах к студии и коротко переговорили о сценарии и темах беседы. Ровно в семь программа вышла в эфир.

Клинический мизантроп Огнев радушно приветствовал аудиторию, подобострастно представил собеседника и начал задавать нудные вопросы. Горюнов отвечал энергично и по-деловому. Прошло пятнадцать минут эфира, как вдруг… О нет, как же такое может произойти на Новосибирском телевидении?!

В коридоре раздались выстрелы!

Буквально секунду спустя распахнулась дверь студии и, сползая по ней, внутрь ввалился окровавленный охранник Горюнова. Он шлепал губами, пытаясь что-то произнести, но сил на слова не осталось. Охранник распластался на полу и затих.

– Продолжать эфир! – перешагивая через охранника, отдал приказ появившийся в дверном проеме человек с автоматом. Человек был молод и чрезвычайно зол. – Если эфир прервется, все будут расстреляны. Камеру на меня!

Белая как лист бумаги Никонова слабо махнула операторам рукой. Ее тошнило.

Увидев свое изображение в техническом мониторе, молодой человек заговорил:

– Я объявляю о свержении преступного капиталистического строя на территории Новосибирской области. Вся частная собственность национализируется, все банки переходят в распоряжение революционного комитета, представитель которого стоит сейчас перед вами. Годы обмана и беззакония завершились, начинается эпоха справедливости. Лица, не пожелавшие добровольно подчиниться требованиям революционного комитета, будут беспощадно уничтожаться.

– Максим! – удивленно и как-то нелепо выдохнул Денис Горюнов. – Брат, ты как здесь! Это какой-то розыгрыш, да?

Максим повернулся на голос и обомлел. Перед ним сидел Великий Капиталист, благоухающий, помолодевший, но неизменный в своей бесчеловечности.

Впрочем, чему тут удивляться? Не думал же ты, Максим, что революция пройдет гладко?

– Капитализму конец! – крикнул Максим. – Не будет его больше! И тебя больше не будет, мерзкое существо! Сейчас я пущу в тебя очередь, и ты разлетишься на мелкие кусочки, которые скормят бродячим псам. Ты хочешь превратиться в собачий корм?

– Подожди, брат, подожди! – вскочил Денис с места. – Ты обиделся на то, что тебя прогнали на улицу? Забудь, кто старое помянет, тому глаз вон. Ты работаешь? Нет? Ну, так я помогу тебе! Представляешь, я сейчас большая шишка! Пойдешь ко мне в помощники?

Эфир продолжался. Зрители Новосибирской области в напряжении припали к экранам телевизоров.

– Закрыть дверь! – приказал Максим помощникам режиссера. – На все замки! Наверняка скоро сюда захотят ворваться цепные псы капитализма.

– Максим, братишка! – говорил Денис. – Ты же не убьешь меня, да? Я же твой брат. Давай завтра к маме съездим. Мне говорили, что недавно ее хватил удар, что она сейчас в больнице, что даже умереть может. Согласись, надо навестить маму! Может быть, мы сможем ей помочь. Слушай, а давай заберем ее к себе, будем жить одной дружной семьей, ездить на пикники. Просто мы бедные были, поэтому не дружили, а сейчас мы хорошо заживем. Ой, как мы здорово заживем!

– Заткнись, капиталистическая мразь! – Максим навел на Великого Капиталиста дуло автомата.

Дениса затрясло.

– Подожди, Максимушка, подожди! Может, ты объяснишь мне, за что ты так невзлюбил капитализм? Может, я пойму тебя. Может, мы вместе подумаем, как решить все проблемы и двигаться дальше в позитивном русле.

– В позитивном… – усмехнулся Максим. – Капиталисты всегда жаждут позитива. Потому что он позволяет им дурачить народ. Смейся, веселись, а мы будем высасывать твои соки, а мы будем пить твою кровь! Боже упаси, если ты серьезный или не дай бог нахмурился. Все, ты моментально становишься подозреваемым в неверности. Серьезный – значит, думаешь, нахмурен – значит, недоволен тем, что видишь. Думаешь и недоволен? Значит, ты враг, значит, тебя надо уничтожить! Да, я мрачен. Да, я задумчив. Да, я обессилен, а все потому, что лживые теоретики мнимых предпринимательских свобод превратили меня в скота. Мне позволяется только мычать. Мычать и работать. Мычать, работать и быть позитивным. Я отрицаю капитализм, потому что он противоестественен человеческой природе! Потому что он позволяет одному человеку эксплуатировать другого, позволяет издеваться над ним, позволяет ставить его в положение слуги и даже раба. Капитализм приятен только тем, кто владеет. У нищих и бесправных капитализм не вызывает ничего, кроме омерзения. С капитализмом могут мириться лишь розовые идиоты, люди, которых по каким-то причинам он задевает лишь в слабой степени. Честный и ответственный, думающий и понимающий человек никогда не сможет согласиться с догмами капитализма, потому что догмы эти надиктованы дьяволом. Я физически отторгаю капиталистический уклад, он противен мне до глубины души, он – извращение человеческой натуры. Пусть мне построят волшебные замки, пусть меня погрузят в молочные реки с кисельными берегами, но боль, ты понимаешь, боль от столкновений с капиталистическими извращениями, от ожогов, оставшихся на теле и душе, от немыслимых разочарований, которые я испытал, – эта боль никогда не позволит мне смириться с его существованием. Один из нас должен исчезнуть. Должен остаться либо я, либо капитализм. Ты скажешь, что капитализм невозможно победить, но мне плевать. Я выбираю себя, поэтому капитализм для меня, живого или мертвого, должен исчезнуть. Должны исчезнуть все сальные свиные рыла его адептов, которые продают свои души за монету. Пусть все летит в тартарары, но я вырву капитализм из своего нутра. Чего бы мне это ни стоило.

– Максим! – выставив руки вперед, убаюкивающе говорил ему Денис. – Ты переутомился. Ты устал. Тебе надо успокоиться, отдохнуть. Причина не в капитализме, причина в твоей нервной системе и богатом воображении. Нельзя делить весь мир на черное и белое, на добро и зло.

– Можно, – процедил сквозь зубы Максим. – Я – добро, а ты – зло. Добро всегда побеждает зло.

Он прицелился и нажал на спусковой крючок. Очередь прошила Дениса от паха до лба. Пули ложились последовательно, аккуратно.

Покачнувшись, Денис рухнул на пол. Конец капитализма Максим сидел на стуле и отрешенно вглядывался в зрачок телекамеры. Рядом лежал мертвый Денис, чуть поодаль – мертвый охранник. Эфир продолжался, но слов у него не осталось. Он смотрел в камеру и молчал. Странное шевеление происходило за дверями.

«Видимо, готовятся к штурму, – думал он. – Скоро ворвутся. Скоро все закончится. Я сделал все правильно, я вырвал из груди капитализм. Жаль, что не удастся помочь другим людям».

Режиссер Никонова тронула его за плечо.

– Вас вызывает на связь Кемерово.

– Кемерово? – изумился он. – Я никогда не был в Кемерово, кто может меня вызывать?

– Мы дадим на монитор сигнал.

На экране возникла картинка студии Кемеровского телевидения. Перед камерой сидел молодой человек с автоматом.

– Друг! – кричал он. – Ты слышишь меня, товарищ! Как тебя зовут?

Что-то светлое, радостное вошло с изображением этого парня. Такая прочная, основательная радость. Глубинная.

– Максим! – отозвался он. – Что такое, в чем дело?

– Я видел трансляцию из Новосибирска. Поздравляю. Черт, как я рад! – глаза у парня были полны слез. – Я же думал, что я один. Представляешь, один в целом свете! Что весь мир продался капитализму, и только я выступаю против.

Он справился с волнением и, стараясь быть спокойным, добавил:

– Докладываю: меня зовут Иван. Я захватил Кемеровское телевидение. Объявил на территории области конец капитализма. Ждал нападения спецслужб – и тут ты. Черт возьми, Максим, это настоящее счастье – знать, что ты не один!

– Иван! – от восторга потемнело в глазах. – Иван, камрад, я счастлив. Я безмерно счастлив! Поборемся еще, как ты думаешь?

– Поборемся, Максимка! Само собой, поборемся!

Режиссер Никонова снова приблизилась к нему.

– На связь просится Омск. Включить?

– Кто там?

– Тоже какой-то с автоматом.

– Включайте.

Новая картинка. Парень. В руках автомат. На губах – радость.

– Новосибирск? Слышите меня, Новосибирск?

– Слышу вас, Омск.

– Меня звать Алексеем. Это ты захватил телевидение, брат?

– Я, брат. Что там у тебя?

– Я в студии Омского телевидения. Ворвался, пострелял немного. Заявил жителям, что капитализма больше нет. Думал, всё – секир башка мне, а тут ты.

– Я не один. Есть еще Кемерово.

– Кемерово? Ох ты, здорово! Держитесь, камрады! Победа за нами!

Тут же новый вызов. По телефону.

– Новосибирск? – девичий голос.

– Новосибирск.

– Говорит Тюмень. Меня зовут Людмила. Я захватила здание администрации Тюменской области. Объявила о крахе капитализма. Местное телевидение это передало. Прошу сообщить о моих действиях жителям Новосибирской области.

– Молодец, сестренка! Держись, ты не одна!

А сообщения не прекращаются. Лавиной несутся.

– Я – Салават. Захватил банк в Уфе.

– Я – Зульфия. С боем прорвалась на Казанское телевидение. Нет капитализму!

– Николай. Уничтожаю частную собственность в Нижегородской области.

– Федя я. Захватил телевидение в Ростове. Прошу информационной поддержки.

Центральные каналы включили. Программа «Время». В студии вместо привычных ведущих – вооруженные ребята.

– Мы члены революционного комитета. Объявляем о захвате нашими силами Кремля и свержении ненавистного капиталистического президента. Подобные выступления проходят во всех регионах нашей Родины. Капитализму в России пришел полный кирдык, с чем вас, товарищи, и поздравляем! Все выступления капиталистических отбросов будут жестоко подавляться. Потому что нет оправдания капитализму и чужд он человеческой природе.

А ночью вообще кураж начался запредельный. На всех мировых каналах – сообщения о революциях.

– Япония.

– Саудовская Аравия.

– Южно-Африканская Республика.

– Аргентина.

– Германия.

– Франция.

– Соединенное Королевство.

Под утро пришли новости из Штатов:

– По всей территории страны проходят выступления революционной молодежи. Правительство низложено, президент арестован. Капиталистические порядки в стране отменены. Да здравствует свобода!

– Да здравствует! – кричат все в Новосибирской студии.

И режиссер Никонова радуется, и журналист Огнев, и операторы, и осветители.

– Какое же счастье, – вопит Никонова, – что вы избавили нас от власти капитала!

А Максим пьян от счастья. Сил не хватает сдерживаться, и он плачет.

– Не будет больше на земле капитализма! – шепчет он. – Не будет больше эксплуатации! Новый мир будем строить! Свободный, справедливый! Господи, какая же жизнь сейчас начнется!

2007

Дороги, которые нас выбирают

Повесть

Короче, так. Я эту историю один-единственный раз рассказываю, и то лишь для того, чтобы отделаться от нее. Понятно?

Нет никакого желания во все эти гадости еще раз погружаться, но чувствую, что надо отбрехаться – и отпустит. А то спится что-то в последнее время неважно. Кровь на руках мерещится. Я, кстати, сразу заявить хочу, что все тут не по моей воле делалось. Само так сложилось. Не я бы – так меня. Я и жалею порой кой-кого, да что сейчас поделаешь? А жалости вообще-то никто не заслуживает. Сволочь здесь на сволочи ездит и сволочью погоняет.

Из меня сволочь сделали…

Самое главное хочу донести: это вовсе не из-за денег. На фиг они мне не нужны. Мне бы и зарплаты ежемесячной на жизнь хватило. Но раз попали в кулак – расставаться с ними не собираюсь. И просить не думайте.


Ближе к делу. Началось все с того, что Сергеич уговорил меня поехать на шабашку в соседний район. Ну, впрочем, слишком уж долго уговаривать не пришлось: я тогда вообще без бабла сидел, а мать выла круглосуточно: «Куска в доме нет! Ка-ра-ул!!! Ленька, чего завтра жрать-то будем?» Так что на любое предложение был готов откликнуться.

Сергеич – он материн знакомый. Сосед типа. В вагончике, когда родаки только приехали в город на комсомольскую новостройку, через стенку с ним жили. Я вагончик не помню, три года было, когда оттуда съехали. А родители отношения с ним продолжали поддерживать. Он вроде в те времена женат был, потому что мать его бабу время от времени добрым матерным словом вспоминала. Чё у них там было – без понятия. У меня подозрение имеется, что матуха любовь крутила с Сергеичем в те годы. В последнее время-то точно – не просто ж так они спустя двадцать лет дружить продолжали. Не просто так он в гости к нам захаживал и после того, как батяня, спившись, копыта откинул.

Куда жена его делась, я не знаю. Сбежала, видно. Ну вот он типа с матухой дружбу водил, а она ему по ушам-то и ездила, чтоб он куда-нито меня пристроил. Сергеич – он сам тоже перекати-поле. Фигаро, блин. Сегодня – здесь, завтра – там. Нигде официально не работал, все по шабашкам мотался. Вот и уговорила она его меня с собой взять.


А, нет… Чё-то я не вполне последовательно передаю. Надо же, наверное, с самого детства начать, юность зацепить. Ну хотя бы вкратце. Чтобы, так сказать, понимание возникло, что я за фигура. Что за персонаж, если можно так выразиться.

Ну, короче, родился я в семье самой что ни на есть пролетарской. Отец – электрик, мать – формовщица на заводе железобетонных изделий. Батяня – тот раз десять место работы менял. Устроится, поработает год-два, потом забухает – его и увольняют. Он снова устраивается, снова держится какое-то время, а потом шышел вышел – другой кон пошел. Последние месяцы он в домоуправлении работал. Точнее сказать, числился. Зарплата там копеечная, на работу он через два дня на третий выходил, потому что пил беспробудно, но его все же терпели, потому что никто другой за такие деньги работать там не желал. А так хоть выйдет человек пару раз в неделю, где лампочку вкрутит, где розетку пришпандорит – все ж делает что-то.

Умер он то ли от инсульта, то ли от кровоизлияния в мозг. Хотя, вполне возможно, что это одно и то же. Бухал где-то с мужиками, шел домой, свалился по пути. Был бы день, может, и увидел кто, «скорую» бы вызвал. Но папашку угораздило свалиться в то самое время, когда стемнело: он провалялся всю ночь, а утром по нашу душу в дверь уже стучались добрые соседки-самаритянки. Кто-то из них заметил валяющегося в кустах мужика, узнал в нем моего родителя и посчитал своим долгом обрадовать нас радостным известием о его погибели.

Мы и в самом деле почти обрадовались. Отец достал и меня, и матуху. Бестолочь никчемная. Ни сам жизнь не мог нормально прожить, ни близким людям покой обеспечить. Мать в первые-то минуты вроде как тоже вместе со мной некую радость обозначила, но потом прикинула, в какую сумму обойдутся похороны, и предалась неподдельному и гнетущему отчаянию. Плавно перешедшему в краткосрочный и выразительный траур, сопровождавшийся потоками слез и надрывными воплями. Чтобы проводить батяню в лучший из миров, ей пришлось снимать с книжки половину от накопленных ей то ли десяти, то ли двенадцати тысяч. Можете представить, каким безгранично глубоким было ее отчаяние.

Завод железобетонных изделий вот уже почти два года как приказал долго жить, и матуху, так как возраст позволял, отправили на пенсию. Я считал, что ей крупно повезло, потому что более молодые ее коллеги остались вообще ни с чем. Пенсию она получала, разумеется, грошовую, но имела дополнительный доход, продавая поштучно школьникам сигареты у продуктового магазина. Так что какие-никакие деньги у нее все ж водились. На питание да на квартплату хватало.

Кстати говоря, с этими сигаретами она стала практически городской знаменитостью. Менты, которым, судя по всему, делать было совершенно нечего, устроили как-то раз рейд на предмет выявления неблагонадежных пенсионерок, впаривающих нерадивым школярам табачную отраву. В рейде участвовала съемочная группа с местного телевидения. В качестве жертвы эти бездельники выбрали мою мать. Подослали к ней какую-то деваху с бантиками, та купила у матери пару сигарет, и в этот самый момент, когда моя ничего не подозревающая матуха передавала девочке сдачу в сумме один рубль двадцать копеек, вся развеселая бригада в лице двух ментов, криворотой и шепелявой корреспондентки, а также видеооператора, которым на телевидении трудился отдаленно знакомый мне Витя Моргунов, бывший сантехник, с радостным гиганьем набросилась на бедную женщину. Менты составили протокол, выписали ей штраф – по-моему, аж на двести рублей, а зловредная корреспондентка, тыча матери в лицо микрофоном, прокурорским голосом спрашивала ее, как, мол, она до жизни такой докатилась и не стыдно ли ей сбивать школьников с пути истинного.

Мать торжественно послала всех на три буквы, извещением о штрафе пообещала вытереть жопу (чего не сделала, так как несколько минут спустя, когда развеселая компания отчалила в поисках других нарушительниц, порвала и выкинула его) и прокляла всю российскую власть от первых князей до последних президентов за то, что они поставили народ раком и не дают никому никакого житья. Этот ее эмоциональный монолог и был продемонстрирован в выпуске местных новостей. Блин, первый раз в жизни я был горд за свою мать!

Короче, жили мы хреново. То есть попросту перебивались с копейки на копейку. Профессия моя, полученная в бурсе – а по примеру матери я пошел в формовщики – в связи с закрытием завода оказалась невостребованной. Два года, на радость матери, я прокантовался в армии. Служил во внутренних войсках – охранял зеков в одной мордовской колонии. Служба прошла нормально, грех жаловаться. Имею две благодарности от начальства. Даже в отпуск на неделю приезжал.

Мать пару недель, как я из армейки домой возвратился, создавала видимость радости. А потом начала прессовать меня по поводу работы. Как будто я сам не знал, что куда-нито устраиваться надо. Только куда? Ходил я в несколько мест. То образование не такое, то работа напрочь гнилая. Вот продавец, к примеру. Не знаю, как другие там трудятся, а я бы ни за что не смог. Унизительная профессия. Перед всякими раздолбаями, которые строят из себя кого-то охренительно крутого, прогибаться я не умею. Видел в нашем «Эльдорадо» как-то сцену: стоит такой урод с печатками на пальцах и на продавца, щупленького парнишку в белой рубашке, орет. Типа продал он ему бракованный товар. Жалко пацана стало, я даже вмешаться хотел, а потом решил, – чё я буду за справедливость, которой в принципе не существует, выступать-то? Да, может, и пацан тот тоже не прав. Может, на самом деле брак подсунул. Хотя, с другой стороны, если привезли такой, он-то здесь при чем? Короче, жопа полная вся эта торговля, от одного вида магазинов блевать тянет. Не мое это.

Был вариант в охранники пойти. Это я бы смог. Но банковский воротила, который со мной на эту тему беседу вел, почему-то сразу же невзлюбил меня. Он, видать, приблатненный какой-то, и сильно не понравилось ему то, что я на зоне братков сторожил.

– Вертухаем, значит, служил? – спрашивает.

Ну вертухаем, и что с того? Я себе службу не выбирал. Может, и в десантники бы пошел с удовольствием, так не послали же.

– Гнилое это дело, – продолжает. – Ну да ладно, – подумавши о чем-то, говорит, – люди нам нужны. Поспрашиваю о тебе. Если никаких обид на тебя у народа не осталось, так и быть, возьмем.

Никаких обид, ни хера себе! У народа! Это он зэков так поименовал. Какие у них обиды на меня могут быть? Я с пацанами тамошними в конфликты никогда не вступал. Помогал даже, чем мог. Проносил кой-чего. Хотя и рисковал этим.

В общем, отвратил меня чувак этот от работы охранником.

– Да вообще-то с матерью надо посоветоваться, – говорю ему. – С любимой девушкой. Вдруг они не поддержат мой выбор?

Эти слова чуть вообще его из себя не вывели. Я видел – закипает весь. Ну, я быстренько свалил, чтобы больше морду его не видеть. О трудоустройстве уже речь не шла.

Девушка… С девушками, по чесноку если, дела тоже фигово двигались. Собственно говоря, вообще никак не двигались. Но это между нами, ладно? А то как-то неприлично признаваться, что у меня тогда девушки не было. Что исключительно дрочил в то время. Не подумайте чего, я девственником тогда уже не был. До армейки, как положено, успел отметиться на этом поприще. Бухали как-то с пацанами, двух девах сняли. Девка никакая уже была, плохо соображала что к чему, но мне показалось, что я очень неплохо себя показал. Даже вроде как удовлетворил ее. По крайней мере, она улыбнулась мне, когда все закончилось.

В армии пацаны тоже девок снимали, вокруг зоны вертелись некоторые. Но они денег стоили, а я чё-то жалел бабло на них. Да к тому же один пацан, из дедов, шепнул мне, что лучше с ними не надо. Потому что сифилитички конченые. Я ему поверил.

Так что на то время я всего раз с женщиной был. Маловато, конечно, ну да что поделаешь. Мне, кстати говоря, все это блядство вообще не по душе. Я такую найти хотел, чтобы навсегда. Чтобы жениться можно было, детей завести. То ли запросы высокие были, то ли чё, но не видел я таких поблизости. Наши девки – это еще то зрелище. Одна другой страшней и говнистей. Говорить-то даже неприятно, не то что какие-то отношения начинать.


Вот так и шел месяц за месяцем, а я все дома сидел. Тут отец богу душу отдал, мать вообще нервной стала. Каждый день с утра до ночи пилила.

Короче, я рад был, когда возник вариант с шабашкой. Поговорили с Сергеичем, я собрал вещички – и отчалил.


Бригада наша состояла из четырех человек. Кроме меня с Сергеичем был еще один парнишка моих лет, ну, может, постарше года на два – Витьком звали. Я, пока дело до основных событий не дошло, воздержусь от высказываний в его, так сказать, адрес, но не могу смолчать, что человеком он весьма гнилым оказался… Хотя тпррру-у-у, рано, рано я это выдал. Так нельзя. Я ведь не сразу про эту гниль понял. Поначалу-то ничего не подумал – ну, пацан как пацан. Хоть и не очень он мне понравился. Взгляд у него какой-то неприятный. Впрочем, это я сейчас отмечаю, уже опосля, когда могу все сопоставить и, соответственно, кой-какие глубокомысленные выводы сделать. А тогда, конечно, я ничего такого не думал.

Главным же в бригаде, бугром, был Павел Аркадьевич. Опытный, бывалый такой работяга, где только и по каким только специальностям не работавший. Спокойный мужик, приятный. Никогда не суетился, никогда голос не повышал. В работе, если чего я не понимал, все объяснял без истерик. Хороший мужик. Его мне по-настоящему жалко. Ладно, дети у него взрослые, а то бы тяжело семье пришлось без такого надежного кормильца.

Блин, опять я вперед забегаю! Все, все, не буду больше. А то неинтересно потом будет. Ну а вы, если вдруг начну преждевременно информацию выдавать, одергивайте меня, ладно?


Работать мы подрядились на строительстве дома. Или коттеджа, как сейчас любят говорить. Строил его на берегу Лосихи – это речка такая – некий новорусский буржуин. Фамилия его была Дятлов, звали Валерием.

– Валера, – так он представился, когда знакомились с ним бригадой.

Улыбался, добродушного дядьку из себя строил. Но я с ним общаться не стремился – на фиг нужно. Он, насколько помню, работал заместителем директора филиала какой-то агропромышленной фирмы. Фирма эта оккупировала то ли два, то ли три населенных пункта и выкачивала из земли и проживающих там людей все соки. Это он сам так объяснил. Ну вроде как пошутил.

Я удивлялся: не директор даже, всего лишь заместитель, а бабла хватает, чтоб коттеджи строить.

Коттедж Дятлов решил возвести довольно стандартный. Такой, какой все начальнички его уровня строили. Двухэтажный кирпичный короб на пять комнат, туалет, ванную и кухню. Они с Павлом Аркадьевичем, видимо, предварительно все обговорили, и сложностей у нашего бугра этот объект не вызвал. Он таких кучу перестроил. Я, признаться, волновался малость, так как по строительной части не особо был силен, хотя будку в огороде в свое время отцу помогал строить. Ну да это ведь в детстве было, а сейчас никто мне скидку давать не будет. Но Сергеич, да и Павел Аркадьевич тоже, поведением своим меня успокаивали. Поможем, поддержим, словно говорили. Да к тому же я вроде как подсобником туда ехал. Раствор месить да поднеси-принеси. На кладку-то уж меня наверняка не должны были ставить.

Так оно и было, класть кирпичи мне почти не довелось. Так, только пробовал, чтобы навык какой-никакой обрести, но только под контролем старших мужиков. Они, если чё, поправляли. Так что с работой сложностей-то не было. Они с другим возникли…

Вот вы правильно сейчас делаете, что тормозите меня. Нельзя вперед забегать. По порядку буду, по порядку.


Единственную оригинальность Валера Дятлов проявил лишь в том, что выбрал для своего коттеджа несколько необычное место. Необычное – это, пожалуй, громко сказано. Просто на отшибе. Километров на пять, а то и больше во все стороны не имелось ни одного населенного пункта. Что его побудило к такому выбору, сказать трудно. Но надо признать, что место Дятлов выбрал для коттеджа красивое. Представьте себе: лес стеной стоит, а у самого берега Лосихи милая такая полянка образовалась. Ветерок дует, травка шелестит. Солнце взойдет – красиво так все смотрится. И коттедж здесь можно поставить, и на другие постройки места с избытком. Да и на огород приличный остается. Сергеич, правда, между нами высказал недоумение насчет близости леса. Мол, комарье заест будущих жителей этого строения. Но Павел Аркадьевич объяснил, что от леса здесь в скором времени мало что останется. Потому что этот участок уже решено отдать под поселок элитного жилья. А Дятлов, он просто прознал об этом раньше других и подсуетился. Вот обоснуется здесь первым, магазин потом откроет, еще какой-нибудь сервис – и будет с новорусских коттеджников постоянную копейку иметь. Может, добавил бугор, и кой-какие другие интересы у него имеются. Ну типа землю прикупил себе здесь или еще чего. Черт их там знает, богатых этих, что они задумывают и какими соображениями руководствуются.

К месту строительства через лес вела просека – именно по ней Дятлов и привез нас на своей машине. Все материалы – и кирпичи, и доски, и мешки с цементом – были привезены заранее. Только и делали, что ждали нас. Поддоны с кирпичом, а также штабеля с досками были укрыты под брезентом, а мешки с цементом стояли под наскоро построенным деревянным навесом. Навес во избежание протекания воды тоже был брезентом подернут. Всех нас, в особенности Витька, картина эта чрезвычайно порадовала. Дятлова потом мы несколько дней хвалили за то, что для разгрузки строительных материалов он нашел каких-то батраков (видимо, работников своего филиала), а нас от этой утомительной деятельности избавил, оставив лишь самую, так сказать, творческую часть проекта.

Валера Дятлов пару часов с нами потусовался, в очередной раз объясняя, как он видит свой будущий дом – хотя можно было обойтись и без этого, потому что с Павлом Аркадьевичем они уже все решили и даже какие-то чертежи у бугра имелись, – призвал нас к моральной и прочей ответственности, скромно попросил не бухать («Да не, чё мы, без понятия, что ли!» – заверили мы его), оставил несколько пакетов с едой, весьма сносной, кстати сказать, и отчалил, пообещав быть на связи и приезжать раз в три дня. Приезжать обещался не на машине, а по реке – на моторной лодке. Так ему выходило ближе: село, где он жил, как раз располагалось на берегу Лосихи, километрах в семи. Мы не возражали.


Началась работа. В первые дни мы фундамент делали – самое, как сказал Павел Аркадьевич, ответственное занятие. Типа какой фундамент будет, такой и дом получится.

Фундамент достаточно глубокий предполагался. Само собой, землю рыли. Вот тут, с самых первых мгновений, Витек, парнишка тот, что уже до этого мне не нравился, всю свою гнилую натуру и принялся демонстрировать. Это ему не так, то ему не этак. А почему лопаты такие хлипкие Дятлов оставил? А почему вообще мы это должны делать? Вот такого плана возмущения пошли. Вроде как он приглашенная звезда, мастер на все руки, а кто-то там за него должен всю грязную работу выполнять.

Я ему возражать пытался: ну а кто еще, кроме нас? Раз мы подрядились, значит, нам и делать. Да ни фига, возражал он, это вообще не оговаривали. Нас тут как каменщиков да плотников наняли, а не как землекопов. За это он вообще ни хрена не заплатит.

Павел Аркадьевич с Сергеичем, к моему удивлению, очень спокойно на такие слова реагировали. Попросту говоря, вообще не реагировали. Работают да работают, словно не слышат ничего. Сергеич один раз буркнул, вроде как в ответ, что, мол, деньги за все заплатят, за весь, так сказать, цикл, с самого нуля начатый. Но Витек в бутылку полез, стал незаработанные деньги подсчитывать.

– Ты мне точно скажи, – втирал Сергеичу, – сколько я за фундамент, сколько за стены, сколько за кровлю получу.

Но Сергеич прямых ответов не давал.

– Все по-честному поделим, – лишь ответил.

Витька такой ответ мало обрадовал, он потом долго еще продолжал недовольство высказывать. Но, впрочем, дело делал.

– Ты хоть знаешь, – спросил он меня как-то раз, – сколько тебе здесь заплатят?

– Не-а, – отозвался я.

Потому что действительно не знал. Сергеич об этом ничего не сказал, сам же я спрашивать стеснялся. Да и полагал к тому же: чего вообще спрашивать? Мужик свой, надежный. Сколько положено, столько и заплатят.

Витек только рассмеялся на мои слова.

– Э-э, лошок! – сплюнул он пренебрежительно. – А что если вообще ни копейки не получишь?

Мне слова его и поведение весьма обидными показались, даже всколыхнулось что-то в душе. Злоба какая-то. Но я постарался сдержаться.

– Получу, не боись, – буркнул в ответ. – Ты за своими деньгами следи, вдруг сам еще ничего не поимеешь.

Витек хохотнул, покривлялся, но, видать, задумался о чем-то. По крайней мере, к Павлу Аркадьевичу то и дело стал с какими-то вопросами подходить. Тот лишь на все его вопросы вяло кивал головой и делал успокаивающие движения руками.


Фундамент меньше чем за неделю залили. Дятлов, как и обещался, приезжал раз в три дня, привозил продукты. Работой оставался доволен.

Мне работа эта, честно скажу, очень по душе пришлась. Погода хорошая стояла, самое начало лета, июнь. На свежем воздухе, у реки – милое дело трудиться. Старшие мужики хоть и требовательные, но вусмерть тоже загонять ни нас, ни себя не планировали. Поработаем, устанем – перекурим. На речку сходим, искупнемся. Удочки ставили, окуней таскали. Вечером костерок разводили, уху готовили. Мужики несколько бутылок водки с собой привезли. Днем никому не позволяли, хотя Витек, я знаю, и днем к горлышку то и дело прикладывался, а вечером под уху выпить немного не возбранялось.

Витька, кстати, через несколько дней в деревню за выпивкой послали, когда наши запасы к концу подходили. Он чуть ли не на весь день пропал, вернулся под вечер – заметно пьяный, но и принес с собой почти полный рюкзак водки. Нам этого еще почти на три недели хватило.

В свободное время – а оно обычно наступало после обеда, когда солнце совсем жарким становилось и работать невмоготу было, – я тоже выбирался от коттеджа на прогулки. По лесу шлялся, один раз до деревни добрел. Что за деревня – не знаю. Приближаться не стал – мало ли еще чего. Выйдут какие-нибудь охламоны, предъявы кидать начнут. На фиг мне это нужно?

Как фундамент сцепился, мы стены класть взялись. Стены у коттеджа довольно быстро росли. Мы с Витьком на растворе стояли, Павел Аркадьевич с Сергеичем – на кладке. Витек и здесь недовольство демонстрировал. Опять, мол, одна тяжелая работа ему досталась. А я, типа, дипломированный каменщик пятого разряда, лучше этих двух выложу, а вот раствор месить приходится. Я к тому времени уже понял, что с ним дискуссии вести бесполезно, потому предпочитал отмалчиваться. Его, по всей видимости, молчание мое злило, и он еще больше начинал возмущаться, то и дело ко мне за поддержкой обращаясь. Но я на провокации не поддавался, отвечал односложно. Ну да. Да пожалуй, нет. Вот таким образом. Хотя, если по-честному, Витек этот меня уже конкретно доставал. Бывают же такие люди, что с каждым словом от них отрицательная энергия отделяется. И на тебя перекидывается. А твою энергию они сами поглощают. Энергетические вампиры, короче говоря. Вот Витек – он стопроцентный энергетический вампир.


Собственно говоря, сама история, ради которой я весь этот базар затеял, еще не началась. Все это так пока, присказка. Сказка будет впереди. И уже готова обозначить свое появление.

Все началось в тот самый вечер, когда к нам на огонек забрел окровавленный человек. К тому времени прошло уже полтора месяца, как мы работали на коттедже, кладка подходила к концу, дня через два вроде как со стенами планировали разделаться и взяться за кровлю. Валера Дятлов работой нашей был доволен и, видимо успокоившись, приезжать стал реже – лишь раз в неделю. Продуктов, соответственно, захватывал побольше – чего ему, на моторке-то, хоть на целую роту можно привезти.

Короче, дела как нельзя лучше шли. Все в нашей небольшой бригаде вроде как понимание друг с другом нашли, общий язык. Даже Витек вроде как успокоился и повеселел, по крайней мере, то и дело рассказывал матерные анекдоты и пикантные случаи из своей жизни, которые все сводились к одному и тому же: как он телок драл. Сергеич с Павлом Аркадьевичем тоже разговорились, всякими случаями из своей жизни делились. Павел Аркадьевич, как выяснилось, на зоне срок топтал. Правда, лет пятнадцать назад, и совершенно этим не хвастался, а даже с большим сожалением, как о жизненной ошибке, отзывался. Меня это удивило: я как-то не ожидал в нем бывшего уголовника увидеть, он ни по повадкам, ни по манере разговора никак на них не походил. Уж я-то знаю, как они выглядят, насмотрелся на них. Мне даже подумалось, что, как тот банкир, он может какие-то обиды в мой адрес заиметь – я ведь про свою службу на зоне тоже не таился, но Павел Аркадьевич, судя по всему, далек был от такого примитивного понимания жизни и никоим образом никакого негатива ко мне не выказал. Да его и не было, негатива этого, потому что цельный он мужик был. Цельный и правильный.

И вот, короче, сидим мы вечерком у костра. Стемнело уже, уха поспела, выпили по чуть-чуть. Настроение хорошее, разговор идет неспешный. И вдруг слышим: приближается к нам кто-то! Причем странно как-то движется, словно через силу. Со стороны леса.

– Кто там? – крикнул Сергеич в темноту.

Тишина. Никто не отзывается. А шаги не затихают, все громче.

– Да кто там, ё-пэ-рэ-сэ-тэ?! – занервничал Сергеич.

Нервозность и нам передалась. Как-то почувствовали все – что-то неладное должно произойти.

Прошло несколько секунд, и на поляну к костру вышел мужик лет этак тридцати пяти. Осунувшийся какой-то, небритый, лицо в синяках и в ссадинах. За живот руками держится. А там – сквозь одежду темное пятно проступает. Кровь.

Раненый – чего тут думать. Причем из огнестрельного оружия. Кроме всего прочего, у мужика этого в руке пистолет. И дулом пистолет этот на нас смотрит. Мы сразу смекнули, что этот незваный гость – он совсем не с добрыми намерениями к нам прибыл.

– Кто такие? – выдавил раненый сквозь зубы, чуть помахав пистолетом. Злобно выдавил.

– Шабашники, – отозвался Павел Аркадьевич. – Коттедж строим.

– Бинты есть какие? – снова спросил пришелец.

– Не, откуда? – снова подал голос бугор.

Мужик посмотрел на нас, на каждого по очереди, потом навел на меня пистолет и говорит:

– Снимай рубашку!

Черт, и именно меня ведь выбрал!

Снял – что еще делать оставалось. Ладно у меня еще свитер был – я позже его надел. Хотя обидно: в рубашках еще и Сергеич с Павлом Аркадьевичем сидели, но почему-то не их раздел этот бандюган. Витек же словно знал, что с нас рубашки снимать будут, и надел в тот вечер ветровку.

Мужик тут же разорвал ее на полосы, присел рядом с нами и стал себя перевязывать. Пистолет перед собой положил.

– Что случилось-то? – попытался заговорить с ним Сергеич. – Неладное что? Может, помощь какая нужна?

– Не твое собачье дело! – огрызнулся мужик, яростно этак блеснув прищуренными глазами.

Мы поняли, что на диалог он не настроен.

Пока перевязывал себя, какой-то пакет из-за пазухи достал. Объемный пакет, а самое главное – прозрачный. В пакете том – мы все успели заметить – ровные пачки денег. Судя по всему, сумма приличная.

Мы переглянулись, но тут же глаза опустили, чтобы чужак не заметил наш интерес.

– Перекантоваться мне надо, – сказал он нам, когда закончил с перевязкой. А пистолет в руках держит, не убирает. – Отлежаться какое-то время. Есть тут у вас где?

– Мы под навесом спим, – ответил вдруг быстрее всех Витек. – Удобств никаких особых нет, но погода хорошая стоит, так что ничего, нормально. Я тебе подготовлю место, не волнуйся.

Мужик кивнул ему, и вроде как с какой-то симпатией – будто Витек то, что надо, сказал.

– Да тебе поесть ведь надо, брат! – продолжал хитрожопый Витек развивать отношения с пришельцем. – Давай-ка, поешь ухи. Голодный наверно, устал.

Он сбегал к реке, которая в трех метрах от нас была, сполоснул свою тарелку с ложкой и, вернувшись, налил чужаку полную тарелку ухи. Передал, отрезал кусок хлеба. Мужик молча принял и навалился на еду. Не жрал, судя по всему, он действительно давно. Ел жадно, молча, откусывая огромные куски хлеба и закидывая в рот ложку за ложкой.

– Добавить? – учтиво поинтересовался Витек, когда пришелец разделался с ухой.

– Нет, – отозвался тот. – Спать я хочу. Отлежаться мне надо. Проводи-ка меня, пацан.

Витек помог ему приподняться. Дружески подставил плечо, чтобы тот мог на него опереться.

– Смотрите, мужики! – обернулся к нам незваный гость. – Если вызовите ментов, перестреляю всех на хер. Если поможете – отблагодарю.

– Поможем, поможем! – заверил его Витек.

– Да поможем, не волнуйся! – подтвердил Сергеич. – Мы ведь не суки какие-то.

Павел Аркадьевич молчал. Я тоже. Я вообще ни звука не издал за все это время.

Витек отвел незнакомца под навес, помог ему улечься. Вскоре вернулся к нам.

– Пистолет так и держит наготове, – шепотом сообщил он. – Конкретно мы попались. Вот проснется да замочит нас всех.


Той ночью мы не спали. Совет держали. Что делать, как быть в такой ситуации. Человек появился лихой, это всем понятно было. Что ждать от него – неизвестно. В общем, очково как-то стало.

– Да ладно, может, ничего страшного, – говорил Сергеич. – Отоспится да уйдет.

– А вдруг утром менты нагрянут, – предположил Витек. – Да подумают, что мы с ним. Начнут шмалять без разбора. А этот решит, что мы мусоров вызвали. Со всех сторон виноватыми окажемся. Эх, замочат нас! И даже в сортир отводить не станут.

– А может, свалить потихоньку, – внес и я свою лепту. – Доберемся до деревни, там сообщим куда надо. А можно и не сообщать, можно переждать пару-тройку дней. Может, уедем домой! – мелькнула во мне мысль, показавшаяся наиболее верной. – Отсидимся, помоемся, то да се. Потом вернемся. Не будет же он здесь все время без еды сидеть.

– Да кто его знает? – возразил Сергеич. – Место тихое, такое ему и нужно.

Павел Аркадьевич все время напряженно молчал. Нас слушал. Мы то и дело на него поглядывали, да, собственно, к нему и обращались – все же он главный. Что скажет? Какое решение примет?

И он сказал.

– Ментов вызывать, конечно, не будем.

Да, согласились мы про себя, правильно.

– И уезжать отсюда не надо.

Тоже правильно, понял я.

Павел Аркадьевич помолчал, взял в руки прутик и пошевелил им в костре дровешки. Мы понимали, что он не все сказал.

– Задушить его втихаря надо, да и все, – выдал он наконец.

Какое-то время мы переваривали услышанное.

– Предчувствия плохие у меня насчет него, – развивал свою мысль бугор. – Это бандит из новых, беспредельщик. А они даже бандитских законов не соблюдают. Попадем к нему на крючок, будет нами помыкать. Черт еще знает, что делать придется.

– Думаешь, это выход? – поинтересовался осторожно Сергеич.

– Думаю, да.

Сергеич, было видно, сильно сомневался. Зато не сомневался Витек.

– Точно! – воскликнул он восторженно. – Дело бугор говорит. Все проблемы так решим. Вот только что с деньгами делать? Вы же видели, сколько их там у него!

– Поделим, да и все! – ответил Павел Аркадьевич.

– Тогда душить без Леньки надо, – сказал Сергеич. – Я его матери обещал, что с ним все нормально будет. Отвечаю за него.

– А чего это без Леньки? – удивился Витек. – Что он, девочка, что ли? Мы грех на себя возьмем, а он чистым останется? Да еще и бабло получит.

– Не надо мне бабло, – ответил я.

– Витя прав, – спокойно продолжал Павел Аркадьевич. – Или все, или никто. Но если мы его в живых оставим, помяните мое слово, он нам веселенькую жизнь здесь устроит.

В этот момент я почему-то понял, что сейчас все от меня зависит. Как ни странно, именно от меня. Вот скажу я: «Согласен», и так и будет, как бугор предложил. Скажу: «Нет» – и по-другому все пойдет.

Я, честно говоря, долго не думал. Почему-то мне все понятно было. Сейчас мне кажется, что вел меня кто-то. Что ждал от меня кто-то там наверху тех решений, которые необходимы были. Что дорога, идти мне по которой, уже выбрана давным-давно и без моего ведома. Ведь в конечном счете я всегда был уверен, что все со мной будет хорошо. Что на моей стороне все знамения.

– Согласен, – выдохнул я в ночную пустоту.

Распределились так: Павел Аркадьевич за горло хватает, Сергеич за руки держит, а мы с Витьком на ногах и на туловище. Чтобы не дрыгался.

Почти до рассвета просидели – ждали, пока мужик окончательно заснет. Самих в сон потянуло. Мне даже что-то вроде сна привиделось. Словно какая-то очень красивая девушка, блондинка, склоняется ко мне и в губы целует. И смеется, смеется, заразительно так.

Сергеич тронул меня за руку и разбудил.

– Пойдем, – шепнул.

Костер уже потух, лишь тонкий дымок поднимался ввысь от головешек. Небо посветлело. Где-то совсем рядом чирикал сверчок.

Бандюган дрых на полную мощь. Храп стоял – что твоя песня. Пожалуй, комары на лету падали от таких громогласных выдохов.

– На счет раз, – одними губами произнес Павел Аркадьевич.

И тут мужик пошевелился. То ли услышал нас, то ли приснилось ему чего, но шевеление было отчетливое. Не могу ручаться, потому что дальше все очень быстро происходило, но мне показалось, что он и глаза успел открыть до того, как мы на него кинулись.

– Раз! – выдохнул бугор.

Мы припали к мужику. Я упал на его ноги, рядом рухнул Витек – растопыривая руки, мы прижимали ими нижнюю половину тела бандита к земле. Павел Аркадьевич с Сергеичем пыхтели сбоку.

Чувствовалось, как бандит пытался согнуть ноги. Я напрягся, мысленно налился свинцом, чтобы придавить все его шевелящиеся конечности, чтобы не дать им ни малейшей свободы, чтобы успокоить его навсегда.

Минут пять все длилось. Мне этот промежуток времени показался бесконечно долгим – ну когда же, мельтешили мысли, когда же он наконец окочурится. Я слышал, как из горла нашей жертвы исходил не то хрип, не то шипение какое-то, постепенно он становился слабее, но даже после того, как исчез вовсе, мужики все равно не переставали умерщвлять бандита.

Вдруг я заметил, что напряжение в его ногах исчезло. Какими-то безвольными они стали, дряблыми. Не было в них больше жизни.

И несколько мгновений спустя Павел Аркадьевич разжал руки и приподнялся.

– Все, готов, – выдал он заключение нашей работе.

Мы поднялись на ноги. Мертвый мужик, казавшийся еще несколько часов назад грозным и пугающим, выглядел теперь жалко. Перекошенное испуганное лицо, подбородок в слюнях. Плюнуть на него хотелось, как на лесную падаль.

– Чё, падла, получил! – радостно и нервно крикнул Витек и со всей дури пнул бандита в бок. – Простых людей раком хотел поставить, да, сука? – продолжал он наносить пинки по безжизненному телу. – Свои бандитские законы на работяг распространить? Вот тебе, гнида! Вот!

Никто его не останавливал. Вдоволь напинавшись, Витек успокоился. Мы принялись ликвидировать последствия.

Могилку вырыли прямо здесь, на берегу. Была мысля в лесу схоронить, да потом порешили, что лучше не надо. Там дерн, корни. Возни много. А здесь грунт мягкий, быстренько сладили. Песочком присыпали – и все.

– Деньги сейчас поделим? – поинтересовался Сергеич. Как бы у всех спросил, но в первую очередь у Павла Аркадьевича.

– Не надо сейчас, – ответил тот. – Нам, чтобы подозрение не вызывать, необходимо коттедж доделать. Если поделим, кой-кому и работать больше не захочется. Зароем пока. Место все знать будут, так что без обмана. Как будем отсюда съезжать, так и разобьем по частям. Никого не обидим.

Разумно звучало. Никто перечить не стал.

Но ради интереса, да и ради справедливости той же, деньги из пакета достали и пересчитали. Оказались они не рублями. Хитрые какие-то, пестрые, я таких раньше не видел.

– Евро, – объяснил бугор. – Самая твердая валюта.

Было там этого евро триста двадцать тысяч. По тогдашнему курсу, как тут же посчитали, выходило, что в рублях это больше одиннадцати миллионов. Неслабые деньжищи! И четверть из них полагалась мне. Я все время пытался прикинуть, сколько же моя доля составит в рублях, но, видно, голова была переполнена всякими другими мыслями, потому постоянно сбивался. Но как минимум два с половиной миллиона выходило.

От такой цифры только одурение наступало.

Пакет с деньгами мы закопали у кривого дуба, что рос на самой опушке леса. Хороший ориентир, не обманешься.

После такого нервного напряжения мы выпили по стакану водки и завалились спать. Проспали полдня, поработали только вечерком, да и то так как-то. Вяло.


На следующий день веселее пошло, как раньше. Закончили кладку и, недолго думая, сразу же взялись за крышу. Вроде как о случившемся предполагалось молчать, как будто и не было ничего, но Витек то и дело нашептывал мне:

– Прикинь, вот так на дурака миллионерами стали! Ё-кэ-лэ-мэ-нэ, даже и не верится.

– Тише ты! – осаживал я его.

– Как бы нас эти двое не накололи, – недоверчиво посматривал он в сторону бугра и Сергеича. – Не доверяю я им.

Лично я Павлу Аркадьевичу и Сергеичу доверял безгранично. Хотя в словах Витька, как выяснилось позже, зерно здравого смысла все-таки имелось. Но – всему свое время.


Тем же вечером на нашу поляну заявились новые гости. Мы поначалу сильно напряглись, когда услышали звук работающего мотора, мало ли кто это мог быть, но потом расслабились. Из красивой иномарки, что подвалила через лесную просеку к нам на бережок, вылезла парочка – девушка-блондинка и высокий стройный парень.

– Ой, Владик, – огласила все окрестности своим звонким голосом блондинка, – как здорово! А давай именно здесь останемся, все равно лучше места не найдем.

– Да погоди ты, романтичная натура! – потягивался после сидения за рулем ладно сложенный Владик. – Видишь, тут люди работают. Может, мы помешаем им.

– Да чем помешаем-то, чем? – переливался колокольчиками голос девушки. – Мы вон в тот конец поляны уйдем, поставим там палатку и никому не будем мешать.

– Да погоди! – стоял на своем Владик. – Поговорить с людьми надо.

Они направились прямиком к нам.

Красивая пара. Даже удивительно. Сейчас мало таких: если девчонка симпатичная, то парень кривой какой-то, если парень хорош, то девчонка – серая мышь. А эти просто как из кинофильма сбежали. Симпатичные, высокие, хорошо сложенные. И улыбки у них во всю ширь рта. Залюбуешься. Наверняка у меня в голове в то время одна-единственная мысль значилась: и что это я не такой симпатичный красавец с иномаркой, и почему это рядом со мной нет такой броской блондинки? Печальные мысли.

– Здравствуйте, товарищи строители! – подойдя к нам, поздоровался Владик. – Я гляжу, комсомольско-молодежная стройка ударными темпами движется.

– Здравствуйте! – мило улыбнувшись, поздоровалась девушка.

Мы сидели на верхотуре, сооружали остов для крыши. Пробурчав что-то невнятное, ответили на приветствие.

– Ой, какие вы молодцы! – наблюдала за нами снизу вверх блондинка. – Вы что, с самого начала этот дом строите?

– Ну, вроде того, – отозвался Сергеич. – А вы кто такие будете?

– Да так, – тряхнул головой Владик. – Выбрались из города на природу. Позагорать хотели, покупаться. У вас тут, судя по всему, место замечательное. Не прогоните нас? Мы мешать вам не будем.

– Наоборот, даже дружить с вами собираемся, – смешливо вставила девушка.

Сергеич кинул взгляд на Павла Аркадьевича. Тот ни единым движением своего отношения к новоприбывшим не выдал. Хотя я видел – взирал на них подозрительно.

– Ладно, – вынужден был ответить Сергеич. – Нам-то какое дело. Отдыхайте.

Ну правильно, а то что, запрещать, что ли? Это только подозрение вызовет.

– Вот и здорово! – кивнул Владик.

А блондинка даже в ладоши от радости захлопала.

– А что это вы тут, – возвращаясь к машине, кивнула она на вскопанное нами место, где мы похоронили бандита, – картошку сажали?

Ничего себе зоркость! Мы-то думали, не заметно ничего. Хотя с высоты, надо признать, этот прямоугольник, хоть и присыпанный песком, все равно на фоне берега выделялся.

Все чего-то замешкались, вроде как смутились даже. Только Витек нашелся, что ответить.

– Ага, – крикнул он, – уже два урожая сняли. В гости приходите, накормим.

– Обязательно придем, спасибо, – улыбнулась ему девушка. И прежде чем окончательно удалиться к машине, добавила: – Меня Мариной зовут.


И стартовало для нас шоу, о каком мы не предполагали.

В первый вечер парочка еще нормально себя вела. Они поставили палатку, развели костерок. Искупались. Марина сходила к нам, спросила щепотку соли. Была одета в оранжевый купальничек, очень небольшой по площади. Сиськи и ягодицы так и норовили из него вывалиться. Мы от щедрот своих, кроме соли, презентовали ей несколько пойманных рыбешек. Для ухи. Она расспросила как кого зовут, мило улыбалась, то и дело смеялась.

Короче, внесла в наш мужской коллектив приятное, но совершенно ненужное эротическое ощущение.

У меня, помнится, даже в животе и чуть ниже заметное напряжение возникло. Почему-то подумалось, что теперь работать станет гораздо тяжелее. Видимо, подумалось не мне одному.

– Ну вот, – молвил Павел Аркадьевич, – только стриптиза нам здесь не хватало.

– Да-а, – задумчиво смотрел вслед Марине Витек. – Вот бы рачком ее загнуть.


Следующее утро началось с зажигательного полового акта, который исполнили в палатке новоприбывшие туристы. Мы по утреннему холодку принялись за работу, они – за свою. Палатка ходила ходуном, из нее торчали четыре ноги, которые извивались как бешеные змеи, а в довершение всего утреннюю тишину разрывали сладострастно-импульсивные девичьи вопли. О, как она стонала! Господи, в самых крутых порнофильмах я не слышал, чтобы женщина так стонала во время секса!

Мы молча взирали на колышущуюся палатку, каждый думал о чем-то своем, по-видимому, не шибко приятном. Сергеич с Павлом Аркадьевичем, по всей видимости, вспоминали всех своих жен и любовниц, Витек – всех своих шлюх и проституток (если были они у него, конечно), ну а мне-то кого вспоминать? Я чё-то очень одиноким себя в эти минуты почувствовал. Захотелось жениться на какой-нибудь милой девушке, пусть не такой симпатичной, как Марина, но хотя бы частично, полюбить ее крепко-крепко, на всю жизнь, завести с ней пару-тройку детей. И каждое утро вот так же неистово заниматься с ней сексом.

Неужели я не заслуживаю такого? Даже со своими миллионами?

Затем Марина с Владиком так же задорно искупались. Не знаю, что там у них ночью произошло и почему это их так раскрепостило, но купались они в отличие от дня предыдущего совершенно голые. Владик-то ладно, фиг с ним, голый мужик интереса не вызывает, хотя в таком месте смотрится все же странно. А вот голая деваха – это как-то уже через край.

Ну, мы типа делали вид, что не замечаем все это безобразие, что заняты работой, а глаза-то сами по себе скашивались в их сторону.

Черт меня побери, такая бабуська была способна и у трупа поднять! Я ладонью то и дело брюки поправлял – чтобы не так сильно через штаны выпячивалось. У мужиков, по ходу, тоже встал.

А Марина-то, Марина, стерва этакая, что выделывала! И прыгала, и нагибалась, и сиськами трясла по-всякому. Это они вроде как в догонялки играли. На нас – ноль внимания. Словно мы манекены какие или пугала огородные. Даже у Павла Аркадьевича инструмент из рук стал валиться. Молоток у него выскользнул и на землю грохнулся. Пришлось слезать со стропил, чтобы подобрать.

Накупавшись, парочка легла загорать под ласковые лучи уже вовсю калившего солнца. Загорали, естественно, тоже голыми. Марина чуть-чуть на животе полежала, а потом на спину перекатилась. Ноги слегка согнула и раздвинула. Мы после этого больше пятнадцати минут работать не смогли: как-то одновременно, все сразу, решили пообедать раньше срока.


После обеда у нас вроде как свободное время. Я за удочки сел, Витек с какого-то хрена тоже рядом примостился. Мужики под навесом прилегли.

– Ну и редкостную же сучку нам ветер занес, – начал Витек, искоса поглядывая в сторону туристов.

Марина, уже в трусах, но все еще без лифчика, готовила что-то на костре. Владика не было видно – видимо, он лежал в палатке. Поймав наши взгляды, блондиночка широко нам улыбнулась и приветливо помахала рукой.

– Ребята! – позвала она нас. – Идите сюда. Перекусим.

– Мы уже поели, – крикнул я.

– А у меня кое-что вкусненькое есть, – не сдавалась Марина, озорно перекатывая при каждом движении упругие мячики грудей.

Мы, разумеется, с места не поднимались.

– Ты бы хотел такую подругу иметь? – спросил меня Витек.

Я бы хотел, я прекрасно отдавал себе в этом отчет, хотел бы именно такую, как эта чудная Марина, но гнилому Витьку я моментально ответил отрицательно.

– Конечно, нет! Еще не хватало, чтоб у меня такая шлюха была.

Марина между тем направлялась к нам. В руках она держала по какому-то фрукту.

– Ну что, загораем? – приблизилась она к нам вплотную. Вид обнаженных грудей на таком расстоянии был совершенно убийственен. – Угощайтесь.

Она протянула нам по груше.

– Спасибо, – бормотнули мы.

– Купаться пойдете?

– Не знаю, – пожал плечами Витек. – Работать же надо.

– Да вроде вас еще не зовут, – отозвалась Марина. – Мужички ваши разомлели, отдыхают вон.

Павел Аркадьевич с Сергеичем, лежа на тряпье, дремали под навесом.

– Пойдемте! – схватила нас за плечи девушка. – Салатик перехватим и искупаемся. Владик тоже не хочет купаться, а мне скучно.

Черт, я уже был готов подняться и пойти вслед за этой распутной нимфой, но Витек, сукин сын, опередил меня. Он вдруг бодро вскочил, отряхнул шорты от сора и всем свои видом продемонстрировал, что готов дружить с Мариной, и дружить крепко. Эта его готовность подействовала на меня отрезвляюще.

– А ты? – смотрела на меня блондинка.

Смотрела пристально, вызывающе, томно. Словно пробуя меня на прочность. Словно что-то решая для себя этим своим предложением и моей на него реакцией. Я тогда и предположить не мог, как прав окажусь в этих мимолетных своих наблюдениях.

– Не хочу, – отозвался хмуро. – За удочками следить надо.

– Ну как хочешь, – махнула ручкой Марина.

И вдруг, вроде бы уже тронувшись в сторону палатки, повернулась, нагнулась ко мне и, приблизив рот к уху, шепнула:

– Ты даже не представляешь, от чего отказываешься…

По спине моей пробежал сладострастный холодок. Что, она готова дать нам? Вот так просто, при живом и бодрствующем парне? В таких необязательных обстоятельствах? Неужели именно это она имела в виду?

Да нет, нет, этого не может быть, тут же отгонял я сладкий морок, глядя на спины удаляющихся Марины и Витька. Это невозможно. С чего бы ей заинтересоваться нами? С чего бы ей нас, тупорылых, возжелать? Тут что-то не то.

Или я просто совсем не знаю женщин?

Они действительно съели с Витьком какое-то подобие салата, выпили по стакану сока и отправились купаться. Владик, пятки которого торчали из палатки, на свет божий не выбирался.

Догола, слава богу, не разделись, хотя у Витька и смелости бы на это не хватило. Марина трусики снимать не порывалась – хоть за это ей спасибо, но и лифчик надевать не думала. Выудив из машины волейбольный мячик, она запустила им в Витька и ринулась вслед за ними обоими в воду. Начали они играть в развеселый волейбол. Ну там, подкинут мяч, ударят, в ответ посылают. Озорно этак, со смехом. Витек, не будь дурак, тоже залежи веселья в себе обнаружил. «Хи-хи-хи», – Марина заливается. «Ха-ха-ха», – Витек ей вторит. Хорошо им вместе, весело.

А Владик наружу не выбирается.

Постепенно расстояние для подач между ними стало сокращаться. Уже как-то ненароком прикасаются друг к другу, мячик начинают отбирать. Марина не отдает, визжит, за спину прячет, а Витек тянется, тянется, типа выхватить его хочет, а между делом так прямо в обнимку с ней и красуется. А она – ничего, не отстраняется. Вроде как нравится ей это.

Блин, неужели она такая сексуальная, что Владик никак ее удовлетворить не может? Что ей непременно кто-то еще нужен?

Я старался не глядеть на них, отворачивался. Да разве можно от такого оторваться? В жар меня кинуло. В липкий, сочный жар. Эта демонстрация женского бесстыдства рушила во мне все представления о долбаном мироустройстве и о роли в нем женщины. Да, я знал, что все они в той или иной степени суки, но показывать это так явно, ничуть не стесняясь, ни от кого не прячась… Для меня это было слишком.

В общем, я проклинал весь женский род и в особенности эту потаскуху Марину.

Накупавшись, озорники вылезли на берег. Принялись загорать. Вроде как и работать давным-давно пора начать, а мужики чего-то не окликали ни меня, ни Витька. Видимо, тоже попали под гадкое очарование момента.

Витек по просьбе блондинки стал натирать ее горячее тело каким-то маслицем. Ух, как он усердствовал, обезьяна! Уж так нежно, так ласково по ее спине руками водил, так смотрел на нее вожделенно, что я аж сплюнул с досады. В очередной раз пришлось поправлять в штанах.

После спины он и за ноги взялся. Причем – о-го-го! – Марина даже не колыхнулась, когда его руки стали массировать ее ягодицы. А потом он и животик ей пригладил – Марина ради этого на спину перевернулась. Тут уж Витек понял, что ему все позволяется, и с кривой усмешкой принялся мацать блондинку за сиськи. Ну как бы натирая маслом и их.

Эта же сучка, озорно посмеиваясь, время от времени на меня глазенками стреляла. Вот так глянет и вроде как смутится немного. Шепнет что-то верному Витьку. А тот тоже на меня посмотрит, но злобно, угрожающе – не твое, мол, не вздумай позариться.

Я в их сторону и не смотрел уже. Поднялся в конце концов на работу и мужиков поднимать начал.

– Ну чего лежим-то?! – пенял я им. – Работа стоит, а мы и в ус не дуем.

– Правильно, правильно, – отвечал Павел Аркадьевич. – Надо работать. Разморило что-то…

Мы наконец залезли на стропила. Сергеич кликнул Витька. Тот вынужден был возвратиться к работе.


На следующий день романтическая линия отношений между развратной блондинкой и раздолбаем-каменщиком продолжилась. Причем с новой, необычайно жгучей силой.

Утреннего секса в палатке почему-то не последовало, купались Владик с Мариной хоть и одновременно, но как-то порознь. И совсем без развеселых выкрутасов. Вроде бы какой-то холодок между ними пробежал.

Позавтракали они тоже угрюмо, и даже долетали до нас обрывки каких-то упреков, которые негромко, но все же явственно, высказывали они друг другу.

Витек не отрываясь смотрел в их сторону. Судя по выражению его лица, происходящее между нашими соседями-туристами его радовало. Марина вниманием его не обделяла – то и дело улыбалась ему и раза три приветливо помахала рукой. Раза три, ему одному.

– Действительно, сучка редкостная, – согласился я вслух со вчерашним Витьковым утверждением.

Он вдруг на попятную пошел.

– Да уж не сучка, – сморщился по-собачьи, – зря ты так. (Как будто это не он такое говорил.) – Просто раскрепощенная девушка. Современная, незакомплексованная. Это мы в глухой провинции живем, не знаем, что в мире делается. А люди живут, развлекаются. И ни грамма не парятся на этот счет.

После обеда Марина вновь позвала Витька купаться. Нашим глазам предстала очередная серия эротического волейбола. На этот раз он оказался гораздо более плотным и интимным. Я, время от времени отрываясь от удочек, которые мне в общем-то на фиг были не нужны, отмечал новые стадии их сближения: вот Витек, поддерживая Марину за бока, учит ее правильно нырять, вот она, взобравшись на его плечи, изображает кавалериста на послушном гнедом коне, а вот они стоят, прижавшись друг к другу. Витек поглаживает девушку по спине и время от времени опускается ниже. Марина преданно смотрит ему в глаза и что-то шепчет.

Через минуту, рука об руку, они шли прямиком в лес. Сердце мое болезненно сжалось: неужели сейчас произойдет это самое? Неужели Марина согласна на это? Неужели она самая что ни на есть б…?

Через полчаса, так же рука об руку, они возвращались к реке. По их телодвижениям, по их взглядам, этаким рассеянно-блуждающим, я понял – произошло.

Я материл Марину последними словами, я никогда и ни к кому не испытывал такой клокочущей ненависти, как в эти минуты к ней. Сука, стерва, потаскуха, шлюха!!! Нет тебе прощения! Гадина ты. Змея подколодная.

И в то же самое мгновение чувствовал – влюбляюсь в нее. Окончательно, бесповоротно. Как шальная муха в липучке склизкой вязну. Такую хочу. Такая мне нужна. Чтобы огонь внутри, чтобы взглядом выжигала, чтобы мурашки по коже бежали и не думали ни на секунду останавливаться. Сука, шлюха – вот она и есть моя! Вот он – идеал мой недостижимый.

Недостижимый ли? Ведь на месте этого урода мог быть и я. Мог, знаю, мог. Просто подняться и пойти надо было, просто подняться.

Такие мысли в голове шуршали, такие эмоции на сердце опустились. С отчаянием тогда думал все это, с самоуничижением. Осознавал, что никогда ей не быть моей, что расстанемся мы на веки вечные и лишь гвоздь ржавый в сердце останется после нее и выходок ее непотребных.

Но не знал я тогда, что дороги, уготованные мне, по-другому стелились. Что девушка эта только для меня и создана, что быть нам вместе и быть счастливыми.

Да, только произойти этому не сразу, а через события трагические. Но не торопите меня, не торопите. Всему свое время. И вам сейчас предстоит заценить весь трагизм того, во что мы медленно, но верно погружались.

Впрочем, почему медленно? Той же ночью весь трагизм своим рылом и проклюнулся.


Проснулся я от пинков, которыми кто-то щедро меня одаривал. И так плохо спал, с кошмарами, а тут и наяву кто-то по бокам прикладывается – ну что за житуха? Я, впрочем, поначалу это как продолжение сна воспринял. Как самую его высшую стадию, когда все, что снится, кажется абсолютной и самой что ни на есть конкретной реальностью.

Но не сон это был, не сон. Разодрав глаза и слегка привыкнув к темноте, я обнаружил чрезвычайно странную картину. Чрезвычайно. Объяснение ей придумать мне бы фантазии точно не хватило.

Короче, над нами возвышались три силуэта. Силуэты были злы и готовы на все. Как определилось минуту спустя, это были следующие товарищи: Владик, Марина и Витек.

В руках у Владика покоилось некое оружие. Что-то вроде автомата. Я такой первый раз видел. Мы в армейке только «калаши» разбирали, а этот какой-то хитрый был. Черный, короткий, с длинным магазином. На фашистский «шмайсер» похож – я их в кинофильмах про войну видел.

– Подъем! Подъем! – агрессивно пинал нас по бокам Владик.

Витек самозабвенно ему помогал. Марина стояла, прислонившись к столбу, который подпирал крышу навеса, и молча курила.

Недоуменные, напуганные, мы – я, Павел Аркадьевич и Сергеич – проснулись и на карачках сбились в спонтанную кучку. Владик держал нас на мушке. Ночь была светлой, лунной, так что выражения их лиц более-менее просматривались в темноте. Жесткие холодные взгляды, какая-то едва сдерживаемая злоба. В общем, становилось понятно, что события стали развиваться как-то иначе. Что, проще говоря, попали мы конкретно.

И что – это было ясно как божий день – все это связано с мужиком, которого мы отправили на тот свет, и его баблом. Владик мои предположения тут же подтвердил.

– Ну что, товарищи строители, – заговорил он, убедившись, что мы вроде как очухались от сна. – Наверно, нет нужды вам объяснять, что такое хорошо и что такое плохо. То, что вы сделали, голубчики мои, это очень плохо. Нельзя людей убивать за просто так и чужие деньги себе присваивать.

Он сделал паузу.

– Вы согласны со мной?

Никто не отвечал.

– Неужели не согласны? – усмехнулся он.

– Согласны, согласны, – поспешил я ответить, чтобы не злить его.

– Вот, молодой человек согласен, – продолжал Владик. – А более пожилые товарищи почему отмалчиваются?

– Витьк! – вдруг подал голос Павел Аркадьевич. – А ты-то что с ними делаешь?

Витек от вопроса поежился, но смущение тут же прикрыл приступом ярости.

– Закрой пасть, урод! – пнул он бугра в бок. – Пробожник гнилой. Я же знал, что ты наколешь нас всех с бабками. Лень! – повернулся он вдруг ко мне. – Помнишь, я говорил, что они обманут нас? Помнишь? Прикинь, так и произошло! Деньги-то они перепрятали! На двоих, видать, поделить решили, гандоны.

– А, понятно, – растянул, словно песню, слова бугор. – Продал нас Витька. За дырку бабскую продал. Оно, конечно, неудивительно. Дырка лучше всяких пыток язык развязывает.

Витек скривился и с ноги, ступней, со всей дури залепил Павлу Аркадьевичу в лицо смачный пендаль. Тот коротко охнул и повалился на спину.

Марина продолжала молча курить и никаких движений не производила. А вот Владика слова бугра заметно повеселили. Он даже рассмеялся вслух, напомнив нам, обладателем какой широкой и позитивной улыбки он является.

– Слышишь? – посмотрел он на блондинку. – Тут в твою честь дифирамбы складывают.

– Помолчи, умник! – огрызнулась Марина. – Не разводи комедию. Деньги забираем да едем.

Картина постепенно складывалась в моей башке. В некую, так сказать, целостность. Стало ясно, что мужик с баблом и эти двое – они как бы вместе были. На каком-то этапе, по крайней мере. Пошли на гоп-стоп или каким-то другим хитрым способом срубили капусту, тот мужичок с какого-то перепугу или, быть может, от ума большого киданул их и попытался с деньгами ноги нарисовать. Доблестный Владик подстрелил его чуть-чуть, а мы, дураки, это благородное дело потом доделали. В принципе они нам благодарны должны быть, что мы их гнилого подельника остановили.

Только как они вышли на нас? Хотя и это объяснимо. Мужик тот раненый был, может, и след кровавый оставил. А эти-то глазастенькие, в особенности девка. Сразу определила место, где мы его схоронили. Да и вообще, судя по всему, еще та лиса. Витька-то она именно для этой цели поманила. Чтобы расколоть его. А он, бедолага, тут же и раскололся. Черт, а ведь на его месте мог быть и я. Вот охмурила бы меня, ножки бы раздвинула – неужели я бы не захотел ее осчастливить, вернув деньги? Ну, наверно, они Витьку какую-то часть пообещали. Видать, уже и в тайник слазили.

– Ребята, подождите, не торопитесь! – заговорил вдруг Сергеич. – Мы того парня не убивали, он сам умер, от ран. Так что напраслину на нас не наводите. А про деньги мы не знали, что они ваши. В реку, что ли, их выбрасывать? Где они сейчас, лично я не знаю. Мы как закопали их под дубом, так и все. Кто их перепрятал – я не в курсе.

Владик на эти слова снова хохотнул.

– Да можешь не стараться, батя, – снисходительно посмотрел он на Сергеича, поводив перед ним дулом автомата. – Нам пацан ваш все уже рассказал. И как душили, и как деньги прятали.

Сергеич стрельнул глазами в Витька, тот глядел себе под ноги.

– Ты про Веника не парься! – продолжал успокаивать Владик Сергеича. – Мы не в претензии насчет его погибели. Сами бы его четвертовали. Так что спасибо вам за доброе дело.

Ну вот, так оно и есть – благодарность высказывает!

– Нам деньги нужны, понимаешь? Мы много страдали за них, унижались. Нам сама жизнь их задолжала. А вы, кони педальные, палец о палец не ударив, вдруг все бабло захотели захапать. Нельзя так. Несправедливо.

– В общем, так, – вмешалась в разговор Марина, которую разглагольствования Владика почему-то злили. – Деньги нам отдавайте по-быстренькому, и мы вас отпускаем. Даже по тысяче евро дадим каждому за то, что сохранили их.

– А ему сколько обещали? – кивнув на Витька, спросил Павел Аркадьевич.

– Ему побольше, – терпеливо ответила Марина. – Но он и честнее вас оказался. Признался во всем.

– Да уж, – ухмыльнулся бугор.

– Нет, ты чё катишь-то на меня, гнида! – взорвался вдруг Витек. Подскочив к Павлу Аркадьевичу, он схватил его за грудки. – Христос долбаный, по кой хер деньги перепрятал?! Сука, себе все взять хотел? Урка вшивая! И ты меня еще обвиняешь в чем-то? Да я тебя сейчас на куски порежу, урод!

– А не обосрешься? – огрызнулся бугор.

Витек залупил ему кулаком по роже. У Павла Аркадьевича и так кровь из носа текла после первого удара, а этот тоже ничего оказался – даже до меня мелкие капли крови долетели.

– Значит, судя по всему, ситуация здесь такая, – сделал вывод Владик. – Деньги, закопанные под дубом, в означенном месте отсутствуют. Перепрятал их по какой-то одному ему известной причине вот этот товарищ, – он указал дулом на бугра. – Причина, впрочем, вполне мне понятная. Имя ей – алчность. Но эту психологию мы опускаем. С ней вы сами разбираться будете после нашего отъезда. Теперь, уважаемый – как вас там? – к вам имеется один прямой и конкретный вопрос: деньги отдавать будешь?

– Нет у меня никаких денег, – вытирая рукой разбитые губы, ответил Павел Аркадьевич. – У кого они и кто их перепрятал, я не знаю.

– Угу, значит, вот так, – покивал головой Владик. – Значит, полюбовно не получается. Ну что же, тогда придется предпринять другие меры.

– Мужики! – обращаясь к нам с Сергеичем, почти крикнул бугор. – Они нас расстреляют, если деньги получат. Мы им не нужны тогда будем. Не верьте, что они отпустить нас собираются. Я эту публику знаю. Они из новых, беспредельщики. Они без понятий живут.

Владик задумчиво посмотрел на Марину. Сигарета у нее скурилась до самого фильтра, почти обжигала пальцы. Поморщившись, она отбросила ее в сторону.

– Ну что же, – изрекла она трагическим голосом, – придется применять насилие. Прострели ему плечо.

Владик щелкнул каким-то затвором на своем автомате, приставил дуло к плечу Павла Аркадьевича и нажал на спусковой крючок. Выстрел прозвучал один-единственный. Бугор вскрикнул, повалился на землю и тяжело задышал, сдерживая стон.

– Ну как, товарищ бригадир, – участливо склонился над ним Владик. – Продолжим, или вы уже созрели для того, чтобы отдать нам деньги?

– Ничего я тебе не отдам, – процедил сквозь зубы Павел Аркадьевич. – Не заслуживаешь ты таких денег. Вообще ничего не заслуживаешь, потому что кусок говна ты.

– А вот я сейчас выстрелю вам в живот, – улыбнулся ему Владик, – и вы будете медленно, мучительно умирать. Вы даже не представляете, как это больно. Хотите?

– Умру – деньги не получишь, – хрипел бугор.

– Вы слишком переоцениваете мою любовь к деньгам. Я человек импульсивный, неуправляемый, могу и просто так убить, от злости. И деньги никакие не понадобятся.

Павел Аркадьевич молчал. Бежали секунды, Владик ждал. Говорить, судя по всему, бугор ничего не собирался.

– Угу, ясно, – выдал Владик и принялся прицеливаться Павлу Аркадьевичу в живот.

Тот лежал на боку. Чтобы попасть, Владик ногой развернул бугра на спину.

Прицелился.

– Вы все же подумайте, прежде чем упорствовать, – подала голос Марина. – Жизни ваши нам не нужны. Как деньги получим – отправитесь на все четыре стороны. Слово даю. Хоть вы никому и не верите, но в данный момент лучше поверить. Вы же еще не старый человек, неужели хочется так быстро умереть?

Владик целился.

– Хорошо, – бормотнул вдруг Павел Аркадьевич. – Отдам вам эти гребаные деньги.


Чтобы добраться до нового тайника бугра, мы минут десять шли лесом. Шли всей кодлой. Я наскоро перевязал бригадира какими-то тряпками, кровь вроде не текла больше.

– Ты понял, – говорил Витек на ходу Сергеичу, – нет, ты понял, какой гнилой бугор оказался! Всех надрать хотел! Перепрятал в однеху – и как бы это само собой разумеется. Главное дело – на что рассчитывал-то? Неужели думал, что мы ему так просто все отдадим?

Сергеич, хоть и не поддерживал разговор, но молчал как-то странно, обиженно, я бы сказал. В сторону Павла Аркадьевича молчал. Видимо, в глубине души он тоже был удивлен тем, что наш бригадир ни с того ни с сего отчебучил вдруг такой номер.

Зато не молчал сам бригадир.

– Я их потому перепрятал, – типа объяснял он нам, а скорее всего и сам себе, – что вот эти туристы подозрительными мне показались. Я ведь сразу понял, что неспроста они тут появились. Не бывает таких совпадений. Да чего-то, дурак, не до конца всю опасность прочувствовал. Вот эта бестия, – кивнул он в сторону Марины, – смутила меня. Складно роль сыграла, складно. Большое у тебя будущее, доченька! – выразительно высказал он ей.

– Спасибо, папочка! – отозвалась она.

Меня этот ответ насмешил, как-то очень саркастично он прозвучал. Я даже чуть не хохотнул, но сдержался – ответила-то она на самом деле серьезно и мрачно.

Дорогу освещали фонарем – у Владика в машине отыскался. У меня почему-то мысль возникла, что Павел Аркадьевич сейчас как Сусанин блуждать по лесу начнет, чтобы всех запутать, или что-то в этом роде, но он шел уверенно, не вилял и вскоре, подойдя к деревцу, которое опознал по какой-то примете, объявил:

– Здесь.

– Где именно? – спросил Владик.

– Вот, – кивнул бугор себе под ноги.

– Копай, – отдал распоряжение Владик Витьку.

Тот нес лопату.

– Да не надо копать, – сказал Павел Аркадьевич. – Тут неглубоко. Только дерн поднять, и все.

Он присел на корточки, разгреб кучу хвороста, видимо, им же и наваленную, и подцепил за уголок кусок дерна. Отложил травянисто-земляной прямоугольник в сторону, засунул руку в тайник, пошарил там.

– Вот те здрасте, пожалуйста! – выдал он вдруг озадаченно.

– Что такое? – склонился над ним Владик. – Если ты скажешь, что деньги пропали, я не знаю, что с тобой сделаю.

– Деньги пропали, – сказал Павел Аркадьевич.

Прикладом своего короткого автомата Владик врезал бригадиру по голове.

– Падла гнойная! – выругался он. – Да он и не собирался нам их отдавать!

– Честное слово, – слабо пытался оправдаться бугор. – Я сюда их перепрятал. А их нет. Я ни при чем.

– Подожди-ка! – остановила Владика, который собирался снова заехать Павлу Аркадьевичу по голове прикладом, Марина. – Дай я с ним поговорю.

Она присела перед бугром на корточки и направила ему в лицо фонарь.

– Вы действительно сюда деньги переложили? – спросила она.

– Сюда, – пробурчал бригадир. – И пакет с деньгами, и пистолет. Ничего нет. Кто-то забрал их. Перепрятал. Кто-то видел меня.

– Так, – морщила лобик Марина, – допустим, это действительно так. Хотя что-то слишком много перепрятываний получается. Если кто-то перепрятал еще раз, то кто это мог быть? Кто-то из них? – обвела она рукой вокруг. Нас в виду имела. – Или кто-то со стороны, чужой?

– Да откуда я знаю! – совсем уже как-то расстроенно отвечал Павел Аркадьевич. – Может, и чужой кто.

– Да врет он все! – крикнул Владик. – Ты же слышала, что он говорил нам раньше. Он не собирается отдавать нам наши деньги. Он думает, мы хлюпики, слабаки, у нас смелости не хватит завалить его.

– Очень возможно, очень, – кивала Марина. – Но я хочу разобраться – мог ли действительно кто-то перепрятать деньги? Если это был кто-то со стороны, тогда дело плохо – где его искать?

– Да никто не перепрятывал деньги! – стоял на своем Владик. – Этот хрен за нос нас водит. У него деньги, у него.

– Если же это был кто-то из бригады, – огляделась Марина по сторонам, – тогда я восхищаюсь его выдержкой. Ребят, неужели кто-то из вас действительно забрал деньги?

– Да этого трясти надо, этого! – настаивал Владик, указывая на Павла Аркадьевича. – Позволь мне пристрелить его.

– Хорошо, – приподнялась Марина, – выстрели ему в живот. А вы, друзья мои, – обратилась она к нам, причем, как я понял, в число ее подозреваемых входил и Витек, – поглядите на все это и уясните себе, что будете следующими.

Владик, недолго думая, выстрелил бригадиру в живот. Даже чуть выше, куда-то в солнечное сплетение.

Павел Аркадьевич глухо вскрикнул и принялся кататься по земле. Как вкопанные, мы стояли вокруг и смотрели на его страдания. Я видел – ему было очень больно.

– Ну что, – спрашивал бугра Владик, – вспоминаешь, где деньги?

– Не знаю я ничего! – шипел в ответ бригадир. – Нет у меня денег! Я правду говорю! Вытащил их кто-то отсюда.

С губ его слетали кровавые брызги.

– Да, похоже, не знает, – сделала заключение Марина. – Ладно, пристрели его, чтоб не мучался, а потом за остальных примемся. Судя по всему, кто-то из этих трех деньги присвоил.

– Марин, я деньги не брал, – обиженным, испуганным, дрожащим голосом молвил Витек. – Не подозревай меня, это не я.

– Разберемся, – бросила она.

Черт, я восхищался ею в эти мгновения! Какая женщина! Какой характер! Какая сила воли! Она готова на все для достижения своей цели, она демон в человеческом обличье. Она прекрасна. Она волшебна. Господи, как я люблю ее!

Владик поднес автомат ко лбу Павла Аркадьевича и выстрелил. Я не успел заметить, как пуля проделала во лбу отверстие, но зато явственно видел, как она разорвала затылок бугра на выходе. Он издал последний, тихий и жалостливый вздох и затих.

Я стоял в оцепенении.

– Ленька!!! – вдруг донесся до моих ушей истошный вопль. – Дёру!!!

Кричал Сергеич. Он бросился на Владика, ударил его по рукам, оттолкнул. И тут же рванул в темноту.

Смутно помню, что происходило со мной дальше. Темнота, деревья. Я увертываюсь от стволов, по лицу бьют ветки. Ног не чувствую, слышу лишь ветер, что свистит в ушах от бега. С каждым движением норовлю упасть, но упрямо передвигаюсь вперед.

Вроде бы вспоминается пара хлопков за спиной. Видимо, это стрелял по нам Владик.


Какое-то время спустя я понял, что от моего бега слишком много шума и меня легко выследить.

Остановился. Припал к земле. Прислушался.

Тихо вроде.

Блин, вот так влип в историю! Жил не тужил, горя не знал, нет, надо было отправиться на эту шабашку долбаную за длинной копейкой. Дороги, они гадкие. Дороги, которые нас выбирают. Думаете, сила воли есть или осознание какое-то, чтобы выбрать верную, ту, которая наверняка приведет к достатку и счастью? Черта с два! Нет такой силы и осознания такого. Выбрал тропинку, делаешь шажочки, а что там в конце будет – неизвестно.

Вот что там в конце, на этой самой дороге, куда занесло меня? Разве можно узнать, разве можно догадаться? Все может быть. Абсолютно все. Что если голову сложить придется? Ситуация ведь по-всякому повернуться может. Что делать-то, что? Домой податься? Так ведь найти могут. Узнать в принципе несложно, откуда я. Да и Витек наверняка разбрехал уже все. Заявятся на хату братки – здравствуйте, я ваша тетя. Ну как, парнишка, вспоминаешь, как там по лесам стрекача давал?

Что-то вроде овражка нашел, спустился в него, присел на землю. Темно, ни зги не видать. Вроде, когда в лес отправлялись, – светлее было. То ли луна за тучи зашла – а луны действительно не видно, то ли темень с души на глаза переползла.

На склоне ниша в земле. Дерево растет, а под ним – пространство. Как раз на человека. Прилег. Долго ли лежал, мало – не помню. Сам не заметил, как заснул.


Хорошо просыпаться после кошмарного сна. Да еще в своей постели. Солнце светит в окна, родная, до боли знакомая обстановка квартиры мгновенно успокаивает, приснившееся сразу же уносится в исчезающую бездну.

Увы, проснулся не в кровати и не у себя дома. Первое, что увидел, – рука. Аккуратная, миловидная такая ручка – уперлась в траву ладошкой и уходит куда-то вверх. Прямо перед лицом. Понимал, что проснулся, но до конца не верилось.

– Как спалось, солнышко? – донесся звонкий смешливый голосок.

Марина, улыбаясь во все зубы, сидела и ласково взирала на меня сверху вниз.

Я кинул взгляд по окрестностям – насколько позволял обзор. Кроме нее, вроде никого.

– Вот как утомился, прямо в лесу заснул, – ворковала Марина. – Напугался, маленький, обессилел. Давай, давай, пробуждайся. Потягушеньки, потягушеньки! – принялась она гладить меня по ногам и туловищу. – Во, и щеку отлежал! Подожди, подожди!

Она склонилась и смахнула с щеки прилипшие к ней травинки.

– И муравьи по тебе ползают, – снисходительно заметила она, смахнув насекомых с волос.

Я сел. Тело заметно ломило – ничего удивительного, на голой земле спал.

– Лень, вот скажи честно, – спросила вдруг меня обаятельная блондинка. – Я тебе нравлюсь или как?

Я бросил на нее очередной пристальный взгляд, но отвечать почему-то не решался.

– Ну на самом деле, Лень! – скривилась она и мило надулась. – Меня очень интересует твое мнение.

– Ты красивая, – нашелся я наконец что сказать.

– Красивая – это ладно. А как ты ко мне относишься?

– Ты мне очень нравишься, – накатила вдруг на меня искренность, – но я тебя боюсь.

– Серьезно? Фу, какой ты глупышка! Чего бояться-то? Может быть, я и произвожу иногда ложное впечатление, какое-то вампирическое, надменное, но поверь мне: это впечатление действительно ложное. Знал бы ты, какая я слабая и беззащитная. Каждый раз, когда я остаюсь в одиночестве, даже на пятнадцать минут, я впадаю в панику. Я жуткая трусиха. Ты после всех этих событий обо мне, должно быть, черти знает что думаешь, но ты пойми, что не все так однозначно. Что есть и другое объяснение. Просто я хочу выжить в этом мире, а мне не дают. Постоянно не дают, с самого рождения. Сначала родители не давали, учителя в школе не давали, преподаватели в институте, коллеги на работе. Все словно ополчились на меня, словно я им какая-то кость в горле. Полное отрицание всех моих поступков, полное непризнание моего права на собственную жизнь, постоянное одергивание, постоянные унижения – ты думаешь, так можно жить? А я не многого хочу, всего лишь крохотного, идиотского счастья. Неужели я не создана для него? Ты знаешь, все говорят: у вас есть выбор, у вас есть выбор… Выбор делать то, выбор не делать это. Так нет же никакого выбора, понимаешь, нет! Вот как вступил ты на одну из дорог, так и не сойти тебе с нее вовеки. Нет никакой воли и свободы. Порабощен ты с рождения, и только самые последние глупцы не понимают этого. Причем дорогу, заметь, эту самую гадкую дорогу, по которой тебе топать и топать в говне по уши, выбираешь не ты! Это она сама, дорога, выбрала тебя! Дороги выбирают нас, а не мы – дороги. Ты чувствуешь это?

– Чувствую! – смотрел я на нее влюбленными глазами.

– Вот взять эти самые деньги, евро эти. Ты хоть видел, сколько там в пакете было?

– Ну так, мельком.

– Там триста двадцать тысяч. Ты, наверное, думаешь, что мы бандиты какие-то, налетчики, банк ограбили, людей в капусту порубили и все такое. А ведь ничего не было этого. Не было никакого налета! Да, я в банке работала. И вот, представь себе, один-единственный раз в жизни меня выбирает верная, заманчивая дорога. Да их, впрочем, полно было, дорог этих, и раньше, но я тогда еще не понимала, что они мои. В общем, один состоятельный клиент должен получить у нас триста двадцать тысяч евро наличными. Все заранее обговорено, он звонил несколько раз и т. д. и т. п., но в лицо его никто не знает, понимаешь. А деньги я выдаю! Так почему бы мне не выдать эти деньги на полчаса раньше не ему, а какому-нибудь хорошему другу? Почему бы нет? Но только после этого – разрыв. Я имею в виду полный разрыв – с банком, со старой жизнью, со всем, что связывало меня. Нет возврата в прошлое! Я нашла этих двух охламонов – потому что надо двух, потому что состоятельный клиент за такой суммой один не придет, а обязательно с телохранителем. Двое – значит, нет никаких подозрений. И вот, представь, один кидает! Нагло кидает, цинично! Думает, что он крут, как яйца мамонта, и сматывается со всей суммой. Мы ищем его, ищем, ищем. Ладно Владик подстрелить его успел, а то бы фиг нашли. Кстати, ты думаешь, этот Владик – муж мой или там любовник какой-то? Да я его едва знаю! Вот как тебя знаю, так и его. Так что нас ничто не связывает. Абсолютно. Ладно, находим. И тут выясняется, что деньги присвоили себе какие-то левые мужики. Работяги. Вот ты представь мою обиду, мое разочарование. Что, они разработали этот план? Что, они дрожали, когда деньги пересчитывали и подставным людям отдавали? Они обоссались, как я обоссалась, когда меня директор в коридоре остановил и стал какие-то тупые вопросы задавать? А я обоссалась, Леня, я реально обоссалась. Моча по ляжкам текла, чуть лужа не образовалась. Они пережили все это, что я пережила? Нет! Ну так какое же у них право лишать меня радости жизни? Скажи мне, какое?

– Нет такого права, – вздохнув, согласился я.

– Правильно, нет! Это моя дорога. Она меня выбрала, мне по ней идти! Думаешь, в ней счастье какое-то есть? Нету! Только горечь и боль за то, что пришлось пойти на воровство. И еще неизвестно, скрасишь ли деньгами, которых на самом деле там совсем немного, эту горечь? Избавишься ли от боли?

– Да уж, – кивал я. – Да уж…

– Ну что, Леонид, – смотрела на меня Марина. – Ты отдашь мне деньги?

Я испуганно стрельнул в нее глазами.

– Какие деньги? – бормотнул.

– Ну это же ты перепрятал их из тайника вашего бригадира! Где ты их оставил? Ведь не мог же далеко. Прямо там, на поляне, рядом с коттеджем? А где именно?

– Марина, – смотрел я на нее, – я не брал эти деньги. Я понятия не имею, что с ними произошло.

Она тоже смотрела на меня. Долго. Пристально. Потом рассмеялась.

– Ну конечно, конечно! – гладила она меня по плечу. – Я думаю, раз я такая хитрожопая, то все вокруг непременно должны лохами оказаться. Куда им до меня, и все такое. А мир же сложнее, мир гораздо сложнее. И люди в нем несоизмеримо сложные. Знаешь, ты с каждой секундой растешь в моих глазах. Я понимаю сейчас, что ты очень глубок и неоднозначен. Так интересно, познавательно чувствовать это! Да, да, правильно, у тебя же своя дорога. Своя. Она выбрала тебя, и ты понимаешь, что этот выбор односторонний, что он однозначный, что по дороге надо идти до конца. Ну хорошо, а если я предложу тебе взять меня в жены?

– Ты серьезно? – выпучил я глаза.

– Совершенно серьезно. Ты мне очень нравишься. Я понимаю сейчас, что ты больше всех остальных подходишь мне. Я говорю сейчас абсолютно искренне.

– Марина, я не знаю, где твои деньги. Может быть, их перепрятал Сергеич, может быть – Витек, хоть и ломал потом комедию. А скорее всего, бугра увидел кто-то из местных жителей, какие-нибудь деревенские пацаны. Тебе надо поискать по деревням, поспрашивать людей. Такая куча денег не может просто так раствориться.

– Да я не о деньгах сейчас, глупенький! – прервала она меня. – Я о замужестве. Возьмешь меня? Вот без денег безо всяких, вообще без ничего – голую, босую, возьмешь?

– Возьму, – выдохнул я, – но…

– Никаких «но», никаких «но», – приложила она к моим губам ладошку. – Все «но» – они от лукавого, они доносятся с других дорог, не с нашей. Значит, возьмешь! – лучезарно улыбаясь, смотрела она на меня во все глаза. – Значит, возьмешь! Господи, я такая счастливая!

Она припала ко мне и впилась в рот губами. Такие сочные, пухленькие были они. Такие ласковые.

Такими же они остаются и сейчас…

Мы целовались, потом она стала раздевать меня и разделась сама. Ласкала мой член, водила языком, дышала на него нежно и трепетно. Потом я любил ее сзади. Мою дорогую. Мою единственную.

– Ты, главное, помни, – вырывалось у нее вместе со стонами, – что дорога, которая нас выбрала, – она одна. Это важно. Вот потом еще произойдет что-то, и еще, и разные мысли придут к тебе в голову, и разные чувства, но правильным будет только одно решение. Только один ход. Понимаешь? Не ошибись. Не позволь другим дорогам соблазнить тебя. Я твоя навеки. Верь мне.

Еще какое-то время мы лежали на земле голые и ласкали друг друга.

– А где Владик? – решился я на вопрос.

– Где-то рыщет по лесу, – пожала она плечами. – Ищет вас, беглецов. Что ему еще остается делать? Не уезжать же отсюда несолоно хлебавши. Правда, у него патроны закончились. Думает так вас взять, на понт.

– А Витек? Он с ним?

– Витек тоже убежал. Вместе с вами. Чем он руководствовался – понятия не имею. Деньги он явно не перепрятывал – он слишком прост для этого. Просто струсил, подумал, что прикончат и его.


– Ну, подруга, рассмешила! – донесся до нас чей-то голос.

Мы дернулись, попытались подняться на ноги – это было непросто.

На пригорке, метрах в двадцати, на корточках сидел Витек. Криво ухмылялся.

– Если бы я струсил, овца тупорылая, – продолжал он говорить, – я бы вернулся сюда снова, а? Да еще вот с этим?

Он приподнял над головой ружье, вроде как охотничье.

– Мило вы устроились, – продолжал он посмеиваться, наблюдая за тем, как мы одевались. – Мило. Вот ведь суки какие на белом свете водятся! Меня оттрахала, теперь – Ленчика. Ни перед чем баба не остановится! Редкий экземпляр. Редчайший. Марин, таких, как ты, надо в музее держать и всем за деньги показывать. Потому что, гадом буду, нет тебе равных.

Мы наскоро оделись. Все говорило о том, что хозяином ситуации является теперь Витек.

– В общем так, Лень, – посмотрел он на меня внимательно, пока я кое-как натягивал штаны. – Просек я всю эту историю. Досконально просек. Сергеич деньги перепрятал, только он. Больше некому. На-ка, держи на всякий пожарный, – достал он из-за пояса большой охотничий нож. – Какое-никакое, а все же оружие. И пырнуть можно, и горло перерезать. Если эта сука задумает сбежать – режь ее смело.

Я взял у него нож и стоял теперь, как последний придурок, непонимающе вращая его в ладони.

Витек извлек из кармана обрубок бельевой веревки.

– Обо всем позаботился, – улыбнулся он. – И о тебе тоже, госпожа удача. Подставляй ручонки!

Это было сказано Марине. Она вытягивать руки не торопилась. Витек приблизился к ней и со всей дури залепил девушке пощечину. Марина вскрикнула и инстинктивно подалась назад.

– Руки вперед! – крикнул он.

Она протянула ему ладони. Зажав между ног ружье, в несколько нескладных движений Витек обмотал их веревкой.

Марина, пока он делал это, взглянула на меня. Взгляд ее был выразительный, я понял, что она хотела сказать мне. «Не позволь другим дорогам соблазнить тебя», – говорили ее глаза.

– Значит, так, – объявил Витек. – План такой: идем сейчас в сторону поляны, встречаем там Владика и отправляем его на тот свет. Патронов, как я слышал, у него нет, так что замочить его – не проблема. Ну, а потом примемся за Сергеича. Он, видимо, уже смотался с бабками, но это ладно. Это ничего. Все равно найдем, куда он от нас денется. В городе появится, в квартиру к себе заглянет – там и встретим. А может, и раньше посчастливится.


– Знаешь, – делился со мной Витек воспоминаниями и ощущениями, – поначалу, когда произошло все это – бугра убили, Сергеич завопил – меня страх охватил. Реальный животный страх. Сам не помню, как с места сорвался. Бежал, бежал, часа два бежал не останавливаясь. До деревни добежать успел, только там передохнул. Отдышался и думаю: ну ты и ссыкло, Виктор Александрович. Редчайшее и бесподобнейшее ссыкло! Неужели злости у тебя нет? Неужели нет чувства собственного достоинства? Так есть же, – сам себе говорю, есть! Но, видишь ли, говорить – это мало. Его еще и чувствовать надо, ощущать каждым атомом. Прислушался я к себе – да вот же оно, вот! Чувство собственного достоинства. Огромная, беспредельная злость. И неужели я вот так просто, без борьбы, сдамся на милость обстоятельствам? Нет, решил, рано меня со счетов списывать. Я еще поборюсь. Завалился в первый попавшийся дом, старик какой-то. Я его за грудки. Ружье, говорю, есть у тебя? Ну, поотпирался он немного, пришлось пару тумаков ему отвесить. Тут же ружье притащил, тут же куча патронов нашлась. И нож, и веревка вместе с ними. Да и накормил заодно меня дед! Хорошим человеком оказался – бабло добудем, надо будет дать ему пару тысяч. Заслужил.

Я Витька не перебивал. Пусть выговорится.

– Лень, я, может, говорил тебе раньше что-то не то, обидные слова какие-то, но ты в голову не бери, ладно. Я тоже дураком бываю часто. На самом деле я тебя искренне уважаю. Цельную в тебе натуру вижу. Сбалансированную. Даже завидую в чем-то.

– Боюсь, он о тебе другое думает, – высказалась шедшая впереди Марина.

– Помолчи, стерва! – крикнул Витек. – Твое мнение никого не интересует.

– Ты, видимо, сволочью меня считаешь, – продолжал он. – Что сдал всех, что рассказал все этой девке. А я не сволочь, Лень, нет. Я просто запутавшийся человек. Но это все в прошлом. Мне за последние дни на многое глаза открылись. Я теперь не такой простофиля, как раньше.

– Сволочь ты и есть, – снова, повернувшись на ходу, бросила Марина. – Именно как о сволочи Леня о тебе и думает. Оправдывайся – не оправдывайся, другого звания ты уже не получишь. Да ведь, Лень?

– Вот смотри, а! – скривился в улыбке Витек. – Вот смотри, что делает, змея подколодная! Это она стравливает нас так. Вот, мол, сцепятся сейчас, один другого порешит, а в это время Владик подоспеет да второго прикончит. Ошибаешься, сучка! Я сейчас на такие провокации не поддаюсь!

Я так и не нашел места для ножа. Все еще нес его в руках. Чувствовал себя с ним совершенно несуразно.

– Слушай-ка, Лень! – остановился вдруг Витек. – А куда мы вообще ее ведем? Зачем она нам нужна? Для чего? Как заложница? Да у нас и так преимущество в оружии. Она же с языком своим змеиным еще много бед наделать сможет. Может, прикончить ее, да и все?

Я остановился рядом и вроде как раздумывал над его словами.

– Нет, серьезно! – загорелся идеей Витек. – Пристрелить ее к чертовой матери, и все дела. Мне человечество только благодарность за это выскажет, зуб даю. А, как ты думаешь?

Я пожал плечами.

– Все, решено, – среагировал на мое движение Витек. – Эй, красавица! Становись на колени! Кончать тебя будем.

Марина недоуменно и испуганно – да, это был испуг – взирала на нас.

– Можно, конечно, прежде и в нее кончить, – шепнул Витек. – Но я не хочу, мне она теперь противна, а ты, похоже, уже кончил. Так что не будем этим себя затруднять. Эй, ну ты чё! – прикрикнул он на Марину. – Я сказал, на колени!

Он подскочил к девушке, врезал ей пару раз куда-то в живот, схватил за волосы и заставил опуститься на колени.

– Так, – выбирал он позицию, – а как лучше? В затылок или в лицо? Это ж дробь у меня, куча дырок получится, вот даже не знаю, портить ли ей личико или нет?

– Ладно, лучше в затылок, – решил он. – Не буду симпатичную мордашку поганить. Да и взгляд у нее тяжелый, сглазит еще.

– Прическа короткая, это хорошо, – приставил он дуло ружья к затылку Марины. – Дробинки в волосах не запутаются. Все в черепушку войдут.

Марина бросала на меня отчаянные взгляды. Я чувствовал себя потерянно.

Мысли, мысли одолевали. Как сейчас помню эти мысли, все до одной.

Ведь все само собой должно происходить, думал. Само по себе. Не я выбрал дорогу, она меня. Значит, от моего выбора ничего не зависит. От поступков тоже. Делать или не делать – все одно. Результат не изменится. Результат уже известен, там, где-то за пределами, там его уже знают. Быть ей со мной или не быть – не мне решать. Все решено, решено!

Витек уже взвел курок, уже сощурил глаз. Я сжимал в руках нож, я готов был сделать выпад, чтобы одним движением перерезать ему горло, но все еще ждал сигнала. Я не был уверен. В ней, в себе, в дороге. Он должен быть, сигнал, говорил я себе, от меня ничего не зависит.

Я потом рассказывал Марине об этих своих мыслях, о той оторопи, что опустилась на меня, и она все поняла. Она согласилась с тем, что на тот момент у меня на руках не было достаточных доказательств ее верности, я был в общем-то свободен от обязательств перед ней, я мог делать что угодно, я мог ничего не делать – она восприняла все правильно. Нужен был сигнал, верный знак, что дорога у нас одна и что именно она выбрала нас.

И сигнал последовал.

В буквальном смысле сигнал – зазвонил телефон Марины. Заиграла мелодия вызова – а мелодией на ее телефоне стояла старая и чрезвычайно глупая советская песенка «Из чего же, из чего же, из чего же сделаны эти девчонки» – Марина недоуменно огляделась, а потом полезла в карман джинсов за мобильником. Связанные руки мешали.

– Дай сюда, дай! – выхватил Витек телефон из ее рук и жадно уставился в дисплей. – Ага, Владик! – объявил он нам.

А потом, приставив мобильник к уху, томно произнес:

– Отель разбитых сердец.

Это он из какого-то фильма взял. Сам бы ни в жизнь не додумался. Я вроде бы тоже этот фильм смотрел – там именно так по телефону отвечали.

– Кто это? – достаточно громко разнеслось из трубки.

– Смерть твоя, – все так же, паясничая, ответил Витек. С дикой гримасой он взирал на меня, словно ожидая от меня одобрения.

Несколько секунд Владик молчал.

– Так, понятно, – донеслось наконец из трубки. – Как тебя звать, герой?

– Я же говорю, – жутко обрадовался вопросу Витек. – Смерть меня звать. Смертушка. По твою душу иду, голубчик.

– Ага, Витя! – определил обладателя голоса Владик. – Так вроде тебя зовут. Тот самый дебил, который все разболтал Марине. Где она сама?

– Марина твоя с жизнью прощается. Через секунду-другую я ее на тот свет отправлю.

– Дай мне с ней поговорить.

– А где волшебное слово «пожалуйста»?

– Дай без «пожалуйста», придурок. Мне спросить ее кое о чем надо.

Витек задумался. Давать или нет?

Все же передал почему-то.

– Алло, – выдохнула в трубку Марина.

– Что там у тебя?

– Мне связали руки, я в плену.

– Поздравляю. Ты зачем от меня убежала?

– Так надо было.

– Кто там с тобой?

– Молодые, оба. Ты нашел третьего?

– Нет. Никуда он от нас не денется. Ты знаешь, кто перепрятал деньги?

– Да. Но сейчас это не важно. Многое изменилось, Владик. Пожалуй, наш договор сейчас не действует.

– Что ты плетешь? Они заставляют тебя это говорить?

– Нет, никто не заставляет. Подожди, послушай меня, я хочу тебе сказать нечто важное. Я думаю, ты можешь оставить все это и отправиться домой. Я тебя отпускаю.

– Что за чушь! Домой? Без денег?

– Да забудь ты про эти деньги! Тебе жизнь дороже или деньги? Владик, тебя убьют, я чувствую это! Уходи отсюда, уезжай! Так будет лучше для всех.

– Подожди, кажется, я вижу вас. Да, вижу тебя. Скоро буду, жди!

Связь прервалась. Витек, да и я вместе с ним, принялись лихорадочно оглядывать окрестности. Долго ждать не пришлось – Владик вскоре появился в поле зрения. Бежал, держа в руках автомат, и что-то делал с ним на ходу, словно переключая режимы стрельбы.

Эге, а вдруг патроны у него не закончились?

Именно этот вопрос был на растерянном лице Витька. Я же подспудно приценивался: кто мне нужнее – Владик или Витек? Оба на фиг не нужны, но Владик все же хуже. Витьком, по крайней мере, так мне казалось в тот момент, можно управлять.

– Блефует! – крикнул я Витьку. – Нет у него патронов, нет!

Окрик мой подействовал ободряюще. Пожалуй, без него Витек не решился бы вступить с Владиком в бой.

Витек присел на корточки, выставил ружье, прицелился и выстрелил. Владик продолжал приближаться.

– Далеко слишком! – снова заорал я. – Надо подпустить ближе.

Витек внял, Витек слушал меня.

Он затолкал новый патрон и выжидал. Владик продолжал бежать и стрелять не думал. Патронов, по ходу, у него действительно не было.

Метров тридцать оставалось до него, когда Витек нажал на курок. Выстрел напрасным не был: кровавые точки зажглись на теле бегущего: грудь, лицо, живот. Владик остановился, скорчился от боли, тут же залег и, матерясь, принялся ощупывать свое тело.

Витек перезарядил. Поднялся и не спеша пошел в атаку. Лицо его выражало торжество. Владик успел вскочить и побежать в обратную сторону, но дробь от очередного выстрела достигла его спины. Падать Владик не стал, видимо, ранения были несерьезные, и он успел отбежать на приличное расстояние Витек выстрелил еще.

– На поляне добью! – громогласно сообщил он нам, вернувшись. – Ему больше идти некуда. Машина-то на ходу? – спросил он Марину.

Та кивнула.

– Эх, черт! Не сообразил я что-то шины проткнуть или еще чего сделать. Ладно, уехать он сможет только по просеке. Она недалеко, если что – встретим его там. Вправо нам надо сместиться, там просека. Пошли, пошли, – крикнул он нам. – Живей!

Мы побежали за ним.

Много позже Марина рассказала мне одну поучительную историю.

История состояла в следующем. После смерти отца мать Марины снова вышла замуж. Отчимом ее оказался пронырливый и похотливый мужичок, работавший инженером в строительной организации.

Он часто засматривался на четырнадцатилетнюю Марину, непременно хотел искупать ее в ванной, собственноручно надеть на нее новую футболку или даже трусики.

Однажды мужичок решил изнасиловать девочку.

– Я нисколько не испугалась, – призналась мне Марина. – Ни капельки. Почему-то во мне жила твердая и непоколебимая уверенность, что у него ничего не получится. Не потому, что я ему не позволю, и даже не потому, что он сам не сможет совершить акт в силу своей прогрессирующей импотенции. Просто я четко понимала, что произойдет нечто в окружающей действительности, в самой природе. Нечто, что помешает ему.

Отчим уже взбирался на послушную девочку, которая молчаливо и терпеливо ждала своей участи, как вдруг раздался пронзительный звонок в дверь. Вполне возможно, что звонок был не такой уж и пронзительный, по крайней мере, самой Марине он показался самым что ни на есть обыкновенным, а вот для похотливого мужичка он прозвучал как адский колокол. Уже готовый приступить к действию, он замер вдруг, словно пораженный громом. А потом с хрипом повалился на Марину.

Это был сердечный приступ.

Она отшвырнула скрюченное тело в сторону и направилась в прихожую открывать дверь.

– Вам телеграмма, – сказала почтальонша, протягивая бланк. – Распишитесь.

Телеграмма была поздравительной. Ее прислала мамина сестра. В ней говорилось: «Дорогие Валя и Толя! Поздравляю вас с годовщиной бракосочетания. Счастья. Любви. Зинаида».

– Дорога! – смеялась она, завершая свой рассказ. – Вот как я теперь это называю. Дорога не позволит свершиться тому, чего быть не должно.


Витек споткнулся на бегу и упал. Нехорошо упал. Неудобно. Прямо на корягу. Витая, длинная, она торчала из земли в самом нужном месте. Она воткнулась ему в горло и вылезла наружу сзади.

Мы подбежали к нему: он хрипел, дрыгался и упирался руками в землю, пытаясь приподняться и освободиться. Кровь струилась по почерневшему дереву и стекала на траву. Витьку хватало сил, чтобы шевелить губами. Видимо, он пытался что-то произнести. Наверное, просил освободить его с этого кола.

Никогда, ни до, ни после, человеческая смерть не вызывала у меня такого безудержного приступа веселья. Я вдруг сел на землю и заржал как конь. Отворачивался в сторону, пытался сдержаться, успокоиться, но снова, скосив глаза на Витька, заходился в приступах хохота.

Реакция Марины была такой же. Она уселась напротив и огласила окрестности залихватски звонким смехом. Глядя на нее, я заржал еще пуще. А когда вытянул руку и просто указал пальцем на издававшего последние предсмертные стоны Витька, этот жест и вовсе погрузил нас в какое-то сумасшедшее и беспробудное веселье.

Мы пребывали в нем минут пятнадцать. А может, и больше. Смех вроде бы затихал, но Марина корчила рожу, изображая человека с проткнутым корягой горлом, и от хохота опять было некуда деваться. Мы уже просто по земле катались и думали про себя, как бы у нас чего внутри не порвалось от такой радости.

Все было понятно. Кристально ясно: всё здесь за нас. Абсолютно всё. Каждая кочка, каждая коряга, каждый сотовый телефон и каждая секунда наших жизней.

Насмеявшись, мы долго целовались.

– Я люблю тебя, – признался я ей, перерезав путы на ее руках.

Я никому и никогда не признавался в любви. Я и не верил, что она вообще возможна.

– А я – тебя, – ответила она.

Уверен, Марина признавалась в любви в первый раз, как и я. И так же, как я, не верила прежде в ее существование.


У нее вновь зазвонил телефон. На дисплее опять высветилось «Владик».

– М-да, – грустно вздохнула она. – А вот что теперь с этим делать?

– Да, – сказала она в трубку.

– Здравствуй, солнышко ясное! – донесся из нее голос. Это был не Владик. Тем не менее голос был мне удивительно знаком. Я непроизвольно напрягся, вспоминая, кто же говорит с такой интонацией и таким тембром, и прежде чем говоривший назвался сам, понял, кто это.

– Ленчик случайно не с тобой? – спрашивал голос.

– Кто это? – недоумевала Марина.

– Алексей Сергеич это, – пояснил человек.

– Какой Алексей Сергеич? – все еще не понимала она.

– Тот самый, – жестко ответил Сергеич. – Вспомнишь, если захочешь.

Марина наконец поняла, кто это.

– А почему вы по этому телефону говорите? Где Владик?

– Владик мертв, – объяснил Сергеич. – Набегался парнишка, хватит. Ты лучше передай-ка аппарат Лене, голос его хочу услышать.

Я взял у нее мобильный.

– Сергеич, ты?

– Я, Лень, я! – он обрадовался, услышав меня. – Черт, живой! Ух, от сердца отлегло! Знаешь, как я переживал?! Думал, вот случись что с тобой – и как мне объясняться с твоей матерью? Ты как, цел, невредим?

– Все нормально, цел.

– Не ранен, нет?

– Нет. Ни одной царапины.

– Ну и слава богу! Витьку не встречал там? Будь осторожнее, он опасен!

– Витек погиб.

– Да что ты!

– Да, случайно. Сам по себе.

– Здорово, Лень, здорово! Его бы и так замочить надо было. За все его дела. Гнилой парень.

– Ты-то как, Сергеич? Что там с Владиком?

– Владик в лучшем мире. Приложился я к нему как следует. Да чего объяснять – придешь, посмотришь. Ты сейчас прямиком на поляну иди. Я здесь, у коттеджа. Нам нельзя терять друг друга. Я за тебя отвечаю. Никуда не сворачивай, прямиком сюда. И фифу эту с собой забирай, ее тоже отпускать не следует.

– Сергеич! – мне было многое еще неясно. – Ты где пропадал все это время?

– Позже, Лень. Позже все расскажу. Подходи. У меня телефон пиликает, видимо, аккумулятор сел. Потом договорим. Ты, главное, не исчезай.

Марина немного погрустнела, узнав о смерти Владика. По крайней мере, мне так показалось.

– Все же он нравился тебе, – попенял я ей.

– Нет, я не о Владике. Я о другом. О своем.

А чуть позже добавила:

– Не забывай о моих словах! Тех самых. Верь мне.

Владик лежал у автомобиля, в спине его торчал топор.

Сергеич, завидев меня, выказал бурную радость.

– Живой! – обнял он меня своими, надо сказать, весьма крепкими ручищами. – Живой, чертяка! Ну ладно, не придется перед матерью твоей краснеть.

– Тебя искал всю ночь, – говорил он. – Вроде за тобой бежал все время, а не уследил.

– Пол-леса обшарил – нет тебя, – разжигал он костер. – Что, думаю, делать?

– Когда рассвело, двинулся на поляну, – кидал он в котелок картофелины. – Решил, пусть будет что будет. Пришел – нет никого.

– Вижу: инструмент раскидан, вещи. Но на меня этот беспорядок отрезвляюще подействовал, – передавал он нам сваренную в мундире картошку. – Я вдруг понял, что в голове моей порядка намного больше, чем на этой поляне. Что я могу бороться и победить.

– Посидел немного – прибегает Владик, – уминал он плохо сваренный картофель. – К машине кинулся, видимо, ехать куда-то собрался. Ну, я его тут топориком и встретил. Подрыгался немного парень и затих. Собаке – собачья смерть.

– Ну что, поели хоть немного? – спрашивал он нас, внимательно заглядывая в глаза. – А то, почитай, целые сутки не жрамши. У меня самого желудок к спине прилип. Думал, еще немного – и с голода подохну.

– Поели, Сергеич, поели, – благодарил я его. – Спасибо.

– Ну и слава богу, – кивал он. – Сейчас деньги заберем – и домой двинем. Машина на ходу должна быть. К ночи до дома доберемся.

Он печально смотрел по сторонам. Наверняка ему жалко было оставлять коттедж недостроенным. Сергеич – опытный строитель. Любил все до конца доделывать.

– Так, значит, деньги ты перепрятал? – со смехом спросил я его.

Губы Сергеича задрожали отчего-то.

– Да нет, милый ты мой, – смотрел он, не моргая, на меня, – деньги перепрятал ты. Ты, и никто другой. Потому что некому больше.

– Сергеич, – я все еще улыбался, – я не брал эти деньги. Понятия не имею, кто их перепрятал.

Сергеич опустил глаза и, скрестив руки на коленях, взирал какое-то время себе под ноги.

– Эх, Ленька, Ленька! – сплюнул он на землю. – Я ведь и предположить не мог, что ты таким хватким да вертким окажешься. Смотри-ка, до последнего отпираешься! Я же знаю, я твердо знаю, что деньги у тебя. Давай поделим их по-хорошему и расстанемся, если тебе моя морда опротивела. Пойми, Лень, я же тоже жить хочу. Мне пятьдесят пять, работать долго не смогу, а на пенсию нашу не проживешь – ты ведь сам понимаешь. Лень, я ведь тебя с рождения знаю, на руках тебя качал, попку целовал, ты на моих глазах вырос. Я тебе словно отец второй был. Неужели ты не отдашь мне то, что мне причитается? По праву, Лень, причитается, по праву. Я сильно пострадал, человека вон убил, в аду теперь гореть придется. Неужели ты не дашь мне последние годы жизни пожить по-человечески?

– Да Сергеич, е-мое! – пытался я достучаться до него. – Ну как ты не поймешь, что не знаю я, где эти деньги! Ты думаешь, я такой куркуль, что не поделился бы с тобой половиной? С тобой, который мне как отец родной? Да ведь нету их у меня, нету!

– Лень! – глаза у Сергеича сузились и заслезились. – Давай по-хорошему, а? Не хочу я ничего с тобой делать, дорог ты мне. Но если упорствовать будешь, знай – я на все способен!

– Сергеич! – умолял я его. – Да одумайся ты! Успокойся! Не сходи с ума, ты же умный мужик. Нет у меня этих денег и никогда не было. Наверняка кто-то из местных засек бугра и перепрятал их. Пацаны какие-нибудь. Мне на эти деньги насрать, я в них счастья не вижу, а ты, если хочешь, по деревням окрестным походи, поспрашивай. Просто так они не могут исчезнуть. Глядишь, что-то да и вернешь.

Сергеич поднялся на ноги, рывком вытащил из спины безмятежного Владика топор и направился ко мне.

Марина вскрикнула и даже вроде бы сделала движение броситься наперерез, но не сделала это. Теперь была ее очередь ждать знамений и убеждаться в истине теорий.

Сначала он повалил меня на землю и от души приложился по бокам и голове тощими ногами в старых, но еще крепких ботинках. Я пытался вскочить, врезать ему в ответ, но Сергеич был в эти минуты необычайно ловок. Он пресекал все мои попытки к бунту.

Когда я ослаб, он схватил меня за волосы и подтащил к деревянному поддону, на котором хранились раньше кирпичи. Придавив мне спину коленями, он схватил мою руку и объявил:

– Знай, Ленька, это ты меня до греха довел. Будь ты посговорчивей, ничего этого бы не произошло. Не хочется тебя калечить, да придется. Сейчас я буду отрубать тебе по пальцу – это очень больно, я сам когда-то потерял палец под пилой, смотри, – он помахал перед моим лицом ладонью, на которой отсутствовал безымянный палец, – и чем дольше ты не признаешься, тем больше пальцев потеряешь. Прости меня, господи, но я не виноват.

Он прижал мою ладонь к деревянной поверхности поддона и замахнулся топором.

Ну где же знак, гудело в голове, знак, за которым спасение и победа?


И знак появился. Верный знак, спасительный.

Где-то за нашими спинами раздался выстрел, Сергеич тут же обмяк и секунду спустя медленно осел на меня. Я тут же стряхнул его со спины и вскочил на ноги.

Передо мной стоял Павел Аркадьевич, в вытянутой руке он держал пистолет. Был он какой-то темный, синеватый, на плече и груди одежду украшали кровавые пятна, а еще одно пятно значилось на лбу. Он стоял, покачиваясь.

– Павел Аркадьевич! – воскликнул я, и удивлению моему не было предела. – Вы живы?

– Вряд ли это можно назвать жизнью, – глухо ответил он. – Я поднялся, чтобы не позволить восторжествовать несправедливости.

– Но я видел, как вас убили! Как вам выстрелили в голову!

– Я мертв, Леня, – отвечал замогильным голосом бригадир. – Я не человек, я – зомби. Я ожил лишь на пять минут и лишь для того, чтобы исправить ошибку, которую допустил при жизни. Я был слишком горд и высокомерен, мне казалось, я выйду победителем из любой ситуации. Я не верил, что меня могут прикончить, потому и не признался, что деньги на самом деле лежали в другом тайнике. Я повел всех по ложному следу. Я полагал, что смогу выиграть время. А сейчас я не мог допустить, чтобы самый честный и беззащитный человек во всей этой истории погиб ни за грош. Я восстал, чтобы спасти тебя, Леонид! Через минуту я успокоюсь навеки, но прежде хочу рассказать тебе, где лежат деньги. На опушке растет еще один кривой дуб. Он не так крив, как тот, под которым мы спрятали деньги в первый раз, но ты его узнаешь. Да вот он! – медленно показал Павел Аркадьевич в сторону не такого кривого дуба. – Деньги под ним. Будь счастлив, Леня, и не поминай лихом своего бригадира.

Едва закончив говорить, Павел Аркадьевич рухнул на землю.

Марина бросилась ко мне, мы обнялись, а потом вместе отправились выкапывать бабки…

Ниче финал, да? И мне нравится. Да и Марина говорит, что по приколу. Я к чему его сюда вставил-то? Литературным творчеством хочу заняться. Тянет что-то к нему. Понимаю, что мое. Делать-то сейчас особенно нечего, деньги в бизнесе вертятся, времени свободного полно, вот и займусь писаниной. Романы сочинять буду, повести. Глядишь, известным стану.

Если печатать не захотят, говорят, такое бывает, можно самим издательство основать. Марина, кстати, уже заикалась на эту тему. Она ведь тоже тонкая натура и искусство любит.

Ну, а на самом деле все было, конечно, не так.

Сергеич замахнулся топором и опустил его на мои пальцы. Отлетели сразу два – безымянный и мизинец. Ладно, что хоть на левой руке – не так жалко. Мне бы, дураку, надо их было потом найти, в тряпочку завернуть да в больницу с ними заявиться. Глядишь, и пришили бы. Но чего-то ума не хватило.

– Хорошо! – заорал я дурью. – Отдам я тебе половину, отдам! У меня деньги. Только не делай этого больше.

– Нет уж, Леня, – рычал за спиной Сергеич, – правила изменились. Победитель получает все! А победитель – я. Так что ты отдашь мне все деньги, если хочешь остаться в живых. Если хочешь, чтобы в живых осталась эта баба.

Я вроде призадумался, но Сергеич снова замахивался топором, поэтому ответ был быстр.

– Ладно, ладно! Я согласен. Я на все согласен!

Сергеич поднялся на ноги. Возвышаясь надо мной, ждал.

Я на карачках дополз до лежака. Того самого, что под навесом. Того самого, где мы спали. Под кучей травы, уже успевшей превратиться в сено, – она служила мне матрасом – и была зарыта перепрятанная мной пачка с деньгами. Места лучше этого я не нашел.

Когда успел перепрятать, спросите? Со всеми этими эротическими и прочими переживаниями. Да вот успел. Я все же не такой дурак, каким кажусь на первый взгляд. Бугра хоть и уважал, но доверия к нему, как и ко всем, не было.

Здесь же лежал и пистолет.

Я понял вдруг очень многое о дорогах, которые нас выбирают, понял именно в это мгновение. Это очень образное и емкое понятие, оно как сфера, оно имеет цвет, запах и вкус, если ты оказался внутри – вот так, усилием воли, напряжением мысли, то оно открывает тебе тайны. Это словно скрытый смысл жизни, словно недоступная истина. Когда поймешь, что такое дороги, становится легче жить.

Самое главное, что я понял тогда: знак – это я сам. Они могут быть разнообразными и совершенно немыслимыми, эти знаки, но однажды, в самый ответственный момент выбора знаком, сигналом становишься ты сам.

Дорога выбрала тебя, и хотя бы раз ты должен поблагодарить ее за этот выбор.

– Вот твои деньги! – швырнул я Сергеичу пакет.

Он нагнулся, поднял, разорвал целлофан. Достал пачку и, словно пытаясь убедиться, что бабло реально, что он не спит, понюхал ее.

В эту секунду я выстрелил. Потом еще и еще. Нажимал на курок снова, но в пистолете были лишь три пули. Все они достигли цели.


– Я безумно счастлива, – говорила мне Марина, когда мы усаживались в машину, – что ты понял все правильно. Это очень непросто – поверить другому человеку. А еще сложнее поверить себе самому.

– Просто я постарался не забыть твои слова, – улыбнулся я ей.

Она завела двигатель, мы тронулись с места.

Как раз в эту секунду я услышал звук моторной лодки. Видимо, это вез нам продукты Валера Дятлов. Вот небось удивился мужик, когда увидел на месте стройки кучу трупов!

Ну да ладно, там работы немного оставалось. Наверняка, нанял кого-нибудь доделать. К тому же нам он не успел заплатить, так что наверняка должен быть доволен таким развитием событий.


Вскоре мы купили дом. Точнее сказать, коттедж. Очень похож на тот, что мы строили Дятлову. Где именно? Ага, так я вам и сказал. Держите карман шире.

Деньги, как я уже упоминал, вложили в дело. Ниче, крутятся. Грех жаловаться. Матери переслал кой-чего. Но с тех пор не видел ее – нельзя. Мало ли кто там поджидать меня может.

Сейчас у нас двое детей. Думаем, что можно и на третьего решиться.

Короче, все у меня зашибись. Да и у Марины тоже.

Просто нас хорошая дорога выбрала.

2008

Судьба барабанщика

Хард-роковая повесть

(feat. Аркадий Гайдар)

От авторов

Новые времена требуют новых смыслов. Новые смыслы привносят новое восприятие в старые истории. Мы предприняли попытку «осовременить» повесть одного из нас, созданную более семидесяти лет назад, с целью вдохнуть новую жизнь и наполнить современным звучанием давнишний, но ничуть не потерявший своей привлекательности сюжет.

Более того, мы постарались не утерять и очарование того тревожного, но яркого времени, в которое был создан первый вариант повести. Получившийся результат кто-то назовет «альтернативной историей», кто-то «сюрреалистическим трэшем», кто-то придумает другое определение. Нам же кажется, что мы создали лишь еще один вариант вечного противостояния Добра со Злом.

Только что здесь Добро, а что Зло?..

* * *

Когда-то мой отец воевал с белыми, был ранен, бежал из плена, потом по должности командира саперной роты ушел в запас. Рок-н-ролл, рожденный пролетариатом Северной Америки, уже блуждал тогда по просторам Советской России.

Отец рассказывал: как-то раз, после долгого и кровавого боя, в разбитом обозе белых нашел он новенькую полуакустическую бас-гитару. Лишь две недели понадобилось ему, чтобы освоить премудрости игры на ней. А потом с двумя красноармейцами-энтузиастами создали они военный рок-ансамбль. На привалах, выступая перед бойцами, исполняли задорные хиты Чака Берри. Бойцы улыбались, подпевали и шли рубать беляков с удвоенной силой.

«Самое главное в жизни – это Ритм, – любил повторять отец, и я понимал, что произносит он это слово с большой буквы. – Весь мир на нем держится».

Моя любовь к року – от него.

Мать моя утонула, купаясь на реке Волге, когда мне было восемь лет. От большого горя мы переехали в Москву. И здесь через два года он женился на красивой девушке Валентине Долгунцовой, которая понравилась мне и, чего скрывать, частенько стала выступать объектом моих разнузданных подростковых фантазий.

Люди говорят, что сначала жили мы скромно и тихо. Небогатую квартиру нашу держала Валентина в чистоте. Кружилась по комнате за уборкой и напевала песни Вадима Козина. Одевалась просто, вела себя скромно, слова лишнего вслух не позволяла. Об отце заботилась и меня не обижала.

Но тут окончились распределители, разные талоны, хлебные карточки. Стал народ жить получше, побогаче. Разнообразнее стала и культурная жизнь: из окон доносилась заводная музыка, в кинотеатрах появлялись фривольные комедии. Стала чаще и чаще ходить Валентина в кино и на дискотеки, то одна, то с провожатыми. Домой возвращалась тогда рассеянная, задумчивая, и, что там в кино делала, никогда ни отцу, ни мне не рассказывала.

И как-то вскоре – совсем для нас неожиданно – отца моего назначили директором большого магазина грампластинок.

Был на радостях пир. Пришли гости. Пришел старый отцовский товарищ Платон Половцев, с которым они играли в армейском ансамбле, а с ним и его дочка Нина, с которой, как только увиделись мы, – рассмеялись, обнялись, и больше нам за весь вечер ни до кого не было дела.

Стали теперь кое-когда присылать за отцом машину. Чаще и чаще стал он ходить на разные заседания и совещания. Брал с собой раза два он и Валентину на какие-то банкеты. И стала вдруг Валентина злой, раздражительной.

Начальников отцовских хвалила, жен их ругала, а крепкого и высокого отца моего называла рохлей и тряпкой.

Много у отца в магазине имелось блюзовых, джазовых и хард-роковых пластинок. По особому распоряжению правительства был разрешен и импорт пластинок панковских групп, их перестали считать буржуазными дегенератами, тут же и отечественные панк-команды стали появляться. Ну и попса всякая лежала. Часто приходил я к нему в двухэтажный, весь прозрачный и просторный магазин и, пользуясь родственным блатом, забирал домой целые кипы дисков с единственным условием: вернуть в целости и сохранности. Особенно налегал на хард-рок – к нему душа моя прикипела страстно. Весьма расширил я свой кругозор за то счастливое, но, увы, непродолжительное время отцовского директорства.

Долго в предчувствии грозной беды отец ходил осунувшийся, побледневший.

И даже, как узнал я потом, подавал тайком заявление в Осоавиахим, чтобы его перевели заведовать лазерным тиром.

Как оно там случилось, не знаю, но только вскоре зажили мы хорошо и весело.

Пришли к нам плотники, маляры, электронщики; сняли со стены порыжелый отцовский портрет с кривыми трещинами поперек плеча и шашки, ободрали старые васильковые обои и все перестроили, перекрасили по-новому. В зале установили самую современную аудиосистему с мощными колонками. Украшала ее вертушка Sony – не хай-энд, конечно, но аппарат в высшей степени качественный и достойный. «Тебе, – кивнул отец. – Слушай».

Рухлядь мы распродали старьевщикам или отдали дворнику, и стало у нас светло, просторно и даже как-то по-необычному пусто.

Но тревога – неясная, непонятная – прочно поселилась с той поры в нашей квартире. То она возникала вместе с неожиданным телефонным звонком, то стучалась в дверь по ночам под видом почтальона или случайно запоздавшего гостя, то пряталась в уголках глаз вернувшегося с работы отца.

И я эту тревогу видел и чувствовал, но мне говорили, что ничего нет, что просто отец устал. А вот придет весна, и мы все втроем поедем в Турцию – на курорт.

Пришла наконец весна, и отца моего отдали под суд.

Это случилось как раз в тот день, когда возвращался я из школы очень веселый, потому что наконец-то взяли меня барабанщиком в школьную рок-группу «Серебряный четверг», известную не только по школьным сейшенам, но выступавшую порой и в клубах. Мастерства мне тогда еще не хватало, но желания имелось с избытком, им я и компенсировал отсутствие опыта. Парни из группы порой хмурились на мои ошибки и сбои, но меня терпели и отказываться от меня не собирались. Все же, видать, чувствовали во мне потенциал.

И вбегая к себе во двор, где шумели под теплым солнцем соседские ребятишки, громко отбивал я линейкой по ранцу ритм цеппелиновской «Песни иммигрантов», когда всей оравой кинулись они мне навстречу, наперебой выкрикивая, что у нас дома был обыск и отца моего забрала милиция и увезла в тюрьму.


Не скрою, что я долго плакал. Валентина ласково утешала меня и терпеливо учила, что я должен буду отвечать, если меня спросит судья или следователь.

Однако никто и ни о чем меня не спрашивал. Все там быстро разобрали сами, и отца приговорили к пяти годам за растрату. Мне вдруг подумалось, что причиной этой крупной недостачи мог стать я. Я лихорадочно вспоминал, все ли пластинки вернул в магазин, и к ужасу своему нашел под ворохом газет два диска «Блю Ойстер Калт».

Горечи моей не было предела! С дрожью в сердце признался я Валентине, что отца посадили из-за меня. Я срочно хотел ехать в прокуратуру, в суд, в сибирскую ссылку – лишь бы искупить свою вину. С нервной улыбкой на губах она объяснила мне, что вины моей в этом никакой нет и за две неучтенные пластинки в тюрьму бы не посадили. Здесь, сказала она, все гораздо серьезнее . Что же такое серьезное скрывалось за всем этим, объяснять она не собиралась.

Перед сном, в постели, я забрался с головой под одеяло. Через потертую ткань слабо, как звездочки, мерцали желтые искры света.

За дверью ванной плескалась вода. Набухшие от слез глаза смыкались, и мне казалось, что я уплываю куда-то очень далеко.

«Прощай! – думал я об отце. – Сейчас мне двенадцать, через пять – будет семнадцать, детство пройдет, и в мальчишеские годы мы с тобой больше не встретимся.

Помнишь, как в глухом лесу звонко и печально куковала кукушка, и ты научил меня находить в небе голубую Полярную звезду? А потом мы шагали на огонек в поле и дружно распевали простые рок-н-ролльные песни.

Помнишь, как из окна вагона ты показал мне однажды пустую поляну в желтых одуванчиках, стог сена, шалаш, бугор, березу? А на этой березе, сказал ты, сидела тогда птица ворон и каркала отрывисто: карр… карр! И вашего народу много полегло на той поляне. И ты лежал вон там, чуть правей бугра, в серой полыни, где бродит сейчас пятнистый бычок-теленок и мычит: муумуу! Должно быть, заблудился, толстый дурак, и теперь боится, что выйдут из лесу и сожрут его волки.

Прощай! – засыпал я. – Бьют барабаны марш-поход и вторят им все хард-роковые команды мира. Каждому отряду – своя дорога, свой позор и своя слава. Вот мы и разошлись. Топот смолк, и в поле пусто».

И виделся мне отец мой связанный цепями и, словно Прометей, возжелавший дать людям Огонь, прикованный к скале и терзаемый беспощадными стервятниками. Но не сломлен Прометей. Гордо смотрит залитыми кровью глазами, улыбается и кивает. «Встретимся еще, Сережка!» – слышу я его слова.

Так в полудреме прощался я с отцом горько и крепко, потому что все же очень его любил, потому что – зачем врать? – был он мне старшим другом, частенько выручал из беды и пел хорошие рок-н-ролльные песни, от которых земля казалась до грусти широкой, а на этой земле мы были людьми самыми дружными и счастливыми.

Утром я проснулся и пошел в школу. И когда теперь меня спрашивали, что с отцом, я отвечал, что сидит за обман и за воровство. Отвечал сухо, прямо, без слез. Потому что два раза подряд искренне с человеком прощаться нельзя. Надо сказать, что дворовые пацаны после того, как отца посадили, совсем прекратили меня задирать. Даже денег не стреляли. Вроде как стал я теперь в их кругу уважаемым человеком, потому что быть сыном зэка, оказывается, почетно.

Отец работал сначала где-то в лагере под Вологдой, на лесозаготовках. Писал часто Валентине письма и, видать, крепко по ней скучал. Потом вдруг он надолго замолк. И только чуть ли не через три месяца пришла к нам странная открытка без указания обратного адреса.

«Серега, – было в ней написано, – не забывай про Ритм. Твой Прометей».


…Два года пронеслись быстро и бестолково.

Весной, на третий год, Валентина, чья озорная и жаждавшая мужских ласк натура физически не переваривала одиночества и неразделенной постели, вышла замуж за инструктора Осоавиахима, кажется, по фамилии Лобачов. А так как квартиры у него не было, то вместе со своей полевой сумкой и небольшим чемоданом он переехал к нам.

В июне Валентина оставила мне на месяц сто пятьдесят рублей и укатила с мужем в Турцию.

Вернувшись с вокзала, я долго слонялся из угла в угол. И когда от ветра хлопнула оконная форточка и я услышал, как на кухне котенок наш осторожно лакает оставленное среди неприбранной посуды молоко, то понял, что теперь в квартире я остался совсем один.

Я стоял, задумавшись, когда через окно меня окликнул наш дворник, дядя Николай. Он сказал, что всего час тому назад заходил некто Павел Барышев, «расхипованный», как выразился презрительно дворник, парняга. Это был гитарист нашей группы «Серебряный четверг». По словам дяди Николая, очень досадовал, что я пропускаю репетиции, и сказал, что завтра зайдет снова.

Ночь я спал плохо. Снились мне телеграфные столбы, галки, вороны. Все это шумело, галдело, кричало. Наконец ударил басовый барабан, и вся эта прорва с воем и свистом взметнулась к небу и улетела. И я увидел себя летящим над бескрайним морем. Грозное, неистовое, оно омывало черную одинокую скалу, на которой стоял прикованный железной цепью к камню человек. Прометей. Отец. Стая стервятников с жутким гиканьем налетала на него и сладострастно вырывала из плоти куски мяса. «Тебе дан талант! – слышался мне сквозь шум прибоя и крики хищных птиц голос отца-Прометея. – Ты должен родить единственно правильный Ритм. Величественный Ритм освобождения. И тогда я смогу прийти к тебе».

Потом все исчезло и стало тихо. Я проснулся.

Наступило солнечное утро. То самое, с которого жизнь моя круто повернула в сторону. И увела бы, вероятно, кто знает куда, если бы… если бы отец не показывал мне желтые поляны в одуванчиках, если бы не пел мне хорошие рок-н-ролльные песни, те, что и до сих пор жгут мне сердце, если бы не напоминал мне о единственно правильном Ритме.

Первым делом я поставил на плиту чайник, потом набрал на сотовом номер Юрки Ковякина, которому целый месяц был должен рубль двадцать копеек. И мне передавали мальчишки, что он уже собирается бить меня смертным боем.

Юрка был на два года старше меня, он носил на шее цепь с пентаграммой якобы из чистого серебра и был гот, прохвост и выжига. Он бросил школу, а всем врал, что заочно готовится в духовную семинарию Церкви Сатаны, что основана каким-то Шандором Лавеем в самых глубинах североамериканского континента.

Он вошел вразвалочку, быстро оглядывая стены. Просунув голову на кухню, чего-то понюхал, подошел к столу, сбросил со стула котенка и сел.

– Уехала Валентина? – спросил Юрка. – Та-ак! Значит, ясно: оставила она тебе денег, и ты хочешь со мной расплатиться. Честность люблю. За тобой рубль двадцать – брал на кино – и семь гривен за эскимо; итого рубль девяносто, для ровного счета – два.

– Юрка, – возразил я, – никакого эскимо я не ел. Это вы с теми размалеванными девчонками ели, а я прямо пошел в темноте и сел на место.

– Ну вот! – поморщился Юрка. – Я купил на всех шесть штук. Я сидел с краю. Одно взял себе, остальные пять вам передал. Очень хорошо помню: как раз Фредди Крюгер вспарывал своей пятерней очередную школьницу, все орут, гогочут, а я сую вам мороженое. Да ты, поди, может, увлекся – не заметил, как и проскочило?

– Нет, Юрка, я не увлекся, и ничего никуда не проскакивало. Я тебе семь гривен отдам. Но, наверное, или ты врешь, или его в темноте кто-нибудь от меня зажулил!

– Конечно, отдай! – похвалил Юрка. – Вы ели, а я за вас страдать должен?! Да ты помнишь, как Фредди Крюгер вспарывал деваху?

– Помню.

– А помнишь, как только он пятерню в тело засунул, улыбнулся широко и радостно, так что всех аж мурашки пробрали?

– И это помню.

– Ну, вот видишь! Сам все помнишь, а говоришь: не ел. Нехорошо, брат! Денег тебе Валентина много ли оставила? Небось пожадничала?

– Зачем «пожадничала»! Полтораста рублей оставила, – ответил я и, тотчас же спохватившись, объяснил: – Это на целый месяц оставила. Ты думал – на неделю? А тут еще на керосин, за белье прачке, за Интернет.

– Ну и дурак! – добродушно сказал Юрка. – Этакие деньги да чтобы проесть начисто!

Он удивленно посмотрел на меня и рассмеялся.

– А сколько же надо? – недоверчиво, но с любопытством спросил я, потому что меня и самого уже занимала мысль: «Нельзя ли из оставленных денег сколько-нибудь выгадать?»

– А сколько?.. Подай-ка мне калькулятор. Я тебе сейчас, как бухгалтер… точно насчитаю! Полкило хлеба на день – раз, это, значит, тридцать раз. Чай есть. Кило сахару на месяц – обопьешься. Вот крупа, картошка – пустяки дело! Ну тут масло, мясо. Молоко на два дня кружку. Итого пятьдесят семь рублей, копейки сбросим. Ну ладно, ладно! Не хмурься. Кладу тебе конфет, печенья. Значит, шестьдесят три, керосин – два… Прачке сколько? Десять? Вот они куда идут, денежки! Интернет, само собой. Девочек заказать не желаешь? Нет? А то я знаю где. Ну ладно, ладно. Итого… Итого – живи, как банкир, – семьдесят пять целковых!.. А остальные? Ты, друг, купил бы ударную установку у Витьки Чеснокова. А то что это такое: барабанщик хард-роковой группы, а собственной установки не имеешь. На школьной, как попрошайка, выстукиваешь. Пусти-и-ите, пожалуйста, Христа ради… Тьфу ты! – сплюнул он прямо на пол. – Ни мастерства, ни драйва. А это японская «Ямаха» – сила! Хоть с утра до ночи барабань, знаешь каким профи станешь! Джон Бонэм от зависти руки на себя наложит. Витька и возьмет недорого. Хочешь, пойдем сейчас и посмотрим?

– Нет, Юрка! – испугался я. – Я лучше не сейчас, а потом… Я еще подумаю.

И сразу же вспомнился мне отец-Прометей из моих снов с его пожеланием осваивать Ритм, причем единственно правильный. Я даже имел неосторожность проболтаться про Прометея Юрке.

– Прометей… – не то задумчиво, не то испуганно повторил он, изменившись отчего-то в лице. – Бывают же такие глюки… Ну подумай! – торопливо согласился Юрка. – На то и голова, чтобы думать. Два-то рубля давай… Эх, брат, у тебя все пятерками, а у меня нет сдачи… Ну, потерплю, ладно! А после обеда я забегу снова. Разменяешь и отдашь.

Мне вовсе не хотелось, чтобы Юрка забегал ко мне снова, и я предложил ему спуститься вниз до магазина вместе. Но Юрка ловко поправил свою украшенную черепушками бандану и нетерпеливо замотал головой:

– И не проси. Некогда! Сижу, долблю. Бафомет, Валаам, Самаэль… Некрономикон – не трамвай. Чуть не дотянул – и пошел в разнос, чуть перетянул – еще что-нибудь похуже. То ли ваше дело – христиане, блин!

Он презрительно скривил губы, небрежно приложил руку к виску и ушел.

Через минуту в окно я видел, как толстый и седой дворник наш, дядя Николай, со всех ног мчится за Юркой, безуспешно пытаясь огреть его длинной метлой по шее.


…Напившись чаю, я принялся составлять план дальнейшей своей жизни. Я решил перерыть Интернет и скачать все доступные в Сети видеоуроки барабанного мастерства. Кроме того, у меня были хвосты по географии и по математике.

Прибирая комнаты, я неожиданно обнаружил, что правый верхний ящик письменного стола заперт. Это меня удивило, так как я думал, что ключи от этого стола были давным-давно потеряны. Да и запирать-то там было нечего.

Лежали там цветные лоскутья, пара наушников, наконечник от велосипедного насоса, костяной вязальный крючок, неполная колода эротических карт, в которые мы рубались с Валентиной, и клубок шерстяных ниток.

Я потрогал ящик: не зацепился ли изнутри? Нет, не зацепился.

Я выдвинул соседний ящик и удивился еще более. Здесь лежали залоговая квитанция и облигации займа, десяток билетов «Русского лото», полфлакона духов, сломанная брошка и хрупкая шкатулочка из кости, где у Валентины хранились разные забавные безделушки: от презервативов до вибраторов.

И все это заперто от меня не было.

От чрезмерного любопытства и бесплодных догадок у меня испортилось настроение.

Я вышел во двор. Но большинство знакомых ребят уже разъехалось по дачам. Вздымая белую пыль, каменщики проламывали подвальную стену. Все кругом было изрыто ямами, завалено кирпичом, досками и бревнами. К тому же с окон и балконов жильцы вывесили зимнюю одежду, и повсюду тошнотворно пахло нафталином и прибалтийскими дезодорантами. Обед готовить мне было лень. Я купил в магазине булку с изюмом, упаковку йогурта, кусок колбасы, кружку молока, селедку и сто граммов мороженого. Пришел, съел и затосковал еще больше. И стало мне обидно, что не взяла меня с собой в Турцию Валентина. Был бы отец – он взял бы! Помню, как посадит он меня, бывало, за весла и плывем мы с ним вечером по реке. – Папа! – попросил как-то я. – Спой еще какую-нибудь рок-н-ролльную песню. – Хорошо, – сказал он. – Положи весла. Он зачерпнул пригоршней воды, выпил, вытер руки о колени и запел:

Strangers in the night

Exchanging glances

Wondering in the night

What were the chances

We’d be sharing love

Before the night was through

Something in your eyes

Was so inviting

Something in your smile

Was so exciting

Something in my heart

Told me I must have you

– Папа! – сказал я, когда последний отзвук его голоса тихо замер над прекрасной рекой Истрой. – Это хорошая песня, но ведь это же не рок-н-ролльная.

Он нахмурился:

– Как не рок-н-ролльная? Ну вот: ночь, двое одиноких людей бредут впотьмах. Жизнь кажется прожитой зря, на сердце – печаль, смысл утерян. И вдруг – подобная молнии встреча двух пар глаз! Все в ней – и надежда, и радость обновления, и вера в новую счастливую жизнь. Как не рок-н-ролльная? Очень даже рок-н-ролльная! О чем же еще, как не об этом, поется в рок-песнях?

«Отец был хороший, – подумал я. – Он носил высокие сапоги, серую рубашку, он сам колол дрова, ел за обедом гречневую кашу и даже зимой распахивал окно, когда мимо нашего дома с песнями проходила Красная армия».

Но как же, однако, все случилось? Вот соседи говорят, что «довела любовь», а хмельной водопроводчик Микешкин – тот, что всегда дарит ребятишкам подсолнухи и «Сникерсы», – однажды остановился у нашего окошка, возле которого сидела Валентина, растянул гармошку и на весь двор заорал с кавказским акцентом песню о том, как одни черные глаза «изгубили» одного хорошего молодца.

Быстро вскочила тогда Валентина. Гневно плюнула, отошла от окна, меня отдернула прочь и, скривя губы, пробормотала:

– Тоже… певец! Пьянчужка. Я вот пожалуюсь на него управдому.

Однако жаловаться управдому на Микешкина было бесполезно. Во-первых, жаловались на него уже сто раз. Во-вторых, пьяный он никого не задевал, а только вопил песни. А в-третьих, в нашем доме жильцы часто без разбора валили и в раковины, и в уборные всякий мусор, из-за чего было много скандалов. А Микешкин всегда безропотно ходил, чинил и чистил, в то время как всякий другой водопроводчик давно бы на его месте плюнул.

«Любовь! – думал я. – Но ведь любви и кругом нашего дома немало. Вот напротив, возле шахты метро, тусуются блатари, и у них, может быть, тоже есть какая-нибудь красивая. А вон в общежитии живут хачики, и у них, наверное, есть тоже. Однако же от любви ихней винтовки не ржавеют, самолеты с неба не падают, а все идет своим чередом, как надо».

Оттого ли, что я долго лежал и думал, оттого ли, что я объелся колбасы и селедки, у меня заболела голова и пересохли губы. И на этот раз я уже сам обрадовался, когда звякнул звонок и ко мне ввалился Юрка.

В одну минуту мы вылетели на улицу. Дальше все пошло колесом. В этот же день я купил у монтера Витьки Чеснокова за семьдесят пять рублей оказавшуюся изрядно поношенной ударную установку «Ямаха». И в этот же день к вечеру на Пушкинской площади Юрка подвел меня к трем задумчивым молодцам-готам, которые терпеливо рассматривали рекламную витрину кино.

– Знакомься, – сказал Юрка, подталкивая меня к мальчишкам. – Это Женя, Петя и Володя, из восемнадцатой школы. Огонь-ребята, и все, как на подбор, сатанисты.

«Огонь-ребята» и сатанисты – Женя, Петя и Володя, – как по команде повернулись в мою сторону, внимательно оглядели меня, и, кажется, я им чем-то не понравился.

– Он парень хороший, – отрекомендовал меня Юрка. – Мы с ним заодно, как братья. Отец в тюрьме, а мачеха – в Турции.

«Огонь-ребята» молча поклонились мне, а я чуть покраснел: «Мог бы, дурак, про отца помолчать, хорош гусь, скажут товарищи». Впрочем, сидящий в тюрьме отец, как стало понятно, уважение вызывал и у сатанистов. По крайней мере, новые товарищи ничего обидного мне на это не сказали, и, посовещавшись, мы все впятером пошли в кино. На «Экзорциста», которого я и так неоднократно видел.

Вернувшись домой, я узнал от дворника дяди Николая, что опять заходил гитарист Павел Барышев и крепко-накрепко наказывал, чтобы я завтра же зашел в нашу полуподвальную каморку при школе, где мы репетировали, так как у него ко мне есть дело.


На следующий день в каморку я все же заскочил. Вместе с Барышевым встретил меня там незнакомый парень, отрекомендованный Павлом как новый наш бас-гитарист. Звали его Матвеем. Прежний, прыщавый и косоглазый, но веселый и общительный Егор Назаревич из коллектива свалил.

Причину его ухода я знал и без объяснений Барышева. Он лишь подтвердил витавшее в воздухе предположение: творческие разногласия. Хард-рок Егор по большому счету не любил, предпочитал новую волну или припопсованный панк и, едва получив предложение от сотрудничавшего с Москонцертом инструментального коллектива, который выступал аккомпаниатором для многочисленных московских звездочек, тут же предложение это принял. По слухам, коллектив собирался обслуживать гастрольное турне по сельским клубам Московской области шестнадцатилетней восходящей звезды «интеллектуального попа» Маруси Синицыной.

Слышал я пару раз эту Марусю. Ничего, шарм есть, но это, пожалуй, все. Рассчитывать со своим убогим репертуаром, ориентированным на недалеких сельских подростков, ей было по большому счету не на что.

В душе, однако, вспыхнула секундная зависть. Все же это была профессиональная работа, за которую платили деньги. Не то что у нас, претенциозная любительщина.

Мысли эти я тут же отогнал, потому что не хотел обижать ими Барышева, которого искренне уважал, а вслух сказал так:

– Эх, ну и гадиной же оказался этот Назаревич! А еще металлистом прикидывался.

Матвей лишь улыбнулся на мои слова, видимо, что-то про себя подумав. Может быть, и то, что и сам он сменил немало групп и далеко не все исполняли они хард-рок, а потому наверняка какие-то горячие головы в других коллективах в сердцах называли его предателем и гадиной.

Павел же лишь едва заметно пожал плечами – мол, скатертью дорога, никого не держим. Заговорил он совсем о другом.

– Слышал, через пару дней в Парке культуры – Фестиваль пролетарского рока?

– Да ты что! – обрадовался я. – Кто выступает?

– Хедлайнерами идут «Назарет» и польский «Бегемот». Сильная команда. Блэк-металл, очень яростный, до костей пробирает. Ну и наши будут: «Ария», «Черный кофе», «Облачный край».

– Непременно пойду! – заверил я всех.

И тут же не преминул похвастаться покупкой ударной установки. Парни покупку одобрили.

– Ну что же, – похлопал меня по спине Барышев, – теперь за барабанщика можно не волноваться.

Вскоре мы прямо так, в усеченном составе – отсутствовал ритм-гитарист Володя Суханычев – приступили к репетиции. Программа, с которой «Серебряный четверг» готовился выступить на ближайших школьных танцах, коим произойти предстояло в первых числах сентября, сразу же после начала нового учебного года, состояла из классических хитов англо-американских групп и нескольких песен на русском самого Барышева. Из-за них он особенно нервничал, так как сомневался в своих композиторских талантах.

После первой же песни Матвей, оказавшийся чудо каким сильным басистом, сделал мне несколько замечаний. Точнее сказать, советов, так как были они высказаны дружелюбно и вежливо.

– Подожди, подожди громыхать, громобой ты наш! – осадил он меня с улыбкой. – Много шума производишь, а толку мало. Ритм не рождается. А Ритм, брат, – я понял, что и он относится к этому понятию с огромным уважением, достойным большой заглавной буквы, – он этого не любит. Ритм – это когда внятно и с чувством. Когда пронизывают тебя насквозь, словно шампуром, и никуда подеваться невозможно, оттого что все в этом Ритме четко и естественно. Оттого, что цепляет он тебя помимо воли. Хорошим Ритмом, Серега, можно и демонов с того света вызывать. Попробуй-ка чуть наискосок сыграть.

– Наискосок? – удивился я. – Это как?

– Наискосок – это значит четко и точно, но в то же время не вполне буквально следуя риффам. Значит, импровизируя. Вот словно течет река, а ты ее вброд переходишь. И идешь не поперек, а чуть по диагонали, потому что так длиннее и кайфа больше. Потому что вода озорно и приятно ноги холодком обжигает, на другом берегу тебя девчонка ждет, а в душе сила ощущается, радость и предвкушение восторга. Дай-ка я тебе покажу.

Он уселся за барабаны и прямо так, «насухо», без всякой инструментальной подкладки выдал изумительнейший ритм. Нет, нет – Ритм! Внутри, там, где треклятые попы отвели место под несуществующую душу, что-то у меня задрожало, задвигалось и стало горячо. Там-та-дата-там, – мне показалось, я чуть-чуть уловил этот принцип «наискосок».

Я попробовал. Сначала не шло, не получалось наискосок, но где-то на третьей песне – а была это юфовская заводная и дерзкая Can You Roll Her, – наискосок получилось. Вот именно так, как Матвей говорил: и с кайфом, и с девчонкой на другом берегу, и с предвкушением восторга.

– Хороший парень, – кивнул Матвей Барышеву, который, сказать по правде, еще сомневался во мне. – Толк будет. Покорится ему Ритм.

Воодушевленный похвалой, я и дома принялся закреплять успех, приоткрывая дверцу в окутанную призрачной дымкой страну Величественного Ритма. Старенькая «Ямаха» терпела все издевательства над собой. Я почувствовал, что она становится моей верной подругой. А отец-Прометей – я так и видел это – терзаемый стервятниками, все же улыбался мне, сжимая могучие кулаки, и гадкие птицы, чувствуя его непоколебимость, испуганно и истерично голосили над одинокой черной скалой с прикованным к ней пленником, гордым и благородным человеком.

Закончилось все тем, что в первом часу ночи ошалевшие от грохота соседи принялись стучать и в стены, и в пол, и в потолок, и этот отнюдь не выдающийся ритм принудил меня таки к прекращению домашней репетиции. Спать я ложился удовлетворенным: Ритм открывал мне свои тайны.


Но тут беда пришла.

Как там на калькуляторе прикидывал хитрый гот Юрка: кило да полкило – это его дело, но деньги, которых и так осталось мало, таяли с быстротой совсем непонятной.

С утра начинал я экономить. Пил жидкий чай, съедал только одну булочку и жадничал на каждом куске сахару. Но зато к обеду, подгоняемый голодом, накупал я наспех совсем не то, что было надо. Спешил, торопился, проливал, портил. Потом от страха, что много истратил, ел без аппетита и наконец, злой, полуголодный, махнув на все рукой, мчался покупать мороженое. А потом в тоске слонялся без дела, ожидая наступления вечера, чтобы умчаться на метро в Сокольники.

Странная образовалась вокруг меня компания. Как мы веселились? Мы не играли в компьютерные игры, не бегали за девчонками, не танцевали на дискотеках. Мы переходили от толпы к толпе, задирая прохожих, чуть толкая, чуть подсмеиваясь. И всегда у меня было ощущение: то ли мы за кем-то следим, то ли мы что-то непонятное ищем.

Вот «огонь-ребята» улыбнулись, переглянулись. На другой стороне улицы им так же загадочно улыбнулся черноволосый парняга с кавказским носом и выразительными черными глазами. Молчок, кивок, разошлись, а вот и опять сошлись. Едва заметные движения руками – таинственный обмен произошел. Кавказец, словно не было никаких переглядок и движений руками, с безразличным видом отходил в сторону. Был во всех их поступках и движениях непонятный ритм и смысл, до которого я поначалу не доискивался. А доискаться, как вскоре стало ясно, было совсем и не трудно.

Иногда к нам подходили взрослые. Одного, высокого, с крючковатым облупленным носом, я запомнил. Отойдя в сторонку, Юрка отвечал ему что-то коротко и быстро, и мял в руках свою бандану с черепушками. Возвратясь к нашей компании, он вытер платком взмокший лоб, из чего я заключил, что этого носатого даже сам Юрка побаивался.

Я спросил у Юрки:

– Кто это?

– Это член ордена Сатаны, – объяснил мне Юрка. – Он двоюродный брат Алистера Кроули и женат на дочери начальника тюрьмы, которая мне приходится теткой. Во время огненного ритуала он потерял голос, но сатанисты выхлопотали ему пенсию, чтобы он приходил сюда пить нарзан и успокаивать свои нервы. Голос постепенно восстановился.

Я посмотрел на Юрку: не смеется ли? Но он смотрел мне в глаза прямо, почти строго и совсем не смеялся.

В тот же вечер, попозже, меня угостили косячком. Стало весело. Я смеялся, и все кругом смеялись тоже. Подсел носатый человек и стал со мной разговаривать. Он расспрашивал меня про мою жизнь, про отца, про Валентину.

Что молол я ему – не помню. В памяти запечатлелись лишь его удивленные глаза и голос, с недоумением переспрашивающий: «Прометей? Точно Прометей?» И как я попал домой – не помню тоже.

Очнулся я уже у себя в кровати. Была ночь. Свет от огромного фонаря, что стоял у нас во дворе, против метростроевской шахты, бил мне прямо в глаза. Пошатываясь, я встал, подошел к крану, напился, задернул штору, лег, посадил к себе под одеяло котенка и закрыл глаза.

И опять, как когда-то раньше, непонятная тревога впорхнула в комнату, легко зашуршала крыльями, осторожно присела у моего изголовья и, в тон маятнику от часов, стала меня баюкать:

Hush, hush

Thought I heard her calling my name now.

Hush, hush

She took my heart but I love her just the same now.

А котенок урчал на моей груди: мур… мур, иногда замолкая и, должно быть, прислушиваясь к тому, как что-то скребется у меня на сердце.


…Денег у меня оставалось всего двадцать рублей. Я проклинал себя за свою лень, за нерадивость, за глупость – за все. Как я буду жить – этого я не знал. Но с сегодняшнего же дня я решил жить по-иному.

С утра взялся я за уборку квартиры. Мыл посуду, выносил мусор, вычистил и вздумал было прогладить свою рубаху, но сжег воротник, начадил и, откашливаясь и чертыхаясь, сунул утюг в печку.

Днем за работой я крепился. Садился за барабаны, отчаянно стучал, находя и тут же теряя проблески заветного Ритма. Но вечером меня снова потянуло в Сокольники. Я ходил по пустым комнатам и пел песни. Ложился, вставал, пробовал снова барабанить и в страхе чувствовал, что дома мне сегодня все равно не усидеть. Наконец я сдался. «Ладно, – подумал я, – но это будет уже в последний раз».

Точно кто-то за мной гнался, выскочил я из дому и добежал до метро. Поезда только что прошли в обе стороны, и на платформах никого не было.

Из темных тоннелей дул прохладный ветерок. Далеко под землей тихо что-то гудело и постукивало. Красный глаз светофора глядел на меня не мигая, тревожно.

И опять я заколебался.

Hush, hush

Thought I heard her calling my name now.

Hush, hush

She took my heart but I love her just the same now.

Вдруг пустынные платформы ожили, зашумели. Внезапно возникли люди. Они шли, торопились. Их было много, но становилось все больше – целые толпы, сотни… Отражаясь на блестящих мраморных стенах, замелькали их быстрые тени, а под высокими светлыми куполами зашумело, загремело разноголосое эхо.

И тут я вспомнил, что этот народ едет веселиться в Парк культуры, где сегодня открывается блестящий Фестиваль пролетарского рока. Тогда я обернулся, перебежал на другую платформу и вскочил в поезд, который шел в противоположную от Сокольников сторону.


Я подошел к кассе. Оказывается, без антиамериканских значков в парк никого не впускали. Сзади напирала очередь, и раздумывать было некогда. Я заплатил два рубля за значок с надписью «Янки, руки прочь от Восточной Самоа!», два – за вход и, пройдя через контроль, смешался с веселой толпой.

Бродил я долго, но счастья мне не было. Музыка играла все громче и громче. Звучала «Владимирская Русь» «Черного кофе». Было еще светло, и с берега пускали разноцветные дымовые ракеты. Толпа молодежи у сцены дергала «козу».

Пахло водой, смолой, порохом и цветами. Какие-то металлисты, панки, байкеры, готы, стиляги и благочинные комсомольцы со смехом проносились мимо, не задевая меня и со мной не заговаривая.

– А сейчас, – громогласно разнеслось по парку, – перед нами выступит забойная пролетарская команда из пока что буржуазной Польши. Приветствуйте: «Бегемот»!

Молодежь взревела от восторга. Поляки сразу же вдарили сумасшедшим по скорости ритмом, от которого закружилась голова и захотелось бесноваться.

– Вот где настоящий Ритм, – подумал я печально. – Мне такой не исполнить.

Я стоял под деревом, одинокий, угрюмый, и уже сожалел о том, что затесался в это веселую, шумливую толпу.

Вдруг – вся в черном и в золотых звездах – вылетела из-за сиреневого куста девчонка. Не заметив меня, она быстро наклонилась, поправляя резинку высокого чулка; полумаска соскользнула ей на губы. И сердце мое сжалось, потому что это была Нина Половцева.

Она обрадовалась, схватила меня за руки и заговорила:

– Ах, какое, Сереженька, горе! Ты знаешь, я потерялась. Где-то тут сестра Зинаида, подруги, мальчишки… Я подошла к киоску выпить воды. Вдруг – трах! бабах! – труба… пальба… Бегут какие-то люберы – все в стороны, все смешалось; я туда, я сюда, а наших нет и нет… Ты почему один? Ты тоже потерялся?

– Нет, я не потерялся, – мне никого не надо. Но ты не бойся, мы обыщем весь парк, и мы их найдем. Постой, – помолчав немного, попросил я, – не надевай маску. Дай-ка я на тебя посмотрю, ведь мы с тобой давно уже не виделись.

Было, очевидно, в моем лице что-то такое, от чего Нина разом притихла и смутилась. Прекрасны были ее виноватые глаза, которые глядели на меня прямо и открыто.

Я обнял ее за талию и приблизил к себе. Она не отстранилась. Я ткнулся губами в ее алый, оказавшийся таким вкусным и ласковым рот. Мы поцеловались. Я был благодарен Нине за то, что она оказалась столь внимательной, понимающей и не отвергла меня. Этот поцелуй разукрасил небо разноцветными пятнами и превратил окружающую действительность в сказку.

Я крепко пожал ее руку, рассмеялся и потащил ее за собой. Мы обшарили почти весь сад. Мы взбирались на цветущие холмы, спускались в зеленые овраги, бродили меж густых деревьев и натыкались на старинные замки. Не раз встречались на нашем пути веселые пастухи, отважные охотники и мрачные разбойники. Не раз попадались нам навстречу добрые звери и злобные страшилы и чудовища.

Маленький черный дракон, широко оскалив зубастую пасть, со свистом запустил мне еловой шишкой в спину. Но, погрозив кулаком, я громко пообещал набить ему морду, и с противным шипением он скрылся в кустах, должно быть, выжидать появления другой, более трусливой жертвы.

Но мы не нашли тех, кого искали, вероятно потому, что волшебный дух, который вселился в меня в этот вечер, нарочно водил нас как раз не туда, куда было надо. И я об этом догадывался и тихонько над этим смеялся.

Наконец мы устали, присели отдохнуть, и тут опечаленная Нина созналась, что она хочет есть, пить, а все деньги остались у старшей сестры Зинаиды. Я счастливо улыбнулся и, позабыв все на свете, выхватил из кармана бумажник.

– Деньги! А это что – не деньги?

Мы ужинали, я покупал кофе, конфеты, печенье, мороженое.

За маленьким столиком под кустом акации мы шутили, смеялись, снова целовались и даже осторожно вспоминали старину: когда мы были так крепко дружны, писали друг другу письма и бегали однажды тайком в кино.

– Сережа, – с тревогой заметила Нина, – ты, я вижу, что-то очень много тратишь.

– Пустое, Нина! Я рад. Постой-ка, я куплю вот это…

Отражая бесчисленные огни, сверкая и вздрагивая, подплыла к нашему столику огромная связка разноцветных шаров. Я выбрал Нине голубой, себе – красный, и мы вышли на площадку перед сценой. Да и все повскакали, ожидая выступления главных звезд фестиваля, всенародно любимой, отмеченной наградами советского правительства, в числе которых были орден Ленина и орден Дружбы народов, шотландской группы «Назарет».

Крепко держась за руки, мы стояли в толпе. Легкие упругие шары болтались и хлопали над головами. На сцену, приветствуемые одобрительным гулом, вывалились шотландцы. Зазвучала музыка, и Дэн Маккаферти запел безумно любимую мной You’re The Violin, которая как нельзя кстати подходила к моменту нашего с Ниной взаимного обожания.

Вдруг свет погас, померкли луна и звезды, потому что перед сценой ударил залп, и тысяча стремительных ракет умчалась и затанцевала в небе. Пиротехника буйствовала!

– Когда я буду большая, – задумчиво сказала Нина, – я тоже что-нибудь такое сделаю.

– Какое?

– Не знаю! Может быть, куда-нибудь полечу. Стану порноактрисой или разукрашу себя с головы до ног татуировками. Или, может быть, будет война, и я пойду в снайперы. Смотри, Сережа, огонь! Ты любишь огонь? Тогда ты будешь командиром батареи. Ого, берегитесь!.. Смотри, Сережа! Огонь… огонь… и еще огонь!

«Словно на Землю вернулся Прометей и раздал живительный Огонь людям», – подумал я.

– Что ты бормочешь, глупая! – засмеялся. – Ну хорошо, я буду командиром батареи, а потом я буду тяжело ранен…

– Но ты же выздоровеешь, – уверенно подсказала Нина.

– Да, я выздоровею, а потом вместе с Прометеем мы…

– С Прометеем? – Нина улыбнулась.

Я смутился. Черт, вот всегда так! Что на уме, то и на языке.

– Посмотри, – поспешно взглянул я вверх, – наши шары над головой запутались.

Я вынул нож, обрезал концы бечевок и взял оба шара в руки.

– Гляди, Нина: голубой шар – это ты, красный – это я. Раз, два… полетели!..

Шары вздрогнули и рванулись к огненному небу. Толпа в едином порыве раскачивалась в такт музыке и подпевала словам назаретовской Hair Of The Dog.

– Не жалей, – сказал я, – им там хорошо будет. Смотри, Нина, ты летишь, а я тебя догоняю. Вот догнал!

– Но ты сейчас зацепишься за антенну! Правее лети, глупый, правее! Сережа! Почему это я лечу прямо, а ты все крутишься да крутишься?

– Ничего не кручусь. Это ты сама вертишься и все куда-то от меня вбок да вбок. Вот погоди, нарвешься на ракету и сгоришь. Ага, испугалась?!

Небо еще раз ослепительно вспыхнуло, и нам хорошо было видно, как два наших шарика дружно мчались в заоблачную высь…

Ракеты погасли. Стало темно. Потом зажглись огни сотен зажигалок, и при их свете мы увидали совсем неподалеку от нас сестру Нины Зинаиду и всю их компанию.

Пора было расставаться.

– Нина, – спросил я медленно и обдумывая каждое слово, – можно я изредка буду тебе звонить?

– Звони! – сказала она. – Доставай сотовый, я продиктую тебе мой номер. У меня теперь новый, недавно симку сменила.

Я набрал цифры и сохранил их в памяти телефона.

– Нина, – спросил я, – а может быть, у тебя уже кто-то есть? Может, нам даже не стоит начинать?

– Вообще-то есть, – тихо ответила Нина, не глядя на меня. – Но ты все равно звони, мало ли как там сложится.

Вот она попрощалась, побежала к сестре и какому-то расфуфыренному франту в строгом костюме явно из юных комсомольских лидеров, и, по-видимому, между ними сейчас же вспыхнул спор: кто от кого потерялся. Потом, обнявшись с ним, они пошли по аллее к выходу. Сверкнули еще раз золотые звездочки на ее черном платье, и она исчезла.

…Ей тогда было тринадцать – четырнадцатый, и она училась в шестом классе двадцать четвертой школы.

Ее отец, Платон Половцев, инженер, был старым другом моего отца, гитаристом в его армейском ансамбле.

Когда отца арестовали, он сначала не хотел этому верить. Звонил нам по телефону и обнадеживал, что все это, наверное, ошибка.

Когда же выяснилось, что никакой ошибки нет, он помрачнел, снял, говорят, со своего стола фотографию, где, опираясь на гитарные грифы, стояли они с отцом возле развалин какого-то польского замка, и что-то перестал к нам звонить и ходить с Ниной в гости. Да, он не любил Валентину. И он осуждал отца. Я не сержусь на него. Он прямой, высокий, с потертым орденом на полувоенном френче.

Слава его скромна и высока.

Он дорожил своим честным именем, которое пронес через нужду, войны, революцию…

И на что ему была нужна дружба с ворами!

Во дворе мне сказали, что прачка приходила два раза. Белье оставила у дворника, дяди Николая, а за деньгами (пятнадцать рублей) придет завтра после обеда.

Я хотел поставить чайник – воды в кране не было. Хлеба тоже, денег тоже. Но мне на все наплевать было в этот вечер. Не будет мне в жизни счастья, думал я. Нина достанется другому, отец-Прометей не вернется. Надеяться не на что. Я бухнулся в постель и, не раздеваясь, заснул крепко.

Утром как будто кто-то подошел и сильно тряхнул мою кровать. Я вскочил – никого не было. Это будила меня моя беда. Нужно было где-то доставать денег. Но где? Что я, рабочий, служащий или хотя бы дворник, как дядя Николай, который, глядишь, тому дров наколол, тому ведро вынес, тому ковер вытряхнул?..

Однако, зажмурив глаза, я упорно твердил только одно: «Достать, достать… все равно достать!»

Но где?

И сразу же подумалось: «А что же такое, если не деньги, лежит в запертом ящике письменного стола?»

Конечно, догадливая Валентина не все взяла с собой в Турцию, а наверное, часть оставила дома, для того чтобы осталось на первые расходы по возвращении. Тогда будет все хорошо. Тогда я подберу ключ, возьму тридцатку, не больше, отдам деньги прачке, а на остаток буду жить скромно и тихо, дожидаясь того времени, когда вернется мачеха.

Ну до чего же все просто и замечательно!

Но так как, конечно, ничего замечательного в том, чтобы лезть за деньгами в чужой ящик, не было, то остатки совести, которые слабо барахтались где-то в моем сердце, подняли тихий шум и вой. Я же грозно прикрикнул на них и опрометью бросился к дворнику, дяде Николаю, доставать напильник.

– Зачем тебе напильник? – недоверчиво спросил дворник. – Все хулиганство! Вечор тоже мальчишка из шестнадцатой квартиры попросил отвертку, а сам, чертяка, чужой ящик для писем развинтил, котенка туда сунул, да и заделал обратно. Жиличка пошла газеты вынимать, а котенок орет, мяучит. Газету исцарапал, нагадил да полтелеграммы изодрал от страха. Насилу разобрали. Не то в телеграмме «развожусь», не то «не развожусь», не то «разводиться не хочу, но другую завел».

– Мне, дядя Николай, такими глупостями заниматься некогда, – сказал я. – У меня айпод сломался. Ну вот… там подточить надо.

– То-то, глупостями не заниматься! Что это к нам во двор этот прощелыга Юрка зачастил? Ты, парень, смотри! Тут хорошего дела не будет. Возьми напильник в ящике. Да белье захвати. Вон за шкафом узел. Прачка в обед за деньгами прийти обещалась. Отец-то ничего не пишет?

– Пишет! – схватив напильник и взваливая на плечи узел, ответил я. – Он, дядя Николай, все что-то там взрывает… грохает… со стервятниками борется… Я, дядя Николай, расскажу потом, а сейчас некогда.

Отовсюду, где только мог, я собрал старые ключи и, отложив два, взялся за дело.

Работал я долго и упрямо. Испортил один ключ, принялся за второй. Изредка только отрывался, чтобы напиться из-под крана. Пот выступал на лбу, пальцы были исцарапаны, измазаны опилками и ржавчиной. Я прикладывал глаз к замочной скважине, ползал на коленях, освещал ее огнем спички, смазывал замок из масленки от швейной машины, но он упирался, как заколдованный. И вдруг – крак! И я почувствовал, как ключ туго, со скрежетом, но все же поворачивается.

Я остановился перевести дух. Отодвинул табуретку, собрал и выбросил в ведро мусор, опилки, сполоснул грязные, замасленные руки и только тогда вернулся к ящику.

Дзинь! Готово! Выдернул ящик, приподнял газетную бумагу и увидел черный, тускло поблескивающий от смазки боевой браунинг.

Я вынул его – он был холодный, будто только что с ледника. На левой половине его рубчатой рукоятки небольшой кусочек был выщерблен. Я вынул обойму; в ней было шесть патронов, седьмого недоставало.

Я положил браунинг на полотенце и стал перерывать ящик. Никаких денег там не было.

Злоба и отчаяние охватили меня разом. Полдня я старался, бился, потратил столько драгоценного времени – и нашел совсем не то, что мне было надо.

Я сунул браунинг на прежнее место, закрыл газетой и задвинул ящик.

Новое дело! В обратную сторону ключ не поворачивался, и замок не закрывался. Мало того! Вынуть ключ из скважины было теперь невозможно, и он торчал, бросаясь в глаза сразу же от дверей. Я вставил в ушко ключа напильник и стал, как рычагом, надавливать. Кажется, поддается! Крак – и ушко сломалось; теперь еще хуже! Из замочной скважины торчал острый безобразный обломок.

В бешенстве ударил я каблуком по ящику, лег на кровать и заплакал.

Вдруг знакомый протяжный вой донесся из глубины двора через форточку. Это уныло кричал старьевщик.

Я вскочил и распахнул окно. Во дворе, кроме маленьких ребятишек, никого не было. Молча поманил я рукой старьевщика, и, пока он отыскивал вход, пока поднимался, я озирался по сторонам, прикидывал, что бы это такое ему продать.

Вон старые брюки. Вон куртка – локоть порван. А если прибавить коньки? До зимы долго. Вон рубашка – все равно рукава мне коротки. Старая приставка «Нинтендо»! Наплевать… теперь не до игр. Я свалил все в одну кучу, вытер слезы и кинулся на звонок.

Вошел старьевщик. На груди его болтался бейдж с надписью «Покупаю секонд-хенд» и названием конторы, которую он представлял. Подобных контор в последнее время что-то много расплодилось. Цепкими руками он ловко перерыл всю кучу, равнодушно откинул коньки. Крючковатым пальцем для чего-то еще больше надорвал дыру на локте куртки, высморкался и сказал:

– Шесть рублей.

Как шесть рублей? За такую кучу всего шесть рублей, когда мне надо не меньше тридцати?

Я попробовал было торговаться. Но он стоял молча и только изредка лениво повторял:

– Шесть рублей. Цена хорошая.

Тогда я притащил старые валенки, кухонные полотенца, мешок из-под картошки, отцовские сандалии, наушники, облезлую заячью шапку и все пятнадцать виниловых пластинок Фрэнка Синатры, почему-то необычайно любимого отцом, а мне совершенно неинтересного. Опять так же быстро перебрал он вещи, проткнул пальцем в валенках дыру, отодвинул наушники и сказал:

– Пять рублей!

Как пять рублей? За такую кучу, которая теперь заняла весь угол, – шесть да пять, всего одиннадцать? Каждый из дисков Синатры стоил в магазине не меньше трешки!

– Одиннадцать рублей! – вскидывая сумку, сказал старьевщик. – Хочешь – отдавай, нет – пойду дальше.

– Постой! – с испугом, который не укрылся от его маленьких жестких глаз, сказал я. – Ты погоди, я сейчас еще…

Я пошел в соседнюю комнату. Старье больше не подвертывалось, и я раскрыл платяной шкаф. Продать ударную установку или стереосистему даже в такой сложный жизненный момент мне в голову не приходило. Другое дело – тряпье Валентины.

Сразу же на глаза мне попалась ее серо-коричневая меховая горжетка. Что это был за мех, я не знал. Но я уже несколько раз слышал, что она чем-то Валентине не нравится.

Я сдернул ее с крючка. Она была пушистая, легкая и под лучами солнца чуть серебрилась. Стараясь, насколько возможно, быть спокойным, я вынес горжетку и небрежно бросил ее перед старьевщиком на стол.

Стоп! Теперь уже я подметил, как блеснули его рысьи глазки и как жадно схватил он мех в руки!

Теперь цену он сказал не сразу. Он помял эту вещичку в руках, чуть растянул ее, поднес близко к глазам и понюхал.

– Семьдесят рублей, – тихо сказал он. – Больше не дам ни копейки.

«Ого! Семьдесят!» – испугался я, но так как отступать было уже поздно, то, собравшись с духом, я сказал:

– Как хочешь! Меньше чем за девяносто я не отдам.

– Молодой иунуш, – громко сказал тогда старьевщик, – я не спорю! Может быть, эта вещь и стоит девяносто рублей. Надо даже думать, что стоит. Но вещь эта не твоя, молодой иунуш, и как бы нам с тобой за нее не попало. Семьдесят рублей да одиннадцать – восемьдесят один. Получай деньги – и все дело.

– Как ты смеешь! – забормотал я. – Это мое. Это не твое дело. Это мне подарили.

– Я не спорю, – усмехнулся старьевщик. – Я не спорю. Сейчас все смешалось. Молодая девушка носит сапоги и шинель солдатский, молодой иунуш носит дамские туфли и меховой горжетка, – такой порядок, такой нравы. Но не похож ты, молодой иунуш, на того самого, который ходит в дамских туфлях и горжетке в аморальный нэпманский клуб. Бери скорей деньги – и конец делу.

Я взял деньги. Но конец делу не пришел. Дела мои печальные только еще начинались.


На другой день я наконец-то докачал все имеющиеся в Сети видеоуроки барабанного мастерства и принялся за просмотр. Среди старых закачек нашелся художественный фильм о молодом барабанщике. Он убежал от своей злой бабки-эксплуататорши и пристал к революционной колонии хиппи, которая одна сражалась против всего заскорузлого и старого мира.

Мальчика этого заподозрили в измене. Мол, бабка твоя капиталистка наемный труд использует и прибавочную стоимость варварскими методами плодит. С тяжелым сердцем он скрылся из колонии. Тогда лидер колонистов и рядовые хиппи окончательно уверились в том, что он – вражеский капиталистический лазутчик.

Но странные дела начали твориться вокруг поселения.

То однажды под покровом ночи, когда часовые не видали даже огоньков на концах своих косяков, вдруг затрубил сигнал тревоги, и оказывается, что враг, разнузданный полицейский десант, подползал уже совсем близко.

Тощий же и трусливый музыкант-неудачник Чарли со свастикой на лбу, тот самый, который оклеветал юношу, выполз после столкновения с полицией из канавы и сказал, что это сигналил он. Его представили к награде – четырем офигенным телкам.

Но это была ложь.

То в другой раз, когда колонии приходилось туго и все умирали от ломки в развалинах угрюмой фермы, затерянной в такой глухомани, что ее не мог найти даже на карте ни один смельчак доброволец, на остатках зубчатой кровли вдруг взвилась радиоантенна и эфир пронзил сигнал о помощи. Сигнал неистовствовал, метался по всему радиодиапазону и взывал к соседним колониям хиппи с просьбой о помощи.

Помощь – пакет отборного кокаина – пришла.

А проклятый музыкант Чарли, который еще с утра валялся в отключке в подвале, опять сказал, что это сделал он, и его снова наградили – уже восемью телками.

Ярость и негодование охватили меня при просмотре этого фильма, и слезы затуманили мне глаза.

«Это я… то есть это он, смелый хороший мальчик, который крепко любил всех на свете, опозоренный, одинокий, всеми покинутый, с опасностью для жизни подавал тревожные сигналы».

Мне нужно было с кем-нибудь поделиться своим настроением. Но никого возле меня не было, и только, зажмурившись, лежал и мурлыкал на подушке котенок.

– Это я – барабанщик-хиппи! Я тоже и одинокий, и заброшенный… Эй ты, ленивый дурак! Слышишь? – сказал я и толкнул котенка кулаком в теплый пушистый живот.

Оскорбленный котенок вскочил, изогнулся и, как мне показалось, злобно посмотрел на меня своими круглыми зелеными глазами.

– Мяу! – ответил он с сарказмом. – Ты прав, ты настоящий барабанщик-хиппи. Барабанщики-хиппи лазят по чужим ящикам и продают старьевщикам Валентинины горжетки. Барабанщики-хиппи бьют в круглый барабан, сначала – трим-тара-рам! потом – трум-тара-рам! Барабанщики-хиппи – слабые, но добрые. Они до краев наливают блюдечко теплым молоком и кидают в него шкурки от колбасы и куски мягкой булки. Правда, ты забываешь налить даже холодной воды и швыряешь на пол только сухие корки. А в остальном – о, да! – ты самый что ни на есть барабанщик-хиппи.

Он спрыгнул и, опасаясь мести, поспешил убраться под диван. И, вероятно, сидел там долго, насторожившись и прислушиваясь: не полез ли я после такой циничной отповеди за кочергой или за щеткой?

Но я давно уже крепко спал.

Утром, выбегая за хлебом, я увидел, что дверь с лестницы к нам в квартиру была приоткрыта. И я вспомнил, что, насмотревшись на ночь фильмов, это я сам забыл ее закрыть.

А так как голова моя все время была занята мыслью о предстоящем возвращении Валентины и о расплате за взломанный ящик, за продажу вещей, то этот пустяковый случай натолкнул меня на такой выход:

«А что, если (не по ночам, это страшно) днем уходить, оставив дверь незапертой? Тогда, вероятно, придут настоящие воры, кое-что украдут, и заодно на них можно будет свалить и все остальные беды».

За чаем я решил, что замысел мой совсем неплох. Но так как мне жалко было, чтобы воры забрали что-нибудь ценное, стереосистему, ноутбук или те же диски, то я вытер досуха ванну и перетащил всю аппаратуру туда, завалив все это бельем, одеждой, обувью, скатертью, занавесками, так что в квартире стало пусто, как во время уборки перед Первым мая. Утрамбовав все это крепко-накрепко, я покрыл ванну газетами, завалил старыми рогожами, оставшимися из-под мешков с известкой, набросал сверху всякого хлама: сломанные санки, палки от лыж, колесо от велосипеда. И так как ванная у нас была без окон, то я поставил стул на стол и отвинтил с потолка электрическую лампочку.

«Теперь, – злорадно подумал я, – пусть приходят!»

Правда, буквально через час мне понадобилось выйти в Интернет, и я, чертыхаясь, принялся выгребать из ванной все барахло наружу, чтобы изъять на свет божий ноутбук. Потом тем же макаром прятал его снова.


В течение трех дней я ни разу не запер квартиры на ключ. Но – странное дело – воры не приходили. И это было тем более непонятно, что у нас в доме с утра до вечера только и было слышно: щелк… щелк! Замок, звонок, опять замок.

Запирали дверь, отлучаясь даже на минуту к парадному, к газетным ящикам… В страхе, запыхавшись, возвращались с полпути, чтобы проверить, хорошо ли закрыто.

Кроме дверных, навешивали замки наружные. Крючки, цепочки…

А тут три дня стоит квартира незапертой и даже дверь чуть приоткрыта, а ни один вор не сует туда своего носа!

Нет! Неудачи валились на меня со всех сторон.

Я получил от Валентины эсэмэску с требованием ответить, все ли дома в порядке и принесла ли белье прачка.

И даю слово, что если бы Валентина спросила меня, нет ли у меня какой-нибудь беды, не скучаю ли, или хотя бы прислала простую сухую эсэмэску, а не такую, где смайлики, переливающийся всеми цветами радуги текст «на албанском», а в придачу к этому и высланная следом фотография, где она была изображена в бикини с вываливающимися из лифчика сиськами и ползущей по линии прибоя на четвереньках, то я честно написал бы ей всю правду.

Потому что хотя приходилась она мне не матерью и даже теперь не мачехой, но была она все же человек не злой, когда-то баловала меня и даже иногда покрывала мои озорные проделки, особенно когда я помалкивал и не говорил отцу, кто ей без него звонил по телефону и встречал ее у подъезда.

И я ответил ей коротко, что жив, здоров, белье прачка принесла и беспокоиться ей нечего. Я отправил сообщение и, насвистывая, притопывая (то есть семь, мол, бед – один ответ), поднимался к себе по лестнице.

Котенок, точно поджидая меня, сидел на лестничной площадке. Дверь, по обыкновению, была чуть приоткрыта. Но стоп! Легкий шум – как будто бы кто-то звякнул стаканом о блюдце, потом подвинул стул – донесся до моего слуха. Я быстро взлетел на пол-этажа выше.

Вор был в нашей квартире!..

Затаив дыхание, я насторожился. Прошла минута, другая, три, пять… Вор что-то не торопился. Я слышал его шаги, когда несколько раз он проходил по коридору близ двери. Слышал даже, как он высморкался и кашлянул.

– Тим-там! Тра-ля-ля! Трум! Трум! – долетело до меня из-за двери.

Было очень странно: вор напевал песню. Очевидно, это был бандит смелый, опасный. И я уже заколебался, не лучше ли будет спуститься и крикнуть дяде Николаю, который поливал сейчас из шланга двор. Но вот за дверьми, должно быть с кухни, раздался какой-то глухой шум, оформившийся затем в тихую, но визгливую мелодию. Долго силился я понять, что это такое. Наконец понял: саксофон. Это уже не лезло ни в какие ворота!

Вор, очевидно, собирался исполнить в нашей квартире композицию из репертуара Чарли Паркера.

Я спустился на площадку. Вдруг дверь широко распахнулась, и передо мной оказался низкорослый толстый человек в сером костюме и желтых ботинках.

– Друг мой, – спросил он, – ты из этой, пятнадцатой квартиры?

– Да, – пробормотал я, – из этой.

– Так заходи, сделай милость. Я тебя через окошко еще полчаса тому назад видел, а ты полез наверх и чего-то прячешься.

– Но я не думал, я не знал, зачем вы тут… играете?

– Понимаю! – воскликнул толстяк. – Ты, вероятно, думал, что я жулик, и терпеливо выжидал, как развернется ход событий. Так знай же, что я не вор и не разбойник, а родной брат Валентины, следовательно – твой дядя. А так как, насколько мне известно, Валентина вышла замуж и твоего отца бросила, то, следовательно, я твой бывший дядя. Это будет совершенно точно.

– Она уехала с мужем в Турцию, – ответил я, – и вернется не скоро.

– Боги великие! – огорчился дядя. – Дорогая сестра уехала, так и не дождавшись родного брата! Но она, я надеюсь, предупредила тебя о том, что я приеду?

– Нет, она не предупредила, – ответил я, виновато оглядывая ободранную мной и неприглядную нашу квартиру. – Когда она уезжала, она, должно быть, растерялась, потому что разбила блюдце и в кастрюльку с кофе насыпала соли.

– Узнаю, узнаю беспечное созданье! – укоризненно качнул головой толстяк. – Помню еще, как в далеком детстве она полила однажды кашу вместо масла керосином. Съела и страдала, крошка, ужасно. Но скажи, друг мой, почему это у вас в квартире как-то не того?.. Сарай – не сарай, а как бы апартаменты уездного мелитопольского комиссара после веселого налета махновцев?

– Это не после налета! – растерянно оправдывался я. – Это я сам все посодрал и попрятал в ванную, чтобы не пришли и не обокрали воры.

– Похвально! – одобрил дядя. – Но почему же, в таком случае, парадную дверь ты оставляешь открытой?

На мое счастье, у дяди мелодией «Мы красные кавалеристы…» зазвонил сотовый, он, отойдя в глубь квартиры, ответил, и неприятный этот разговор оборвался.


Бывший мой дядя оказался профессиональным саксофонистом, человеком веселым и энергичным. По его словам, он долго жил в Америке, много выступал чуть ли не во всех странах мира, в знаменитых клубах и на престижных концертных площадках, записывался на самых известных рекорд-лейблах, сотрудничал со всеми знаменитостями джаза, из которых особенно выделял Орнетта Коулмена. Его последователем и ни много ни мало родоначальником советского фри-джаза скромно считал он себя. В общем, дядя оказался знаменитостью.

Мое увлечение музыкой дядя в принципе одобрил, но хард-рок был ему не мил. Примитив, да и вообще чересчур громкая и агрессивная музыка. Дядя непременно пообещал приобщить меня к высокому искусству фриджаза.

За чаем он приказал мне разобрать мой склад в ванной, а также сходить к дворничихе, чтобы она перечистила посуду, вымыла пол и привела квартиру в порядок.

– Неприлично, – объяснил он. – Ко мне могут прийти люди, товарищи по музыкальным проектам, друзья детства, – и вдруг такое безобразие!

После этого он спросил, есть ли у меня деньги. Похвалил за бережливость, дал на расходы тридцатку и ушел до вечера побродить по Москве, которую, как он говорил, не видел уже лет пятьсот.

Я побежал к дворничихе и сказал ей насчет уборки.

– Дядечка приехал! – похвалился я. – Добрый! Теперь мне будет весело.

– И то лучше, – сказала дворничиха. – Виданное ли дело – оставлять квартиру на несмышленого ребенка! Дите – оно дите и есть. Сейчас умное, а отвернулся – смотришь, а оно еще совсем дурак.

– Это которые маленькие – дураки, – обиделся я. – А я уже не маленький.

– Э, милый! Бывает дурак маленький, бывает и большой. Моему Ваське шестнадцатый. Раньше в таку пору женили, а он достал железу, набил серой, пошел на рынок, хлопнул – да вот три недели в больнице отлежал. А с ним еще семеро азербайджанцев. Хорошо еще, только лицо ковырнуло, а глаза не вышибло. Да что я тебе говорю: ты, чай, про это дело лучше моего знаешь!

Я что-то промычал и быстро исчез, потому что в Васькином деле была и моей вины доля.

Ловко и охотно помогал я дворничихе убирать квартиру. К вечеру стало у нас чисто, прохладно, уютно. Я постлал на стол новую скатерть с бахромой, сбегал на угол, купил за рубль букет полевых цветов и поставил их в синюю вазу.

Потом умылся, надел чистую рубаху и, чтобы скоротать до прихода дяди время, сел набирать на ноутбуке письмо Валентине.

«Дарагая Валя! – писал я, как и она мне, в модном и вышедшем уже далеко за пределы Интернета падонческом стиле. – Приехал твой брат. Он очен веселый, хароший и мне сразу панравилса. Он расказал мне, как ты в децтве ничаяно полила кашу кирасином. Я не удивляюс, што ты ошиблас, но нипанятна, как это ты ийо съела? Или у тибя был насморк?..»

Письмо осталось неоконченным, потому что позвонили и я кинулся в прихожую. Вошел дядя и с ним еще кто-то. Дядя помогал этому человеку нести огромный футляр. В такой мог бы поместиться контрабас.

– Зажги свет! Где выключатель? – командовал дядя. – Сюда, старик, сюда! Не оступись… Здесь ящик… Дай-ка шляпу, я сам повешу… Сам, сам, для друга все сам. Прошу пожаловать! Повернись-ка к свету. Ах, годы!.. Ах, невозвратные годы!.. Но ты еще крепок. Да, да! Ты не качай головой… Ты еще пошумишь, дуб… Пошумишь! Знакомься, Сергей! Это друг моей молодости! Старый партизан-чапаевец. Политкаторжанин. Замечательный музыкант. Новатор. Революционер джаза. Видел бы ты, что он выделывает на своем контрабасе! Много в жизни пострадал. Но, как видишь, орел!.. Коршун!.. Экие глаза! Экие острые, проницательные глаза! Огонь! Фонари! Прожекторы…

Только теперь, на свету, я как следует разглядел дядиного знаменитого товарища. Если по правде сказать, то могучий дуб он мне не напоминал. Орла тоже. Это дядя в порыве добрых чувств перехватил, пожалуй, лишку.

У него была квадратная плешивая голова, на макушке лежал толстый, вероятно полученный в боях шрам. Лицо его было покорябано оспой, а опущенные кончики толстых губ делали лицо его унылым и даже плаксивым.

Он был одет в зеленую диагоналевую гимнастерку, на которой поблескивал орден Трудового Красного Знамени.

Дядя оглядел прибранную квартиру, похвалил за расторопность, и тут взор его упал на ноутбук, где красовалось мое неоконченное письмо к Валентине.

Он пододвинул ноутбук к себе и стал читать…

Даже издали видно мне было, как неподдельное возмущение отразилось на его покрасневшем лице. Сначала он что-то промычал, потом топнул ногой, закрыл вордовский файл и тут же удалил письмо в корзину. Из которой, излучая праведное негодование, удалил письмо окончательно.

– Позор! – тяжело дыша, сказал он, оборачиваясь к своему заслуженному другу. – Смотри на него, старик Яков!

И дядя резко ткнул пальцем в мою сторону, а я обмер.

– Смотри, Яков, на этого человека, пионера, будущего комсомольца – беспечного, нерадивого и легкомысленного. Он пишет письмо к мачехе. Ну пусть, наконец (от этого дело не меняется), он пишет письмо к своей бывшей мачехе. Он сообщает ей радостную весть о приезде ее родного брата. И как же он ей об этом сообщает? Мерзким падонческим языком! Со всеми этими «панравилса» и «нипанятна». И это наша молодежь! Наше светлое будущее! За это ли (не говорю о себе, а спрашиваю тебя, старик Яков!) боролся ты и страдал? Звенел кандалами и взвивал чапаевскую саблю! А когда было нужно, то шел, не содрогаясь, на эшафот… Отвечай же! Скажи ему в глаза и прямо.

Взволнованный, дядя устало опустился на стул, а старик Яков сурово покачал плешивой головой.

Нет! Не за это он звенел кандалами, взвивал саблю и шел на эшафот. Нет, не за это!

– Ты как хочешь, старик Яков, – с отвращением сказал дядя, – а я буду писать письмо Калинину. Пусть руководство страны возьмет эту проблему под контроль. Пусть устанавливают ограничения доступа в Интернет, пусть штрафуют владельцев хостинговых контор, пусть устраивают публичные суды над разработчиками всех этих мерзких сайтов, откуда исходит это варварство. Но дальше так продолжаться не может. Наша молодежь, наше будущее сознательно превращает себя в дебилов.

Да, кивал старик Яков, в дебилов.

Подавленный и пристыженный, я возился на кухне у плиты, утешая себя тем, что круто же, вероятно, приходится дядиным сыновьям и дочерям, если даже из-за этой по сути ерунды он способен поднять такую бурю.

«Не вздумал бы он проинспектировать в ноутбуке историю посещения интернет-ресурсов, – опасливо подумал я. – Что-то тогда со мной будет!»

Однако дядя мой, очевидно, был вспыльчив, но отходчив. За чаем он со мной шутил, расспрашивал об отце и Валентине, о хард-роке и ритмах, которыми он пропитан, с большим вниманием отнесся к моему рассказу о Матвее, обучающем меня премудростям игры на барабанах, интересовался, не увлекаюсь ли я древними мифами, упомянув неожиданно, но вскользь, легенду о Прометее, и наконец послал спать.

– Этот Матвей ничему путному тебя не научит, – пренебрежительно бросил он. – Сам тобой займусь! Пусть покарают меня громы небесные, но я сделаю из тебя настоящего барабанщика.

Я уже засыпал, когда кто-то тихонько вошел в мою комнату и начал шарить по стене, отыскивая выключатель.

– Кто это? – сквозь сон спросил я. – Это вы, дядя?

– Я. Послушай, дружок, у вас нет ли немного нашатырного спирту?

– Посмотрите в той комнате, у Валентины на полочке. Там йод, касторка и всякие лекарства. А что? Разве кому-нибудь плохо?

– Да старику не по себе. Пострадал старик, помучился. Ну, спи крепко.

Дядя плотно закрыл за собой дверь.

Через толстую стену голосов их слышно не было. Но вскоре через щель под дверью ко мне дополз какой-то въедливый приторный запах. Пахло не то бензином, не то эфиром, не то еще какой-то дрянью, из чего я заключил, что дядя какое-нибудь лекарство нечаянно пролил.


Прошла неделя. Днем дяди дома не было. К вечеру он возвращался вместе со стариком Яковом, и чаще всего тот оставался у нас ночевать.

Не откладывая дело в долгий ящик, дядя приступил к реализации своего обещания. Они со стариком Яковом брали в руки свои инструменты, я усаживался за барабаны, и мы принимались музицировать. С первой же попытки я понял, что стать настоящим барабанщиком по дядиным стандартам мне будет непросто.

«Квадратную» ритмику хард-рока эти виртуозы фриджаза до глубины души презирали.

– Синкопа! – восклицал дядя. – Вот на чем держится джаз! Друг мой, если ты не тупой и не падал головой с пожарной вышки прямо на землю, ты обязан почувствовать это прекрасное завихрение воплощенных в звуках эмоций.

Увы, я наверняка падал с самой высокой вышки на землю. А упав, забыл об этом навсегда. Потому что в завихрения не встраивался ни малейшим образом.

– Вот, старик Яков, смотри! – кивал недовольный дядя нахмурившему брови контрабасисту. – Смотри, что с людьми сделали группа «Крим» и Джимми Хендрикс. Люди уже просто не воспринимают действительность, если не слышат этих монотонных «бух-бух-бух». Прекрасная отстраненность атональности, изысканная сумасшедшинка рваного ритма, стихийная эмоциональность импровизации – куда им до этого. Раскрепостись, Сергей! Стряхни с себя опостылевшую реальность, ощути дыхание запредельности и выдай наконец-то Ритм, от которого содрогнется мир!

И здесь от меня требовали сотрясать мир…

Но нет, в их раздражающие саксофонно-контрабасные визги я не попадал. А отец-Прометей, всплывая в сознании, смотрел на меня теперь почему-то укоризненно и даже зло.

– Ничего, ничего, – гладил меня по голове дядя. – Не сразу Вавилон разрушился.

С каким же удовольствием убегал я в нашу каморку на репетиции «Серебряного четверга»! Здесь под руководством Матвея и Павла дела мои в барабанном искусстве продвигались значительно лучше.


Однажды утром я сидел у стереосистемы и с недовольством слушал один из концертов Орнетта Коулмена, навязанный мне дядей для самообразования.

Тут кто-то позвонил дяде по телефону, и, чем-то встревоженный, он заторопил старика Якова. Я закричал через дверь, чтобы они погодили уходить еще минуточку, потому что хотел им повторить сыгранную мной барабанную партию к одной из коулменовских композиций. Однако дяде было, как видно, не до меня. Хлопнула дверь. Они вышли.

Я жутко обрадовался этому и решил, что теперь уж до вечера они точно не вернутся. Значит, можно было свалить в каморку.

В каморке, к моей досаде, никого не оказалось. Видимо, парням было сегодня не до репетиции.

Зато, едва выйдя со школьного двора и пройдя сотню метров по улице, в маленьком сквере возле небольшой церквушки я увидел своих джазменов. Дядя и старик Яков сидели на скамейке и курили.

Быстро примостился я меж двумя фанерными киосками на пустых ящиках. Достал сотовый, поймал королей джаза в глазок фотокамеры. Щелк! Готово. Было самое время, потому что секундой позже чья-то широкая спина заслонила от меня дядю и Якова.

На всякий случай я сфоткал их еще несколько раз. Приготовиться! Щелк!

Но рука дрогнула, и очередной снимок был испорчен, потому что сутулый широкоплечий человек повернулся, и я удивился, узнав в нем того самого сатаниста и брата Кроули, с которым познакомил меня Юрка и который угощал меня в Сокольниках косячком.

В другое время я бы, вероятно, над таким странным совпадением задумался, но сейчас мне было некогда. Я погулял еще по улицам, съел мороженое, а затем, вскочив на трамвай, покатил домой, чтобы успеть посмотреть по телевизору трансляцию матча ЦДКА – «Спартак».

Но, к моему удивлению, когда я вернулся, дядя был уже дома.

Он строго подозвал меня к себе.

В одной руке он держал сломанное кольцо от ключа, другой показывал мне на торчавший из ящика железный обломок.

– Послушай, друг мой, – спросил он в упор. – Я нашел эту штучку на подоконнике, а так как я уже разорвал себе брюки об этот торчок из ящика, то я задумался. Приложил это кольцо сюда. И что же выходит?..

Все рухнуло! Я начал было что-то объяснять, бормотать, оправдываться – сбился, спутался и наконец, заливаясь слезами, рассказал дяде всю правду.

Дядя был мрачен. Он долго ходил по комнате, насвистывая песню: «Из-за леса, из-за гор ехал дедушка Егор».

Наконец он высморкался, откашлялся и сел на подоконник.

– Время! – грустно сказал дядя. – Тяжкие разочарования! Прыжки и гримасы! Другой бы на моем месте тотчас же сообщил об этом в милицию. Тебя бы, мошенника, забрали, арестовали и отослали в колонию. И сестра Валентина, которая теперь тебе даже не мачеха, с ужасом, конечно, отвернулась бы от такого пройдохи. Но я добр! Я вижу, что ты раскаиваешься, что ты глуп, и я тебя не выдам. Жаль, что бог давно отвернулся от людей, и тебе, дубина, некого благодарить за то, что у тебя, на счастье, такой добрый дядя.

Несмотря на то, что дядя ругал меня и мошенником, и дубиной, я сквозь слезы горячо поблагодарил дорогого дядечку и поклялся, что буду слушаться его и любить до самой смерти. Я хотел обнять его, но он оттолкнул меня и выволок из соседней комнаты старика Якова, который там брился.

– Нет, ты послушай, старик Яков! – гремел дядя, сверкая своими круглыми, как у кота, глазами. – Какова пошла наша молодежь! – Тут он дернул меня за рукав. – Погляди, мошенник, на зеленую диагоналевую куртку этого, не скажу – старого, но уже постаревшего в боях и джем-сейшнах человека! И что же ты на ней видишь?.. Ага, ты замигал глазами! Ты содрогаешься! Потому что на этой диагоналевой гимнастерке сверкает орден Трудового Знамени. Скажи ему, Яков, в глаза, прямо: думал ли ты во мраке тюремных подвалов или под грохот канонад, а также на холмах и равнинах вселенской битвы, что ты сражаешься за то, чтобы такие молодцы лазили по запертым ящикам и продавали старьевщикам чужие горжетки?

Старик Яков стоял с намыленной, недобритой щекой и сурово качал головой. Нет, нет! Ни в тюрьмах, ни на холмах, ни на равнинах он об этом совсем не думал.

Раздался звонок, просунулся в дверь дворник Николай и протянул дяде листки для прописки.

– Иди и помни! – отпустил меня дядя. – Рука твоя, я вижу, дрожит, старик Яков, и ты можешь порезать себе щеку. Я знаю, что тебе тяжело, что ты идеалист и романтик. Идем в ту комнату, и я тебя сам добрею.

Долго они о чем-то там совещались. Наконец дядя вышел и сказал мне, что сегодня вечером они со стариком Яковом уезжают в турне по советским городам и весям, потому что у них контракт, а кроме этого, они хотят пошататься по свету и посмотреть, как теперь живет и чем дышит родной край.

Тут дядя остановился, сурово посмотрел на меня и добавил, что сердце его неспокойно после всего, что случилось.

– За тобою нужен острый глаз, – сказал дядя. – И тебя сдержать может только рука властная и крепкая. К тому же, несмотря на свою лень, ты многообещающий барабанщик. Ты поедешь со мною и будешь делать все, что тебе прикажут. Думаю, из нас может получиться этакое джазовое трио. Но смотри, если ты хоть раз попробуешь идти мне наперекор, я вышвырну тебя на первой же остановке, и пусть дикие птицы кружат над твоей беспутной головой!

Ноги мои задрожали, язык онемел, и я дико взвыл от безмерного и неожиданного счастья.

«Какие птицы? Кто вышвырнет? – думал я. – Это добрый-то дядечка вышвырнет?! А слушаться я его буду так… что прикажи он мне сейчас вылезть через печную трубу на крышу, и я, не задумавшись, полез бы с радостью».

Дядя велел мне быть к вечеру готовым и сейчас же вместе с Яковом ушел.

Я стал собираться.

Перво-наперво я решил сообщить о своем отъезде парням из группы. Но телефоны их молчали. Даже гудков не было – ни длинных, ни коротких. Тогда я решил сгонять к Павлу Барышеву, благо жил он недалеко, и сообщить ему лично, что отправляюсь в гастрольное турне в составе фри-джазового трио. Дома у Павла я встретил лишь его заплаканную мать и напуганную сестренку.

– Ой, горе, горе! – рыдала женщина. – Убили Пашку, лихие люди убили! Нет больше сыночка! Оставил меня, ангелочек!

После долгих и неприятных расспросов мне удалось узнать, что Павла вместе с еще одним парнем, который, как она поведала, тоже на гитаре лабал, только струн в ней меньше (Матвей!), нашли сегодня зарезанными в нашей каморке. Я содрогнулся от этого известия. Кто навестил их там, за что разделались с ними так жестоко – ничего не было известно. Несмотря на то, что в школьном дворе всегда шлялись толпы народа, никто ничего не видел.

Озадаченный, поникший, брел я домой. Вероятно, думал я, это был кто-то из тех, кто продал недавно Павлу аппаратуру. Он упоминал, что были это какие-то сомнительные типы. Вероятно, они украли ее из магазина или районного дома культуры, продали по дешевке Барышеву, а потом спустя время решили, что неплохо бы получить с него еще. Завалились в каморку, Павел, естественно, платить отказался, и они закололи его вместе с Матвеем.

Как хорошо, что в это время там не было меня!

Ничего, однако, изменить было уже нельзя, и я принялся укладывать вещи. Достал белье, полотенце, мыло и осмотрел свою верхнюю одежду.

Брюки у меня были потертые, в масляных пятнах, и я долго возился на кухне, отчищая их бензином. Рубашку я взял серую. Она была мне мала, но зато в пути не пачкалась. Каблук у одного ботинка был стоптан, и, чтобы подровнять, я сдернул клещами каблук у другого, потом гвозди забил молотком и почистил ботинки ваксой.

Беда моя – это была кепка. Кепку, как известно, у мальчишек редко найдешь новую. Кепку закидывают на заборы, на крыши, бьют ею в спорах оземь. Кроме того, она часто заменяет футбольный мяч. В моей же кепке была дыра, которую я прожег у костра на ученической маевке. Если бы еще оставалась подкладка, то ее можно было бы замазать чернилами. Но подкладки не было, а мазать чернилами свой затылок мне, конечно, не хотелось.

Тогда я решил, что днем буду кепку держать в руках, будто бы мне все время жарко, а вечером сойдет и с дырой.

И только что я закончил свои приготовления, как вернулись дядя и Яков. Они принесли новенький чемодан, какие-то свертки и черный кожаный портфель, который дядя тотчас же бросил на пол и стал легонько топтать ногами.

От меня пахло скипидаром, ваксой, бензином. Я стоял, разинув рот, и мне начинало казаться, что дядя мой немного спятил. Но вот он поднял портфель, улыбнулся, потянул носом, глянул и сразу же оценил мои старания.

– Хвалю, – сказал он. – Люблю аккуратность, хотя от тебя и несет, как от керосиновой лавки. Теперь же сними все эти балахоны, ибо в них ты мне напоминаешь Арету Франклин в ее худшие годы, и надень вот это.

И он протянул мне сверток. В нем были короткие, до колен, защитного цвета штаны, такая же щеголеватая курточка с множеством карманов и молний, желтые сандалии, пионерский галстук с блестящей пряжкой, косая, как у летчика, пилотка и небольшой кожаный рюкзак. Стиль всего этого одеяния можно было определить как «молодежное милитари».

Дрожащими руками я схватил все это добро в охапку и умчался переодеваться. И когда я вышел, то дядя всплеснул руками.

– Чкалов! – воскликнул он. – Молоков! Владимир Коккинаки!.. Орденов только не хватает – одного, двух, дюжины! Ты посмотри, старик Яков, какова растет наша молодежь! Эх, эх, далеко полетят орлята! Ты не грусти, старик Яков! Видно, капля и твоей крови пролилась недаром.

Вскоре мы собрались. Ключ от квартиры я отнес управдому, котенка отдал дворничихе.

Попрощался с дворником дядей Николаем и водопроводчиком Микешкиным, который, хлопая добрыми осовелыми глазами, сунул мне в руку наполовину съеденный «Сникерс».

У ворот я остановился. Вот он, наш двор. Вот уже зажгли знакомый фонарь возле шахты Метростроя, тот, что озаряет по ночам наши комнаты. А вон высоко, рядом с трубой, три окошка нашей квартиры, едва ли не единственные в доме без пластиковых стеклопакетов, и на пыльных стеклах прежней отцовской комнаты, где подолгу когда-то играли мы с Ниной, отражается луч заходящего солнца. Прощайте! Все равно там теперь пусто и никого нет.


Мы вышли на площадь. Здесь дядя пошел к стоянке такси и о чем-то долго там торговался с шофером.

Наконец он подозвал нас. Мы сели и поехали.

Я был уверен, что едем мы только до какого-либо вокзала. Но вот давно уже выехали мы на окраину, промчались под мостом Окружной железной дороги. Один за другим замелькали дачные поселки, потом и они остались позади. А машина все мчалась и мчалась и везла нас куда-то очень далеко.

Через девяносто километров, в город Серпухов, что лежит по Курской дороге, мы приехали уже ночью.

В потемках добрались мы до небольшого, окруженного садами домика, на крыше которого шныряли и мяукали кошки. Я не заметил, чтобы приезду нашему были рады, хотя дядя говорил, что здесь живет его задушевный товарищ.

Впрочем, ничего удивительного в том не было.

Уехал так же года четыре тому назад с нашего двора мой приятель Васька Быков. А встретились мы с ним недавно… То да се – вот и все! Похвалились один перед другим сотовыми. У меня – с двухмегапиксельной камерой, с диктофоном, у него – и того круче, с GPS-навигацией. Съели по чупа-чупсу, да и разошлись восвояси.

Не всякая, видно, и дружба навеки!

В Серпухове мы прожили двое суток и дали один концерт в местном клубе автодорожников. Небольшой, наскоро сделанный плакатик, висевший на дверях, сообщал, что в клубе выступает известное джазовое трио, лауреат всесоюзных и международных конкурсов, группа «Тихая заводь». Откуда взялось это название, мне было неведомо.

Я дрожал как лист. Несмотря на то, что для этого выступления репертуар мои джазмены подобрали попроще, уверенности в своих силах не было. Буквально же на первой композиции я сбился и принялся стучать в барабаны как бог на душу положит. На второй тоже. Я нервничал, злился, чувствовал, как по лицу струями стекает пот, а потом мне вдруг стало все равно.

«Ну и ладно, – подумал я. – Пусть что хотят обо мне думают эти приджазованные автодорожники. Мне совершенно наплевать на их мнение».

И этот пофигизм успокоил меня. Я вдруг понял, что барабаню увереннее, что необходимый фри-джазу раздрай создаю и даже пускаюсь в рискованные импровизации.

– Молодец! – похвалил меня после концерта дядя. – Поначалу было очень плохо, просто диверсия иностранной разведки. А потом ты преобразился. Признаться, я удивлен. Ты оправдываешь мои надежды.

– Спасибо, – взбодрился я. – Но публика все равно почувствовала мою неопытность. До конца выступления в зале досидели лишь пять человек.

– В том нет твоей вины, друг мой! – потрепал меня по голове дядя. – Советский народ прекрасен в своих трудах и помыслах, но он еще тяжело воспринимает революционные диссонансы фри-джаза. Но верь мне, наступит время, когда наш небольшой ансамбль станет популярнее армейского поп-дуэта «Руки вверх». Мы миссионеры нового сознания на этой земле.

Мой первый профессиональный концерт оказался примечателен еще и тем, что после него я познакомился с музыкантами суперпопулярной металлической группы «ЭСТ», которые в это самое время записывали в Серпухове свой новый альбом. Жан Сагадеев, их лидер, пригласил меня после концерта в бар. Я обрадовал его известием, что большей частью стучу в хард-роковой команде.

Как выяснилось, парни заглянули в клуб случайно. Фри-джазовое действо до конца смог высидеть только сам Жан.

– Честно говоря, тяжело было, – признался он мне за выпивкой. – Мутная музыка, с другой стороны запредельности. То ли дело хард-рок: четкая структура, смысловая законченность, заводной ритм. Я только ради тебя остался. Было в твоей манере игры что-то завораживающее.

Не было более согласного с ним и более благодарного ему человека, чем я!

На следующей день я поучаствовал в записи их новой композиции «30 ХГСА». Ее в качестве заводского гимна заказало группе руководство Кременчугского сталелитейного завода.

Дядя, узнав, куда я собираюсь, почему-то разволновался.

– Поосторожнее с ними! – предупредил он меня заботливо. – Мало ли чего можно ждать от этих волосатых наркоманов.

Жан чувственно и вдохновенно пел на записи:

Глаза твои блестят, глаза твои холодные,

Хитрые, звериные, пропащие глаза,

Белые с зеленым, как маркировка

Стали номер тридцать хагээса.

А я пытался соответствовать этому вдохновению в барабанной дроби.

После сета Жан объявил, что именно моя партия войдет в окончательный вариант композиции.

– Ты талантлив, брат! – сказал он. – Не растеряй свое дарование.

Вернувшись, я в возбуждении поведал дяде и старику Якову, какие в «ЭСТ» замечательные музыканты и что за дивные советы по материализации настоящего Ритма они мне дали.

Дядя был все так же подозрителен и, как мне показалось, напрягся и расстроился, когда я поспешил обрадовать его известием, что «ЭСТ» отправится завтра на одном с нами поезде в Липецк, следующий город нашего турне, где у парней тоже запланировано выступление.

– Дядя, а не в одном ли концерте с нами они выступят? – поинтересовался я. – Вот было бы здорово!

– О нет, мой юный, но неосторожный барабанщик! – поспешил ответить дядя. – Фри-джазовые коллективы никогда не выступают вместе с убогими металлистами.


В день отъезда до трех часов пополудни, времени отправления поезда, я валялся на траве и читал старые номера мужского журнала «Работница». Мелькали передо мной фотографии девиц, звезд фривольных фотосессий, русских и нерусских. Какие-то проворные колхозные трактористы кривыми короткими пальцами расстегивали ширинки, приближаясь к ничего не подозревающим интеллигенткам. А те, как будто бы так и нужно было, ожидали их, стоя на коленях. И не видать, чтобы кто-нибудь из них рванулся, что-нибудь трактористам крикнул или хотя бы выказал пренебрежение. Полная покорность победившему пролетариату. Дядя, читавший только что полученную от почтальона телеграмму, отобрал у меня затрепанную «Работницу» и сказал, что я еще молод и должен думать о музыке, а не о бабах. Кроме того, от таких картинок ночью может привязаться плохой сон. Он протянул руку за гитарой, лукаво глянул на меня и, ударив по струнам, спел такую песню:

Скоро спустится ночь благодатная,

В небесах загорится луна,

А под нею стоит непонятная

Молодая планета Земля.

Спят все люди с улыбкой умильною,

Одеялом покрывшись своим.

Скоро мы дланью верною, сильною

Им покой и восторг создадим.

– Трам-там-там! – Он закрыл ладонью струны и, довольный, рассмеялся. – Что, хороша песня? То-то! А кто сочинил? Пушкин? Пушкина? Шаганов? Дудки! Это я сам сочинил. А ты, брат, думал, что у тебя дядя всю жизнь только саблей махал да звенел саксофоном. Нет, ты попробуй-ка сочини! Это тебе не то что к мачехе в ящик за деньгами лазить. Что же ты отвернулся? Я тебе любя говорю. Если бы я тебя не любил, то ты давно бы уже сидел в исправдоме. А ты сидишь вот где: кругом аромат, природа. Вон старик Яков из окна высунулся, в голубую даль смотрит. В руке у него, кажется, цветок. Роза! Ах, мечтатель! Вечно юный старик-мечтатель!

– Он не в голубую даль, – хмуро ответил я. – У него намылены щеки, в руках помазок, и он, кажется, уронил за окно стакан со своими вставными зубами.

– Бог мой, какое несчастье! – воскликнул дядя. – Так беги же скорей, бессердечный осел, к нему на помощь, да скажи ему заодно, чтобы он поторапливался.


Через час мы уже были на вокзале. Дядя был весел и заботлив. Он осторожно поддерживал своего друга, когда тот поднимался по каменным ступенькам, и громко советовал:

– Не торопись, старик Яков! Сердце у тебя чудесное, но сердце у тебя больное. Да, да! Что там ни говори – старые раны сказываются, а жизнь беспощадна. Вон столик. Все занято. Погоди немного, старина, дай осмотреться, вероятно, кто-нибудь захочет уступить место старому ветерану.

Чернокосая девушка взяла сверток и встала. Молодой лейтенант зашуршал газетой и подвинулся. Проворный официант подставил дяде второй стул, а я сел на вещи. В полусотне метров от нас я заметил группу «ЭСТ» в полном составе. Парни стояли у чемоданов и футляров с инструментами и с добродушными улыбками покуривали в ожидании отправления поезда. Я крикнул им и помахал рукой. Ребята обернулись и ответили мне приветственными взмахами рук.

Вскоре к нам подошел носильщик и сказал, что мягких нет ни одного места. Дядю это нисколько не огорчило, и он велел брать жесткие.

Задрожали стекла, подкатил поезд. Мы вышли на платформу. И здесь, в сутолоке, передо мной вдруг мелькнуло знакомое лицо сатаниста из Сокольников.

Человек этот был теперь в пенсне, в мягкой шляпе, на плечи его был накинут серый плащ; он что-то спросил у дяди, по-видимому, где буфет, и, поблагодарив, скрылся в толпе.

Только что мы уселись, как звонок, гудок – и поезд тронулся.

Пока я торчал у окошка, раздумывая о странных совпадениях в человеческой жизни, дядя успел побывать в вагоне-ресторане. Вернувшись, он принес оттуда большой апельсин и подал его старику Якову, который сидел, уронив на столик голову.

– Съешь, Яков! – предложил дядя. – Но что с тобой? Ты, я вижу, бледен. Тебе нездоровится?

Сморщив лицо, Яков простонал, что все пройдет. Что он потерпит.

– Он потерпит! – возмущенно вскричал дядя. – Он, который всю жизнь терпел такое, что иному не перетерпеть и за три жизни! Нет, нет! Этого не будет. Я позову сейчас начальника поезда, и если он человек с сердцем, то мягкое место он тебе устроит.

– Сели бы к окошку да на голову что-нибудь мокрое положили. Вот салфетка, вода холодная, – предложила сидевшая напротив старушка. – А вы бы, молодой человек, потише курили, – обратилась она к лежавшему на верхней полке парню. – От вашего табачища и здорового легко вытошнить может.

Круглолицый парень хулиганского вида нахмурился, заглянул вниз, но, увидав пожилого человека с орденом, смутился и папироску выбросил.

– Благодарю вас, благородная старушка, – сказал дядя. – Не знаю, сидели ли ваши мужья и братья по тюрьмам и каторгам, но сердце у вас отзывчивое. Эй, товарищ проводник! Попросите ко мне начальника поезда да откройте сначала это окно, которое, как мне кажется, приколочено к стенке семидюймовыми гвоздями.

– Ты мети, голова, потише! – укорил проводника бородатый дядька. – Видишь, у человека душа пыли не принимает.

Вскоре все наши соседи прониклись сочувствием к старику Якову и, выйдя в коридор, негромко разговаривали о том, что вот-де человек в свое время пострадал за народ, а теперь болеет и мучится. Я же, по правде сказать, испугался, как бы старик Яков не умер, потому что я не знал, что же мы тогда будем делать.

Я вышел в коридор и сказал об этом дяде.

– Упаси бог! – пробормотала старушка. – Или уж правда плох очень?

– Что там такое? – спросила проходившая по коридору тетка.

– Да вон в том купе человек, слышь, помирает, – охотно объяснил ей бородатый. – Вот так живешь-живешь, а где помрешь – неизвестно.

– Высадить бы надо, – осторожно посоветовали из-за соседней двери. – Дать на станцию телеграмму, пусть подождут санитары с носилками. Хорошее ли дело: в вагоне покойник! У нас тут женщины, дети.

– Где покойник? У кого покойник?

Разговор принял неожиданный и неприятный оборот. Дядя ткнул меня кулаком в спину и, громко рассмеявшись, подошел к лежавшему на лавке старику Якову.

– Ха-ха! Он помрет! Слышь ли, старик Яков? – дергая его за пятку, спросил дядя. – Они говорят, что ты помираешь. Нет, нет! Дуб еще крепок. Его не сломали ни тюрьма, ни казематы, ни алчные американские продюсеры. Не сломит и легкий сердечный припадок, результат тряски и плохой вентиляции. Эге! Вон он и поднимается. Вон он и улыбнулся. Ну смотрите. Разве же это судорожная усмешка умирающего? Нет! Это улыбка бодрой и еще полнокровной жизни. Ага, вот идет начальник поезда! Конечно, говорю я, он еще улыбается. Но при его измученном борьбой организме подобные улыбки в тряском вагоне вряд ли естественны и уместны.

Начальник поезда, узнав, в чем дело, ответил:

– Я вижу, что старику партизану-орденоносцу действительно неудобно. Но поезд забит битком, нет ни одного свободного места. Называйте меня бессердечной сволочью, но если никто добровольно не пустит старика в мягкое купе, я ничем помочь ему не смогу.

– Но позвольте, как же так?! – возмутился дядя, а вслед за ним и другие пассажиры вагона. – Как же это возможно, чтобы в Стране советов, где уважают старость, военные подвиги и достижения в искусстве, могли бы отказать человеку, который обладает всеми этими достоинствами?

Но начальник лишь виновато разводил руками.

Намечалась буча. Люди уже начинали выходить из себя, выкрикивать жесткие и даже какие-то контрреволюционные, либерально-буржуазные лозунги, что звучало особенно неприятно, и собирались намылить начальнику рыло.

Всех утихомирил появившийся в вагоне Жан Сагадеев. Он заглянул проведать меня, но, обнаружив здесь такой шалман, объявил, что возьмет старика Якова к себе в мягкое купе, так как один из членов группы через пару часов сойдет с поезда, потому что ему надо навестить бывшую жену и троих брошенных ради рок-н-ролла детей.

Радостный начальник поезда откланялся и ушел.

Все остались Жаном очень довольны. Хвалили вежливого и внимательного хард-рокера. Говорили, что вот-де какой еще молодой и вроде бы брутальный, а как себя хорошо держит.


Хорошо, когда все хорошо. Люди становятся добрыми, общительными. Они одалживают друг другу чайник, ножик, соли. Берут прочесть чужие журналы, газеты и расспрашивают, кто куда и откуда едет, что и почем там стоит. А также рассказывают разные случаи из своей и из чужой жизни.

Старик Яков совсем оправился. Он выпил чаю, съел колбасы и две булки.

Тогда соседи попросили его, чтобы и он рассказал им что-нибудь из своей, очевидно, богатой приключениями жизни…

Отказать в такой просьбе людям, которые столь участливо отнеслись к нему, было неудобно, и старик Яков вопросительно посмотрел на дядю.

– Нет, нет, он не расскажет, – громко объяснил дядя. – Он слишком скромен. Да, да! Ты скромен, друг Яков. И ты не сердись, если я тебе напомню, как только из-за этой проклятой скромности ты отказался занять пост замнаркома одной небольшой автономной республики. Сам нарком, товарищ Кадыр-Задудаев, как всем известно, недавно умер. И, конечно, ты, а не кто-либо иной, управлял бы сейчас делами этого небольшого, но симпатичного народа!

– Послушайте! Вы ведь шутите? – смущаясь, спросил с верхней полки круглолицый паренек. – Так же не бывает.

– Бывает всяко, – задорно ответил дядя и продолжал свой рассказ: – Но скромность, увы, не всегда добродетель. Наши дела и поступки принадлежат истории и должны, так сказать, вдохновлять нашу счастливую, но, увы, беспечную молодежь. И если не расскажет он, то за него расскажу я.

Тут дядя обвел взглядом всех присутствующих и спросил, не сидел ли кто-нибудь в прежние или хотя бы в теперешние времена в центральной Читинской колонии.

Нет, нет! Оказалось, что ни в прежние, ни в теперешние не сидел никто.

– Ну, тогда вы не знаете, что такое Читинская колония, – начал свой рассказ дядя.

Мрачной серой громадой стоит она на высоком холме, вокруг которого раскинулись придавленные пятой суверенного самодержавия низенькие домики робких обывателей. Тоскливо было сидеть узнику в угрюмой общей камере. Из окна была видна дорога, по которой катили грузовики, шли на работу служащие и шуршали зарубежными автомобилями толстосумы-нэпманы. Прямо как он сам когда-то. И торговцы-спекулянты с веселым гоготом тащили на мировой рынок миллионы баррелей нефти, руду цветных металлов и долгосрочные залоговые обязательства. Узник же, сам занимавшийся тем же не далее, как пяток лет назад, получал, как вы сами понимаете, всего какие-то жалкие дивиденды с теневого оборота припрятанных на черный день денег. Увы, деньги эти на его положение не влияли. Кроме того, он жаждал свободы.

«Даешь свободу! – громко тогда воскликнул про себя некогда влиятельный узник. – Довольно мне греметь кандалами и чахнуть в неволе, дожидаясь маловероятной амнистии по поводу какой-либо нелепой годовщины, точнее сказать, высоковельможной милости или, того маловероятнее, смены политического курса!» И в тот же вечер по пути в столовую узник оттолкнул конвоира и, как пантера, ринулся в лес, преследуемый зловещим свистом пуль.

Но судьба наконец улыбнулась страдальцу. Ночь он провел под стогом сена. А наутро услышал шум трактора и увидел работающих в поле крестьян. А так как узник ходил еще в своем и был одет весьма прилично, то он выдал себя за ответственного работника, приехавшего на посевную.

Он спросил, как дела. Дал кое-какие указания. Выпил молока, потребовал лошадей до станции и скрылся, как вы уже догадываетесь, в пирамидальных структурах финансово-политических сетей, чтобы продолжить свое опасное дело на благо народа, страждущего под мрачным игом проклятого суверенного самодержавия.

«Туфту гонишь!» – раздался вдруг над ухом узника свирепый рык охранника. Желанная свобода и праведное продолжение борьбы растаяли как дымка, ибо были не чем иным, как плодом богатого, но ущемленного жизненными неудачами воображения. И снова склонился он над швейной машинкой, чтобы покончить с очередной парой крайне необходимых в народном хозяйстве рукавиц. Проказница-судьба знала, что истинное предназначение этого ранее высокопоставленного гражданина – прочные и надежные рукавицы. Потому что без них народному хозяйству нашей могучей страны никуда…

Слушатели расхохотались и, гремя посудой, кинулись к выходу, потому что поезд затормозил перед станцией, богатой дешевым молоком и курами.

– Но послушайте, вы все шутите, – обиженно заметил сверху круглолицый паренек. – Ведь ничего этого вовсе так не бывает.

– Да, я шучу, молодой человек, – вытирая платком лоб, хладнокровно ответил дядя. – Шутка украшает жизнь. А иначе жизнь легка только тупицам да лежебокам. Ге! Так ли я говорю, юноша? – хлопнул он меня по плечу. – А вон, насколько я вижу, идет и наш добросердечный металлист.

Дядя остался караулить вещи, а я взял нетяжелый чемодан и пошел вслед за Жаном провожать в мягкий вагон старика Якова, который нес с собой завернутый в наволочку портфель, полотенце, апельсин и газету.


В купе, которое оказалось всего на два места (видимо, «ЭСТ» заняли три купе, ведь, кроме музыкантов, с ними ехали и техники), витал характерный для музыкальных групп дух свободы. Было накурено, причем явно не только табаком, на столе дружными рядами стояли бутылки с разнообразными этикетками, а на полках в непринужденных позах сидели две размалеванные девчонки-группи, неизвестно как проникшие на поезд.

– Немного не прибрано, – заметил Жан, кивком предлагая одной из девушек освободить полку для героя-орденоносца и гения джаза. – Но вы не беспокойтесь, мы переместимся сейчас в другое купе. Я вернусь сюда только на ночь.

Старик Яков торопливо закивал головой, мол, ладно, ладно. Сразу укладываться спать он, однако, не захотел, а надел очки и взялся за газету.

Я помялся и пожелал ему спокойной ночи. Тот ответил едва заметным движением головы, а мы вместе с Жаном и девчонками завернули в соседнее купе, где нас встретило еще более живописное рок-н-ролльное безобразие. В таком же купе на два места набилось человек десять самого неприкаянного люда. Из-за табачно-марихуанного дыма, стоявшего плотной пеленой, лица не угадывались. Кто-то играл на гитаре, ему активно подпевали. Мне сунули в руки бутылку пива и посадили на колени к одной из девок, которая тут же не преминула воспользоваться моментом и засосала мой почти невинный рот своими большими и алчными губами.

Веселье продолжалось до середины ночи. Наконец рассерженный дядя, оставив на соседку весь свой ценный груз, заявился в нашу теплую компанию и, отбив непутевого барабанщика от жаждущих юного тела дьяволиц хард-рока, потащил меня, пьяного, но неимоверно счастливого, в наше жесткое купе. Металлистам он посоветовал угомониться, так как за такой шум и гам их запросто могут высадить с поезда.

– Эх, Сережа, Сережа! – слышал я сквозь пелену его исполненный скорби голос. – Ты не подумай, что я собираюсь винить тебя в чем-то, осуждать и прибивать к позорному столбу. Юность, раздолье духа – все понимаю. Сам был таким. Но ты за все это время даже не заглянул в соседнее купе, не поинтересовался, как там старик Яков, в добром здравии ли ветеран. А вдруг его хватил удар, вдруг он корчится на полу от острой сердечной недостаточности, вдруг седая старуха с косой уже склонилась над ним и заглядывает в его полуприкрытые очи?

– Я больше не буду, – с пьяным бесчувственным сожалением отвечал я ему.

– Хорошо, что я сам навестил старика, поправил его подушку, подоткнул одеяло, помассировал плечи и шею. Старики, они ведь как дети, им нужны внимание и забота.

Напрасно меня пугал дядечка, понял я. Все со стариком Яковом в порядке. Крепок дуб и пошумит еще кроной.


Тотчас же заснуть мне не удалось. Слишком переполнено эмоциями было нутро, слишком бушевали они. Окно в купе было приоткрыто. Ни луны, ни звезд. Ветер бил мне в горячее лицо. Вагон дрожал, и резко, как выстрелы, стучала снаружи какая-то железка.

«Куда это мы мчимся? – глотая воздух, подумал я. – Рита-та-та! Трата-та! Летс гоу… Летс гоу ин спейс тракин… Эх, кажется, далеко поехали!»

– Хочешь есть – вон на столе колбаса, булка, яблоки, – предложил укладывающийся в постель дядя.

От колбасы я отказался, яблоко взял и съел сразу.

– Вы бы мальчика спать уложили, – посоветовала до сих пор не спавшая старушка-соседка. – Мальчонка за день намотался. Еле сидит.

– Ну что такого! – ответил ей дядя. – Это просто так: выпивка, курево. Мальчонка взрослый, дядя ему не указ. Дай ему волю, он своего дядю, который о нем заботится и сопли подтирает, выкинет из поезда на ходу. Его другое манит – легкодоступные женщины, железобетонная музыка, сомнительные компании, Прометеи всякие. Реальность ему не нужна, ему запредельность подавай со всеми ее излишествами.

– У меня сын, Володька, такой же, – вздохнула старушка. – Эх, говорит, мама, на кой черт ты меня на свет белый родила! Был бы я вечным отсутствием и покоился бы в прунах непроявленности. Да, прямо так и говорит… Так самовольно на Камчатку и уехал. Теперь там, шалопай, в религиозной секте живет, вроде бы японской. От советской власти прячется.

Вагон покачивало, я сидел в уголке, пригревшись и задумавшись. Как странно! Давно ли все было не так! Били часы. Кричал радиоприемник. Наступало утро. Шумела школа, гудела улица и гремела барабанная дробь. Это неслась из динамиков по школьным коридором лихая зарядка: Locomotion в исполнении «Гранд Фанк Рейлроуд». Четвертый наш отряд выбегал на площадку строиться, и каждая из стен, каждое из лестничных перил и каждый из столбов служили мне материалом для извлечения ритма линейками, карандашами и ладонями. И уж непременно кто-то там начинал кричать и дразниться:

Сергей-барабанщик,

Солдатский обманщик,

Что ты бьешь в барабан?

Еще спит капитан.

– Но! Но! – говорю я. – Не подходи ближе, а то отобью на спине соло Джинджера Бейкера из кримовской «Жабы».

«Ту-у!» – взревел вдруг паровоз. Вагон рвануло так, что я едва не свалился с полки; жестяной чайник слетел на пол, заскрежетали тормоза, и пассажиры в страхе бросились к окнам.

Вскочил в купе встревоженный дядя. С фонарями в руках проводники кинулись к площадкам.

Паровоз беспрерывно гудел. Стоп! Стали. Сквозь окна не видно было ни огонька, ни звездочки. И было непонятно, стоим ли мы в лесу или в поле.

Все толпились и спрашивали друг друга: что случилось? Не задавило ли кого? Не выбросился ли кто из поезда? Не мчится ли на нас встречный? Но вот паровоз опять загудел, что-то защелкало, зашипело, и мы тихо тронулись.

– Успокойтесь, граждане! – унылым голосом закричал проводник. – Это какой-нибудь пьяный шел из ресторана, да и рванул тормоз. Эх, люди, люди!

– Напьются и безобразят! – вздохнул дядя. – Уж не твои ли дружки, Сергей?

Я сурово взглянул на него: не выдумывай, дядя!

И вдруг какая-то острая и тревожная мысль пронзила оба моих мозговых полушария. Я отчего-то вспомнил то знакомое лицо сатаниста, что мелькнуло передо мной на платформе в Серпухове. Мне стало не по себе. Предчувствие чего-то нехорошего легло на плечи.

Вскоре поезд снова тронулся, застучали стрелочные крестовины, и колеса вновь принялись исполнять свою монотонную колыбельную мелодию. Я прилег на полку и не заметил сам, как погрузился в глубокий, но исполненный непонятной тревоги сон.


Наутро мы прибыли в Липецк. На вокзальном перроне я намеревался встретить ребят из «ЭСТ», но дядя отчего-то заторопил меня. Даже старика Якова ждать не хотел – мол, сам найдет нас.

Однако встречи с металлистами избежать не удалось, потому что в то самое время, как мы намеревались отойти за вокзал и поймать такси, из соседнего вагона выбралась все бригада металлистов вместе с сопровождавшими их концертными техниками, девчонками-группи и почему-то милиционерами. Парни выносили из вагона на руках человеческое тело, и хотя было оно завернуто в простыню, но сделано это было небрежно, и я смог рассмотреть, что человеком этим был Жан Сагадеев.

Несмотря на протесты дяди и материализовавшегося словно из воздуха старика Якова, совершенно здорового и бодрого, я бросился к этой неожиданной траурной процессии и лихорадочными вопросами смог выяснить у девчонок, что Жан этой ночью покончил с собой. Встал со своей полки, прошагал в тамбур, а там повесился на ремне, привязав его к стоп-крану.

Вполне возможно, он лишь хотел привлечь этим поступком внимание к своей тонкой и ранимой натуре, надеясь, что после остановки поезда его быстро найдут и спасут. Вполне возможно, что была это с его стороны мрачная шутка, высокомерное позерство. Увы, в ночной суете обнаружили его не столь быстро и откачать уже не смогли.


В Липецке мы дали такой же муторный и не имевший никакого успеха концерт, а затем перебрались в Курск. Воронеж, Горький, Казань, Пермь, Саратов, Куйбышев – города мелькали один за другим, вместительные концертные залы сменялись ветхими клубами, но неизменно наши выступления вызывали лишь холодное недоумение посетителей. Дети советской страны не любили и не понимали фри-джаз. Впрочем, нет: пару или даже тройку раз одинокие зрители, поднимаясь посреди молчаливого зала, начинали громко и демонстративно аплодировать нам. Зрители эти были, мягко говоря, странными и таинственными личностями. После концерта они укрывались с дядей и стариком Яковом в артистической комнате (а за неимением таковой – в подсобке) и долго беседовали, видимо, высказывая друг другу взаимное восхищение, скрепленное глубокой и страстной любовью к фри-джазу.

Успехи мои в атональном музицировании, однако, росли и крепли. К своему удивлению и даже некоторому внутреннему протесту, я осознавал, что начинаю проникать в неожиданные и извилистые русла этого лихорадочного Ритма. Более того, я почувствовал, что Ритм этот начинает мне нравиться. Вот только терзаемый стервятниками отец-Прометей взирал на меня теперь с отчаянием и упреком, а по щекам его бежали кровавые слезы.

Дядя не уставал меня нахваливать.

– Скоро, – говорил он торжественно и многозначительно, – совсем скоро исполнишь ты величественный Ритм, от которого содрогнутся земля и небо. Ритм, который перевернет людское представление об этом мире и кардинально изменит его.

Мне льстила дядина образность, хотя я и считал ее несколько неуместной по отношению к моей скромной персоне.

Хард-рок, страстно любимый мной хард-рок я все же не забывал. Улучив свободную минуту, врубал любимые песни и отбивал под них барабанные партии. Приходилось заниматься этим втайне от дяди и старика Якова, потому что, увидев меня за этим занятием, они свирепели и начинали кричать, что я занимаюсь полной фигней и гублю на корню свой талант.

В турне нас продолжали сопровождать странные и трагические происшествия. Так, в Куйбышеве загадочным образом погиб лидер металлической группы «Черный обелиск» Анатолий Крупнов, с которым за день до этого я познакомился и подружился. Толя успел шепнуть мне пару дельных советов касательно восприятия музыки и, соответственно, раздробления ее на барабанные доли.

Конечно же, все эти смерти рокеров не могли не вызвать во мне недоумения и заставили кое о чем задуматься. Но, не имея на руках ничего, кроме догадок, я старался отогнать все невообразимые объяснения подальше. Все-таки жизнь – это такая штука, в которой может случиться абсолютно все, включая самое невероятное.


Снова дорога, снова трясущийся поезд, отбивающий свой монотонный, но вполне приятный ритм. Мы сели на поезд глубокой ночью, а проснулся я в купе уже тогда, когда ярким теплым утром мы подъезжали к какому-то невиданно прекрасному городу.

С грохотом мчались мы по высокому железному мосту. Широкая лазурная река, по которой плыли большие белые и голубые пароходы, протекала под нами.

Пахло смолой, рыбой и водорослями. Кричали белогрудые серые чайки – птицы, которых я видел первый раз в жизни.

Высокий цветущий берег крутым обрывом спускался к реке. И он шумел листвой до того зеленой и сочной, что, казалось, прыгни на нее сверху – без всякого парашюта, а просто так, широко раскинув руки, – и ты не пропадешь, не разобьешься, а нырнешь в этот шумливый густой поток и, раскидывая, как брызги, изумрудную пену листьев, вынырнешь опять наверх, под лучи ласкового солнца.

А на горе, над обрывом, громоздились белые здания, казалось – дворцы, башни, светлые, величавые. И пока мы подъезжали, они неторопливо разворачивались, становились вполоборота, проглядывая одно за другим через могучие каменные плечи, и сверкали голубым стеклом, серебром и золотом.

Дядя дернул меня за плечо:

– Друг мой! Что с тобой: столбняк, отупение? Я кричу, я дергаю… Давай собирай вещи. И старику помоги поживей.

– Это что? – как в полусне, спросил я, указывая рукой за окошко.

– А, это? Это все называется город Киев.

Светел и прекрасен был этот веселый и зеленый город. Росли на широких улицах высокие тополи и тенистые каштаны. Раскинулись на площадях яркие цветники. Били сверкающие под солнцем фонтаны. Да как еще били! Рвались до вторых, до третьих этажей, переливали радугой, пенились, шумели и мелкой водяной пылью падали на веселые лица, на открытые и загорелые плечи прохожих.

И то ли это слепило людей южное солнце, то ли не так, как на севере, все были одеты – ярче, проще, легче, только мне показалось, что весь этот город шумит и улыбается.

– Киевляне! – вытирая платком лоб, усмехнулся дядя. – Это такой народ! Его колоти, а он все танцевать будет! Сойдем с трамвая, отсюда и пешком недалеко. Яков, не отставай!

Мы свернули от центра, волоча на плечах свой тяжелый груз. Старик Яков, как обычно, любезно предоставил мне возможность поднести за него контрабас. Наконец мы вошли в ворота, прошли через двор в проулок – и опять ворота. Сад густой, запущенный. Акация, слива, вишня, у забора – лопух.

В глубине сада стоял небольшой двухэтажный дом. За домом – зеленый откос, и на нем полинялая часовенка.

Верхний этаж дома был пуст, окна распахнуты, и на подоконниках скакали воробьи.

– Стойте здесь, – сбрасывая сумку, приказал дядя, – а я сейчас все узнаю.

Кувыркаясь и подпрыгивая, выскочили мне под ноги два здоровых дымчатых котенка и, фыркнув, метнулись в дыру забора.

Слева, в саду, возвышался поросший крапивой бугор, на котором торчали остатки развалившейся каменной беседки. Позади, за беседкой, доска в заборе была выломана, и отсюда по откосу, мимо часовенки, поднималась тропинка.

– Идите! – крикнул нам показавшийся из-за кустов дядя. – Все хорошо! Отдохнем мы здесь лучше, чем на даче. Книг наберем. Молоко пить будем. Аромат кругом… Красота! Не сад, а джунгли. Да и мини-студия здесь имеется, так что запишем альбом. Каково, Сергей? Дебютный альбом группы «Тихая заводь», на барабанах – Сергей Щербачов, покупайте на виниле и компакт-дисках!

Черт, а ведь это действительно было заманчиво! Сразу же перед глазами всплыла картинка: большой музыкальный магазин, мы проводим автограф-сессию, а вокруг девчонки, девчонки, девчонки, и все они вьются только вокруг меня, всем им нужно мое внимание, мой взгляд…

Только разве будет когда-нибудь у фри-джазовой группы такой успех?

Возле заглохшего цветника нас встретили.

Высокая седая старуха с вздрагивающей головой и с глубоко впавшими глазами, одетая в красную мантию, опираясь на черную лакированную трость, стояла возле морщинистого бородатого карлика, который держал в руках металлический жезл.

– Приветствуем вас в обители… – громким надтреснутым голосом затянула старуха, но подскочивший к ней дядя что-то горячо зашептал ей в ухо, и она осеклась. «Он ничего не знает», – расслышал я сквозь его бормотания.

– А-а-а, – молвила тихо старуха. – Так бы сразу и сказали…

Она скинула с плеч мантию и передала ее карлику. Тот скрылся с ней в доме, а минуту спустя вернулся уже без нее и без жезла, но с метлой в руках.

Дядя шепотом объяснил мне, что эта старая добрая женщина немного не в себе от невзгод, свалившихся на нее, и порой бывает эксцентричной. Но сын-инвалид за ней присматривает, так что нам не стоит за нее волноваться.

– Дорогих гостей прошу пожаловать! – сказала старуха уже менее торжественно. Она сухо поздоровалась со стариком Яковом и, откинув голову, приветливо улыбнулась мне. – Спаситель! Ах, спаситель! – молвила она, погладив костлявыми пальцами мое плечо. – Все мы очень на тебя рассчитываем.

Я заметил, как дядя поморщился и бросил обеспокоенный взгляд на карлика. Тот, сделав шаг вперед, дернул старуху за рукав.

Нас проводили наверх. Несмотря на то, что был день, коридоры освещались свечами в висящих по стенам старинных и массивных подсвечниках. Причудливые картины смотрели на меня со всех сторон. На них были изображены какие-то жуткие демонические существа, сражающиеся с людьми. На всех картинах существа эти побеждали людей. В доме пахло угнетающей затхлостью и какой-то могильной запредельностью.

Мы поднялись на второй этаж. Меня определили в малюсенькую комнату в самом конце коридора, дядя и старик Яков расположились в соседней, она была значительно больше. Карлик принес простыни, подушки, скатерть.

Я открыл окно, и в комнате, где кроме скрипучей кровати и массивного черного стола не было ничего, сразу посвежело. Под окном шумели листья орешника, чирикали птахи.

Но на душе у меня было нехорошо и неспокойно.

Заглянул дядя и спросил, о чем я задумался. Он был добр. И, набравшись смелости, я выдал ему, что успеха у нашей группы не будет никогда, что она маргинальна и не вызывает интереса даже у продвинутых слушателей, что нам необходимо изменить саунд, сделать его более конкретным и драйвовым, а кроме того, с таким упертым и негибким контрабасистом, как старик Яков (пусть он и революционер джаза), я контактирую плохо, и нам никогда не стать сыгранной ритм-секцией, и пусть лучше этого злобного и маразматичного старика Якова заперли бы санитары в инвалидный дом. И пусть он сидел бы там, отдыхал, писал воспоминания о прежней своей боевой жизни, а в теперешние наши дела не вмешивался.

Дядя упал на кровать и расхохотался:

– Ха-ха! Хо-хо! Старика Якова запереть в инвалидный дом! Юморист! Гоголь! Смирнов-Сокольский! Шендерович! В цирк его, в борцы! Гладиатором на арену! Музыка, туш! Рычат львы! Быки воют! А ты его в инвалидный!

Тут дядя перестал смеяться. Он подошел к окну, сломал веточку черемухи и, постукивая ею по своим коротким ногам, начал мне что-то объяснять.

Он объяснил мне, что мои представления об идеальном саунде неверны, что я еще молод, многого в жизни не понимаю и судить старших не должен. Он спрашивал меня, знаком ли я с творчеством Жако Пасториуса, Джона Патитуччи, Терри Боззио и Диаманты Галлас. И когда у меня от всех его вопросов голова пошла кругом, он оборвал разговор и спустился в сад.

Я же, хотя толком ничего и не понял, остался при том убеждении, что если даже дядя мой и не разбирается в музыкальном маркетинге, то неразборчивость эта у него совершенно необыкновенная. Обыкновенные музыканты лабают в ресторанах «Владимирский централ» и «Красная армия всех сильней» и о Пасториусе с Галлас не рассуждают. Они тянут все, что попадет под руку, делают ремиксы на песни царских времен и даже на белогвардейские гимны – и чем больше, тем лучше. Потом, как я видел в кино, они делят деньги, устраивают пирушку, пьют водку и танцуют с девчонками танец «Елки-палки, лес густой», как в «Путевке в жизнь», или “You Never Can Tell”, как в картине «Криминальное чтиво».

Дядя же мой не пьянствовал, не танцевал. Пил молоко и любил простоквашу.


Дядя ушел в город. В раздумье бродил я по комнатам. На стене в коридоре висели рога экзотического животного. Словно сам черт, слуга Вельзевула, оставил их здесь в подарок. Заглянул я в чулан – там стояло изъеденное молью облезлое чучело несуразного рыжего существа, напоминавшего медвежонка. Слазил по крутой лесенке на чердак, но там была такая духота и пылища, что я поспешно спустился вниз.

Вечерело. Я вышел в сад. В глухом уголку, за развалинами беседки, лежал в крапиве мраморный столб. Я разглядел на его мутной поверхности такую надпись:

ЗДЕСЬ ПОГРЕБЕН КАВАЛЕР СЕДЬМОГО НАСЛЕДИЯ ОДИН ИЗ ПОСВЯЩЕННЫХ ИОГАНН ГЕНРИХОВИЧ ШТОКК

Тут же в крапиве валялись разбитый ящик и рассохшаяся бочка.

Было тепло, тихо, крепко пахло резедой и настурциями. Где-то далеко на Днепре загудел пароход.

Когда гудит пароход, я теряюсь. Словно тревожный отзвук труб Иерихона доносится до моих ушей. Как за поручни, хочется схватиться мне за что попало: за ствол дерева, за спинку скамейки, за подоконник. Гулкое многоголосое эхо его всегда торжественно и печально.

И где бы, в каком бы далеком и прекрасном краю человек ни был, всегда ему хочется плыть куда-то еще дальше, встречать новые берега, города и людей. Конечно, если только человек этот не такой тип, как злобный Яков, вся жизнь которого, вероятно, только в том и заключается, чтобы охать, ахать, представляться больным и проситься из жесткого купе в мягкое.

Но вот я насторожился. В саду, за вишнями, кто-то пел. Да и не один, а двое. Мужской голос – ровный, приглушенный, и женский – резковатый, как бы надтреснутый, но очень приятный.

Тихонько продвинулся я вдоль аллеи. Это были старуха и ее бородатый сын-карлик. Они сидели на скамейке рядом, прямые, неподвижные, и, глядя на закат, тихо пели: “The phantom of the opera is there, inside my mind…”

Я был удивлен. Я еще никогда не слыхал, чтобы такие древние старухи пели. Правда, жила у нас во дворе дворникова бабка, так и она, когда качала их горластого Гошку, тоже пела: «Ай люли, ай люли! Волки телку увели», – но разве же это песня?

– Дитя! – позвала вдруг кого-то старуха.

Я обернулся, но никого не увидел.

– Дитя, подойди сюда! – опять позвала старуха.

Я снова оглянулся – нет никого.

– Тут никого нет, – смущенно сказал я, высовываясь из-за куста. – Оно, должно быть, куда-нибудь убежало.

– Кто оно? Глупый мальчик! Это я тебя зову.

Я подошел.

– Что ты знаешь о силах Истины и Сомнения и об их вечном противостоянии? – задала она вопрос, пристально заглядывая мне в очи.

– Ничего, – ответил я, – я атеист и не верю во все эти поповские сказки.

– Так ты ничего не знаешь об Истине? – строго спросила старуха. – И о непреложной силе Ритма ты тоже не знаешь?.. Смотри у меня! – вдруг сделала она строгое движение ладонью с оттопыренным указательным пальцем. – Если ты не произведешь Ритм, я тебя в порошок сотру… в пыль… и по ветру развею!

Я ахнул и в страхе попятился, потому что старуха уже потянулась к своей лакированной трости, по-видимому, собираясь меня ударить.

– Госпожа, успокойтесь, – сдерживая раздражение, сказал ей карлик. – Это же не Иэн, не Кози. Это всего лишь несмышленый мальчик, непосвященный, да к тому же отпрыск той самой неблагодарной линии четвертого колена Адама. Мы должны быть готовы ко всему.

Трудно сказать, когда я больше испугался: тогда ли, когда меня хотели ударить, или когда я вдруг оказался отпрыском колена Адама, да еще и неблагодарным.

Вскрикнув, шарахнулся я прочь и помчался к дому. Взбежав по шаткой лесенке, я закрыл на крючок дверь и дрожащими руками надавил на выключатель.

И только комната осветилась, как я услышал шаги. По лестнице за мной кто-то шел…

Крючок был изогнутый, слабенький, и его легко можно было открыть снаружи, просунув карандаш или даже палец. Я метнулся на терраску и перекинул ногу через перила.

В дверь постучались.

– Эй, там, Сергей! – услышал я знакомый голос. – Ты спишь, что ли?

Это был дядя.

Торопливо рассказал я дяде про свои страхи.

Дядя удивился.

– Кроткая старуха, – сказал он, – осенняя астра! Цветок бездумный. Она, конечно, немного не в себе. Преклонные годы, тяжелая биография… Но ты ее испугался напрасно.

– Да, дядя, но она хотела меня треснуть палкой.

– Фантазия! – усмехнулся дядя. – Игра молодого воображения. Впрочем… все потемки! Возможно, что и треснула бы. Вот колбаса, сыр, булки. Ты есть хочешь?

Есть я не хотел. Меня другое волновало.

– Дядя, – спросил я, – отчего мы приехали именно сюда, к этой странной старухе? Вы знали ее раньше? Она была так нам рада…

Дядя помедлил с ответом.

– Когда-то давно буйные… солдаты, назовем их так… хотели разрубить ее на куски, а потом сжечь и развеять прах, – ответил дядя. – А я был молод, великодушен, я был за правое дело и вступился.

– Да, дядя. Но если она была кроткая или, как вы говорите, цветок бездумный, то за что же?

– На войне не разбирают. Кроме того, она тогда была не кроткая и не бездумная. Спи, друг мой.

– Дядя, – задумчиво спросил я, – а отчего же, когда вы вступились, то солдаты послушались, а не разрубили и вас на куски?

– Я бы им, подлецам, разрубил! – засмеялся дядя. – За мной был отряд всадников апокалипсиса, да в руках у меня – меч-кладенец! Ложись спать, ты мне уже надоел.

Странно, я воспринимал его слова уже не вполне как шутку.

– Дядя, – помолчав немного, не вытерпел я, – а какие это были солдаты? Белые?

– Ложись, болтун! – оборвал меня дядя. – Обыкновенные были солдаты: две руки, две ноги, одна голова с рогами и секира. А если ты еще будешь ко мне приставать, то я тебя выставлю на улицу.


Мои пытливые расспросы, очевидно, встревожили дядю. Через день, когда мы гуляли над Днепром, он спросил меня, хочу ли я вообще возвращаться домой.

Я задумался. Нет, этого я не хотел. После всего, что случилось, Валентинин муж, вероятно, уговорит ее, чтобы меня отдали в какую-нибудь исправительную колонию. Но и оставаться с дядей, который все время от меня что-то скрывал и прятал, мне было не по себе. Поздним вечером предыдущего дня мы сделали первую запись в студии, расположенной в подвале мрачного дома, во время которой старуха хозяйка, стоя за спиной звукорежиссера-карлика, воздевала руки к небу и истошно выкрикивала причудливые фразы на неизвестном мне языке. Моей барабанной партией все остались недовольны.

И дядя, очевидно, меня понял. Он сказал мне, что так как я ему с первого же раза понравился, то, если я не хочу возвращаться домой, он после записи нашего альбома отвезет меня в Одессу и отдаст в хард-роковую школу.

Я никогда не слыхал о такой школе. Тогда он объяснил мне, что есть такая школа, куда принимают талантливых мальчиков лет четырнадцати-пятнадцати. Там же, при школе, они живут, учатся, потом распределяются по известным рок-группам, а те, кто умен, создают и свою собственную. В люди выходят все.

Я вспомнил вчерашний пароходный гудок, и сердце мое болезненно и радостно сжалось. «За что? – думал я. – И для чего же вот этот непонятный и даже какой-то подозрительный человек заботится обо мне и хочет сделать для меня такое хорошее дело?»

– А вы? – тихо спросил я. – Вы тоже будете жить в Одессе?

– Нет, – ответил дядя. – Разве я тебе не говорил, что я живу в городе Ленинграде, заведую музыкальным журналом и занимаюсь продюсерской деятельностью?

«Не беда! – подумал я. – Ну и пускай в Ленинграде. Так, может быть, даже лучше».

Щеки мои горели, и я был взволнован. «Проживу один, – думал я. – Начну все заново. Буду учиться. Буду стараться. Буду барабанить. Смотреть в бинокль. Ждать отца. Вырасту скоро. Надену черную повязку… Вот я сижу за ударной установкой. Раз, два, три, четыре! Поехали!.. Вот она, стоит в зале и машет мне своими трусиками, а потом швыряет их на сцену… Нина! Привет, Нина, привет! Уплываем в кислотный трип. Смело поведу я корабль через бури, через туманы, мимо жарких тропиков. Все увидим, все познаем – приедем и расскажем чувакам о прекрасной стране Запределье, в которой каждому хотя бы раз в жизни необходимо побывать».

И так замечтался я, что не заметил, как встал со скамьи, куда-то сходил и опять вернулся мой дядя.

– Но пока тебе будет скучно, – сказал дядя. – Несколько дней я буду отвлекаться на другие дела. И чтобы ты мне не мешал, давай познакомимся с кем-нибудь из ребят. Будешь тогда всюду бегать, играть. Посмотри, экое кругом веселье!

Ребят на площадке было много. Они лазили по лестницам и шестам, кувыркались и прыгали на пружинных сетках, толпились около стрелкового тира, бегали, баловались и, конечно, задирали девчонок, которые здесь, впрочем, спуску и сами не давали.

– С кем же мне, дядя, познакомиться? – растерянно оглядываясь, спросил я. – Народу кругом такая уйма.

– А мы поищем – и найдем! – ответил дядя и потащил меня за собой.

Он вывел меня к краю площадки. Здесь было тихо, под липами были расстелены коврики и торчала будочка с благовониями.

Тут дядя показал мне на хрупкого белокурого мальчика, который, возведя глаза горе, сидел на коврике и молча медитировал в позе лотоса.

– Ну вот, хотя бы с этим, – подтолкнул меня дядя. – Мальчик, сразу видно, неглупый, симпатичный.

– Дохловатый какой-то, – поморщился я. – Лучше бы, дядя, с кем-нибудь из тех, что у сетки скачут.

– Экое дело, скачут! Козел тоже скачет, да что толку? А этот мальчик вглубь самого себя заглядывает. Из такого скакуна клоун выйдет. А из этого, глядишь, Бхактиведанта Свами Прабхупада какой-нибудь… медиум. Да ты про медиумов слыхал ли?

– Слыхал, – буркнул я. – Это которые якобы в другие миры путешествуют и с мертвыми разговаривают.

– Ну, вот и пойди, пойди, познакомься, а я тут в тени газету почитаю.

Белокурый мальчик с большими серыми глазами оторвался от глубинных видений и глотнут из бутылки «кока-колы». Пока он утолял жажду, я сел на соседний коврик. Он не рассердился, увидев, что я рассматриваю и трогаю его палочки с благовониями и даже пытаюсь попробовать их на зуб, и только тихо сказал:

– Ты, пожалуйста, не сломай их, они очень тонкие.

– Нет, – усмехнулся я, – не сломаю. Это ты куда путешествуешь? В Шамбалу или на Марс?

– О, что ты! – удивленно ответил мальчик. – Я путешествую в глубь собственных планет, открывая и тут же исследуя их. Это работа тонкая.

– «Тонкая»! «Тонкая»! – позабывая дядины наставления, передразнил я. – Ты бы лучше шел на сетку кверх ногами прыгать, а то все равно потом в реальный мир придется возвращаться.

Мальчик поднял на меня задумчивые серые глаза. Грубость моя его, очевидно, удивила, и он подыскивал слова, как мне ответить.

– Послушай, – тихо сказал он. – Я тебя к себе не звал. Не правда ли? Если тебе нравится прыгать на сетке, пойди и прыгай. – Он замолчал и, взглянув на мое покрасневшее лицо, добавил: – Я тоже люблю лазить и прыгать, но с тех пор, как я в прошлом году выбросился с парашютом из горящего самолета, прыгать мне уже нельзя.

Он вздохнул и улыбнулся.

Краска все гуще и гуще заливала мне щеки, как будто я лицом попал в крапиву.

– Извини, – сказал я. – Это я дурак… Может быть, мне можно помедитировать с тобой? Мне все равно делать нечего.

Теперь смутился сероглазый мальчик.

– Почему же дурак? – запинаясь, возразил он. – Зачем это? Ну, если хочешь, возьми этот квадрат, долго-долго смотри на него и попытайся на его поверхности обнаружить вход в Лагуну Спокойствия.

Мы тут же познакомились. Его звали Славой, фамилия – Грачковский. Он был мне ровесник.

Мы дружно закатили глаза и стали погружаться в духовные лагуны. У Славы это получилось легко, у меня же… вместо Лагуны Спокойствия я увидел уже хорошо знакомый мне океан с одинокой черной скалой и прикованного к ней Прометея. Мне показалось, что я услышал звук – пульсирующие колебания, отдаленно напоминавшие удары в басовый барабан. Но тут подошел дядя и протянул две плитки мороженого.

– Мы познакомились, – объяснил я. – Его зовут Славой. И он прыгнул из горящего самолета на парашюте.

– Чаще меня зовут Славка, – поправил мальчик. – А с парашютом это я не сам прыгнул – меня отец выкинул. Мы летели из Индии, и в салоне взорвалась бомба, потому что какие-то нехорошие люди давно охотятся за моим отцом, чтобы перетянуть его на свою сторону. Он известный человек, волшебник, у него высокая должность Магического Комиссара Украины, его зовут во все страны мира, но у него контракт с советским правительством, и он помогает товарищу Сталину преобразовывать реальность, чтобы опередить злобных капиталистических магов. Я же только дернул за кольцо, попал на крышу водопроводной башни и, уже свалившись оттуда, сломал себе ногу.

– Но она ходит?

– Ходить-то ходит, да нельзя пока быстро бегать. – Он посмотрел на дядю, улыбнулся и спросил: – Это вы вчера стреляли в тире и поправили меня, чтобы я не сваливал набок мушку? Ой, вы хорошо стреляете!

– Старый стрелок-пехотинец, – скромно ответил дядя. – Стрелял во все, что умеет двигаться.

«Эге, стрелок-пехотинец! – покосился я на дядю. – Так ты уже давно Славку приметил! А я-то думал, что мы его в товарищи выбрали случайно!»

Вскоре мы со Славкой расстались и уговорились назавтра встретиться здесь же.

– Вот человек! – похвалил дядя Славку. – Это тебе не то что какой-нибудь молодец, который только и умеет к мачехе… в ящик… Ну да ладно, ладно! Ты с самолета попробуй прыгни, тогда и хорохорься. А то не скажи ему ни слова. Динамит! Порох!.. Вспышка голубого магния! Ты давай-ка с ним покрепче познакомься… Домой к нему зайди… Посмотришь, как он живет, чем в жизни занят, отцу его представься… Эх, – вздохнул дядя, – кабы нам да такую молодость! А то что?.. Пролетела, просвистела! Тяжкий труд, черствый хлеб, свист ремня, вздохи, мечты и слезы… Нет, нет! Ты с ним обязательно познакомься; он скромен, благороден, исполнен духовности, и я с удовольствием пожал его молодую руку.

Дядя проводил меня только до церковной ограды.

– Вот, – сказал он, – спустишься по тропе на откос, а там через дыру забора – и ты в саду, дома. Днем да без вещей здесь куда ближе. А я приду попозже.

Посвистывая, осторожно спускался я по крутому склону. Добравшись уже до разваленной беседки, я услышал шум и увидел, как во дворике промелькнуло лицо старухи. Волосы ее были растрепаны, и она что-то кричала.

Тотчас же вслед за ней из кухни с топором в руке выбежал ее сын-карлик, лицо у него было мокрое и красное.

– Послушай! – запыхавшись и протягивая мне топор, крикнул он. – Не можешь ли ты отрубить ей голову?

– Нет, нет, не могу! – завопил я, отскакивая на сажень в сторону. – Я… я кричать буду!

– Но она же, дурак, курица! – гневно гаркнул на меня бородатый карлик. – Мы насилу ее поймали, хотели совершить черную мессу, а у меня дрожат руки.

– Нет, нет! – еще не оправившись от испуга, бормотал я. – И курице не могу… Никому не могу… Вы погодите… Вот придет дядя, он все может.


Я пробрался в студию и уселся за барабаны. Было теперь неловко от своего скоропалительного и трусливого отказа, и я чувствовал себя глупым. Старика Якова, по всей видимости, дома не было. Побарабанив с полчаса, я решил отвлечься, развернул лежавшую на тахте газету и принялся за чтение.

Прочел передовицу. Во всем мире воевали. Захватывались пиратами корабли, гибли под бомбами города. А кто топил и кто бросал бомбы, от этого все отказывались.

Потом стал читать происшествия. Здесь все было куда как понятней.

Вот автобус налетел на трамвай – стекла выбиты, жертв нет. Ни в автобусе, ни в трамвае не оказалось водителей. Как они ехали сами – непонятно.

Вот шестилетний мальчишка свалился с моста в воду, и сразу же за ним бросились трое: его мать, милиционер и старик, торговавший с лотка папиросами. Не нашли. Думали – все, погиб, а вечером, как ни в чем не бывало, он вернулся домой. Оказалось, что в самый экстремальный момент, когда он уже был на грани смерти, у него открылись жабры, которые раньше принимали за родовые пятна. Мальчишка вдоволь наплавался и отправился домой. «Молодец! Сможет теперь без визы плавать за границу».

А вот объявление: какой-то дяденька продает душу, он же купит вечную удачу в покер. «Глупо! Я бы никогда не продал. Черта ли толку в удаче, да без души? К тому же доказано, что души не существует. На что он рассчитывает?»

А вот, стоп!.. Я сжал и подвинул к глазам газету. А вот… ищут меня… «Разыскивается мальчик четырнадцати лет, Сергей Щербачов. Брюнет. На виске возле левого глаза родинка. Сообщить по телефону 8-900-555-48-64».

«Так, так! Значит, вернулась Валентина. Телефон не наш, не домашний, значит, ищет милиция».

Трясущейся рукой я подвинул дорожное дядино зеркальце.

Долго и тупо глядел. «Да, да, вон он и я. Вот брюнет. Вот родинка».

«Разыскивается…» Слово это звучало тихо и приглушенно. Но смысл его был грозен и опасен.

Вот они скользят по проводам, телеграммы и электронные письма: «Ищите! Ищите!.. Задержите!»

Вот они стоят перед начальником, спокойные, сдержанные агенты разведки. «Да, – говорят они, – товарищ начальник! Мы найдем гражданина Сергея Щербачова четырнадцати лет, брюнета, с родинкой, – того, что выламывает ящики и продает старьевщикам чужие вещи. Он, вероятно, живет в каком-нибудь городе со своим подозрительным дядей, например в Киеве, и мечтает безнаказанно поступить в хард-роковую школу, чтобы посещать с концертами разные страны. Этот лживый барабанщик, которого давно уже вычеркнули из списков четвертого отряда, вероятно, будет плакать и оправдываться, что все вышло как-то нечаянно. Но вы ему не верьте, потому что не только он сам такой, но его отец осужден тоже».

Я швырнул зеркало и газету. Да! Все именно так, и оправдываться было нечем.


Ни возвращаться домой, ни попадать в исправительный дом я не хотел. Я упрямо хотел теперь в хард-роковую школу. И я решил бороться за свое счастье.

Насухо вытер я глаза и вышел на улицу.

Постовые милиционеры, дворники с бляхами, прохожие с газетой – все мне теперь казались подозрительными и опасными.

Я зашел в аптеку и, не зная точно, что мне нужно, долго толкался у прилавка, до тех пор пока покупатели не стали опасливо поглядывать на меня, придерживая рукой карманы, и продавец грубо не спросил, что мне надо.

Я попросил тюбик хлородонта, презерватив (чтобы оправдать ожидание аптекаря) и поспешно вышел.

Потом я очутился возле парикмахерской. Зашел.

– Подкоротить? Под машинку? Под бокс? Под бобрик? – равнодушно спросил парикмахер.

– Нет, – сказал я. – Бритвой снимайте наголо.

Пряди темных волос тихо падали на белую простыню. Вот он показался на голове, узкий шрам. Это когда-то я разбился на динамовском катке. Играла музыка. Катались с Ниной. Было шумно, морозно, весело…

Уши теперь торчали, и голова стала круглой. На лице резче выступил загар.

Вышел, выдавил из тюбика немного зубной пасты, смазал на виске родинку. Брови на солнце выцвели: попробуй-ка разбери теперь, брюнет или рыжий.

Сверкали на улице фонари. Пахло теплым асфальтом, табаком, цветами и водой.

«Никто теперь меня не узнает и не поймает, – думал я. – Отдаст меня дядя в хард-роковую школу, а сам уедет в Ленинград… Ну и пусть! Буду жить один, буду стараться, повышать мастерство. А на все прошлое плюну и забуду, как будто бы его и не было».

Влажный ветерок холодил мою бритую голову. Шли мне навстречу люди. Сторонились. Косились недоброжелательно, особенно черноволосые и носатые. Но никто из них не знал, что в этот вечер твердо решил я жизнь начинать заново и быть теперь человеком прямым, смелым и честным.


Было уже поздно, и, спохватившись, я решил пройти домой ближним путем.

Темно и глухо было на пустыре за церковной оградой. Оступаясь и поскальзываясь, добрался я до забора, пролез в дыру и очутился в саду. Окна комнат были темны, значит, дядя еще не возвращался.

Это обрадовало меня, потому что долгое отсутствие мое останется незамеченным. Тихо, чтобы не разбудить внизу хозяев, подошел я к крылечку и потянул дверь. Вот тебе и раз! Дверь была заперта. Очевидно, они ожидали, что дядя по возвращении постучится.

Но то дядя, а то я! Мне же, особенно после того, как я сегодня обидел карлика, стучаться было совсем неудобно.

Я разыскал скамейку и сел в надежде, что дядя вернется скоро.

Так я просидел с полчаса или больше. На траву, на листья пала роса. Мне становилось холодно, и я уже сердился на себя за то, что не отрубил курице голову. Экое дело – курица! Подумаешь – черная месса! Все имеют право на причуды. А вдруг вот дядя где-нибудь заночует, что тогда делать?

Тут я вспомнил, что сбоку лестницы, рядом с уборной, есть окошко, и оно, кажется, не запирается.

Я снял сандалии, сунул их за пазуху и, придерживаясь за трухлявый наличник, встал босыми ногами на уступ. Окно было приоткрыто. Я вымазался в пыли, оцарапал ногу, но благополучно спустился в сени.

Я лез не воровать, не грабить, а просто потихоньку, чтобы никого не потревожить, пробирался домой. И вдруг сердце мое заколотилось так сильно, что я схватился рукой за грудную клетку. Что такое?.. Спокойней!

Однако дыхание у меня перехватило, и я в страхе уцепился за перила лестницы. Тихонько поднялся я наверх – и опять стоп!

Не из той комнаты, где жил я, и не из той, где жили дядя с Яковом, а из пустой, которая выходила окном к курятнику, пробивался через дверные щели слабый свет. Значит, дядя уже давно был дома.

Прислушался. Разговаривали двое: дядя и кто-то незнакомый. Старика Якова, по всей видимости, не было.

– Скоро, – говорил дядя, – скоро все закончится. Придет Единственный, и сопротивление прекратится. Не вздумай сомневаться. Понятно?

– Понятно…

Какое сопротивление и кто такой этот Единственный, о ком дядя говорил с таким пиететом, мне это было совсем непонятно.

– Ждать осталось немного… И куда это мой мальчишка запропал? (Это обо мне.)

– Вернется! Или немного заблудился, если, конечно, не сбежал. Ты думал о том, что будет, если он исполнит не тот Ритм? Если Прометей сумеет освободиться? Телепатическая связь между ними сильна.

– Последнее время он барабанит только то, что надо нам, атональный фри-джаз. Мальчик очень талантлив, у него все получится. Недаром именно его сумел отыскать этот изверг Прометей. Единственный уже шевелится, старуха его чувствует.

– А родители ищут его? Что если найдут до срока?

– Нет, не найдут. Отец сидит, мачеха с новым мужем в Турции. Видать, еще та потаскуха. Никому он не нужен. Идеальный барабанщик. Теперь самое главное – устранить этого гадкого мага, он может почувствовать переход Единственного и помешать ему. А сына Комиссара мы попытаемся использовать в своих целях.

– Ну хорошо. Только знай, что такого шанса может не быть еще сотни лет. Мы не имеем права проиграть.

«Вот те на! – ахнул я. – Значит, меня используют в какой-то странной мистической игре! Значит, это вовсе не мой дядя! Черт, может, все это снится мне?!»

Я тихонько попятился, спустился по лесенке, вылез обратно в сад через окошко, обул сандалии и громко постучался в запертую дверь. Отворили мне не сразу.

– Это ты, бродяга? Наконец-то! – раздался сверху дядин голос.

– Да, я.

– Тогда погоди, штаны да туфли надену, а то я прямо с постели.

Прошло еще минуты три, пока дядя спустился по лестнице.

– Ты что же полуночничаешь? Где шатался?

– Я вышел погулять… Потом сел не на тот трамвай. Потом у меня не было гривенника, я шел, да и немного заблудился.

– Ой, будто ты без гривенника на трамваях никогда не ездил? – проворчал дядя.

Но я уже понял, что ругать он меня не будет и, пожалуй, даже доволен, что сегодня вечером дома меня не было.

В коридоре и во всех комнатах было темно. Не зажигая огня, я разделся и скользнул под одеяло. Дверь внизу тихонько скрипнула. Кто-то через нижнюю дверь вышел.

«Что же это за человек? – думал я о дяде, лежа в постели. – Он меня поит, кормит, одевает и обещает отдать в хард-роковую школу, и оказывается, он даже не знает Валентины и вовсе мне не дядя, а кроме этого, хочет, чтобы я своим барабанным Ритмом вызвал какого-то Единственного!»

Тогда, осененный новой догадкой, я стал припоминать все прочитанные мной книги по оккультизму и способам перемещения в реальность демонов.

«А может быть, – думал я, – дядя мой совсем и не жулик, и не бандит. Может быть, он просто сумасшедший мистик-алхимик. Его выпустили, не долечив, из дурдома, и он ищет свой философский камень. Он одинок, он потерялся в собственных фантазиях, и никто не согреет его сердце. Он увидел хорошего мальчика (это меня), который тоже одинок, и взял меня с собою, чтобы помогать в его безумных планах. Но… я ничего не знаю. Мне бы только вырваться на волю, в хард-роковую школу. Да поскорее, потому что я ведь решил уже жить правдиво и честно… Верно, что я уже и сегодня успел соврать и про трамвай, и про то, что заблудился. Но ведь он же мне и сам соврал первый. “Ты, – говорит, – погоди… Я только что с постели”. Нет, брат! Тут ты меня не обманешь. Тут я и сам алхимик!»


Несколько дней мы прожили совсем спокойно. Запись альбома продолжалась в рутинном режиме, только старуха, постоянно присутствовавшая при этом, бесновалась все громче. Центральной композицией диска дядя предложил сделать большую, минут на двадцать вещь под рабочим названием «Я знаю, однажды Он придет», в которой ведущим инструментом должны стать барабаны. По его замыслу, эта композиция должна была представлять собой экстатичный бенефис ударника с небольшой подкладкой безумного саксофона и шизоидного контрабаса. Завязку музыкальной темы дядя предложил придумать мне. Я тут же отбил этакий крейзи-ритм, навеянный ощущениями одиночества и потерянности. Старуха за спиной карлика-звукооператора вдруг заверещала громче обычного, и дядя со стариком Яковом тут же похвалили меня, пообещав, что из этой темы получится настоящий шедевр. Над ним мы продолжали работать и в последующие дни.

Каждое утро бегал я теперь в парк, и там мы встречались со Славкой.

Однажды в парк зашел Славкин отец, тоже худой, белокурый человек в светло-сером костюме странного покроя и в причудливом головном уборе, напоминавшем треуголку Наполеона.

Прищурившись, глянул он на медитирующего Славку, сделал несколько недовольных движений руками и упрекнул сына в том, что тот строит непрочную оболочку для особо бурных слоев запредельности и сквозь нее может в славкины образы, а соответственно и в этот мир просочиться всякая потусторонняя шушера вроде духов-прилипал и бессознательных энергетических дуновений-вампиров. Окунулся он и в мою робкую медитацию, совершаемую за компанию со Славкиной, и неожиданно был впечатлен ее образами.

– Давно ли ты медитируешь? – поинтересовался он.

– Четвертый день, – признался я.

– Вряд ли так мало, – задумчиво произнес он. – Ты очень сильный медиум. Пожалуй, ты занимался этим и раньше, не вполне понимая смысл происходящего. До тех пределов, в которые погрузился ты сейчас, я в свое время смог проникнуть лишь на третий год усиленной медитации.

Наконец он улыбнулся, показал нам язык, поцеловал Славку в лоб, что меня удивило, потому что Славка был совсем не маленький, и, тихонько насвистывая, быстро пошел через площадку, старательно обходя копавшихся в песке маленьких ребятишек.

– Догадливый! – сказал я. – Только подошел, глянул – и все понял!

– Еще бы не догадливый! – спокойно ответил Славка. – Такая уж у него работа. Товарищ Сталин других к себе не приближает.

– Что именно он преобразовывает? Военную технику или человеческое сознание?

– Разное, – уклончиво ответил Славка и с гордостью добавил: – Он очень хороший маг! Это он только такой с виду.

– Какой?

– Да вот какой! – Смеется и язык высунул. – Ты думаешь, он молодой? Нет, ему уже сто сорок два года. А твоему отцу сколько? Он кто?

– У меня дядя… – запнулся я. – Он музыкант. Известный.

– А отец?

– А отец… отец… Эх, Славка, Славка! Что же ты, искал, искал Пустынную Бесючку, а она прямо под тобой в песке четвертого уровня Продолговатой Сферы прячется – и не видишь. Дави ее, дави – то-то веселье сейчас будет!

Бесючка, подгоняемая сильными славкиными энергетическими разрядами и крохотными моими, завертелась как юла и тревожно вглядывалась люминесцирующей мордочкой в кроваво-красное небо своей реальности, не понимая, что происходит.

Через смех я кусал губы от обиды. Сколько ни говорил я себе, что теперь должен быть честным и правдивым, язык так и не поворачивался сказать Славке, что отец у меня осужден за растрату.

Вдруг резко возникло бушующее море с черной скалой. Она стремительно приблизилась, и отец-Прометей внятно и разборчиво произнес, глядя мне в глаза:

– Ритм очень прост, Сережа. Хитрость только в переходах – должен возникнуть эффект наслоения и стены барабанного звука. Но самое главное – эмоция. Абсолютный протест. Бунт. У тебя получится, я знаю. Скучаю, люблю. Встретимся.


На другой день дядя вызвался проводить меня в гости к Славке. Славка жил далеко. Домик они занимали красивый, небольшой – в одну квартиру.

Встретили нас Славка и его бабка – старуха хлопотливая, древняя, говорливая и добродушная. Было ей лет триста – в семьях магов все долгожители, но выглядела она не больше, чем на шестьдесят. Дядя попросил подать ему через окно воды, но бабка пригласила его в комнаты и предложила квасу.

Дядя неторопливо пил стакан за стаканом и, прохаживаясь по комнатам, похваливал то квас, то Славку, то Славкину светлую уютную квартиру. Он был огорчен тем, что не застал Славкиного отца дома, и через полчаса ушел, пообещавшись зайти в другой раз.

Едва только он ушел, бабка сразу же заставила меня насильно выпить стакан молока, съесть блин и творожную ватрушку, причем Славка нет чтобы за меня заступиться, – сидел на скамье напротив, болтал ногами, хохотал и подмигивал.

Потом он мне показал свой альбом открыток. Это были не теперешние открытки, а старинные, диковинные. Напечатанные на козьей коже, ничуть не полинявшие, они рассказывали о далеких днях зарождения человечества.

Вот на одной из них стоит обнаженный мужчина. По всей видимости, это Адам, прародитель человечества. В руках его блестит иссиня-черный топор. Небо над ним синее, земля, деревья и трава – черно-синие. У ног Адама расколотый череп причудливого, фантастического существа: человек-победитель вступил во владение окружающей реальностью, отныне все в ней обязано подчиняться ему. На мужественное лицо кровавыми полосами падают лучи огромной пятиконечной звезды, мерцающей в небесах.

– Это очень редкая открытка, – бережно разглаживая ее, объяснил мне Славка. – Она существует в единственном экземпляре. Это учитель учителя моего отца, всемогущий итальянец Леонардо да Винчи, путешествуя по времени, сделал собственными руками фотоснимок нашего пращура Адама. Только Леонардо подчинил себе время и мог оказаться в любой его точке. Теперь его тайна утеряна.

Ну и вот эта тоже попадается не часто, хотя уже на фотобумаге. Тут, смотри, со стихами: «Гей, гей! Не робей!» Видишь, это красные отряды, особенные какие-то, туда не всех брали, гонят Юденича. А вот без стихов… Тоже гонят. А это всадник в бой мчится. Отстал, должно быть. А на небе тучи… грозные знамения… А это просто так… девчонка с наганом. Комсомолка, наверное. Видишь, губы сжала, беляку дуло к виску приставила, а глаза веселые. Они теперь повырастали. У мамы подруга есть, Комкова Клавдюшка, тоже там была… Э-э, брат! Погоди, погоди! – рассмеялся вдруг Славка. Закрыв ладонью альбом, он посмотрел на меня, потом опять в альбом, потом схватил со столика зеркало. – А это кто?

Передо мной лежала открытка, изображавшая совсем молоденького паренька в такой же, как у меня, пилотке. У пояса его висела кобура, через шею был перекинут ремешок барабана.

– Как кто? Сигналист-барабанщик! Тут так и написано.

– Это ты! – подвигая мне зеркало, обрадовался Славка. – Ну, посмотри, до чего похоже! Я еще когда тебя в первый раз увидел, на кого, думаю, он так похож? Ну, конечно, ты! Вот нос… вот и уши немного оттопырены. Возьми! – сказал он, доставая из гнезда открытку. – У меня таких две, на твое счастье. Бери, бери да радуйся!

Молча взял я Славкин подарок. Бережно завернул его и положил к себе в бумажник.

Мы вышли на задний дворик. Огромные, почти в рост человека, торчали там лопухи, и под их широкой тенью суетливо бегали маленькие желтые цыплята.

– Славка, – осторожно спросил я, – а как у тебя нога? Тебе ее потом совсем вылечат?

– Вылечат! – щурясь и отворачиваясь от солнца, ответил Славка. – Ну, куда, дурак? Чего кричишь? – Он схватил заблудившегося цыпленка и бережно сунул его в лопухи. – Туда иди. Вон твоя компания. А то на суп пойдешь. – Он отряхнул руки, прищелкнул языком и добавил: – Нога – это плохо. Ну ничего, не пропаду. В случае чего отец искусственную вырастит. Не такие мы люди!

– Кто мы?

– Ну, мы… все…

– Кто все? Ты, папа, мама?

– Мы, люди, – упрямо повторил Славка и недоуменно посмотрел мне в глаза. – Ну, люди!.. Советские люди! А ты кто? Банкир, что ли?

Я отвернулся. Вынул из кармана складной нож. Это был хороший кривой нож, крепкой стали, с дубовой полированной рукояткой и с блестящим карабинчиком. Этим ножом мой отец отправил на тот свет немало врагов советской власти. Я знал, что Славке он очень нравится.

– Возьми, – сказал я. – Дарю на память. Да бери, бери! Ты мне барабанщика подарил, и я взял!

– Но то – пустяк, – возразил Славка. – У меня есть еще, а у тебя другого ножа нет!

– Все равно бери! – твердо сказал я. – Раз я подарил, то теперь обижусь, выкину, но не возьму обратно.

– Хорошо, я возьму, – согласился Славка. – Спасибо. Только сигналист пусть в счет не идет. Но у меня есть МР3-плеер с полной дискографией Боя Джорджа, который в песнях восхваляет Кришну. И ты его возьмешь тоже… – Он подумал. – Только вот что: он у меня не здесь, он у мамы. Через три дня отец отвезет меня к ней в деревню, а сам в тот же день вернется обратно. Я его передам отцу, отец отдаст бабке, а она – тебе. Дай честное слово, что ты зайдешь и возьмешь!

Я дал.

– Так ты уезжаешь? – пожалел я. – Далеко? Надолго?

– Надолго, до конца лета, к маме в лагерь медиумов и экстрасенсов. Но это не очень далеко. Отсюда пароходом вверх по Десне километров семьдесят, а там от пристани километров десять лесом. Там прикольно. Ну, пойдем к бабке на кухню.

– Бабушка, – сказал Славка, тыча ей под нос блестящий кривой нож. – Вот, мне подарили. Хорош ножик? Острый!

– Выкинь, Славушка! – посоветовала старуха. – Куда тебе такой страшенный? Еще зарежешься.

– Ты уж старая, – обиделся Славка, – и ничего в ножах не понимаешь. Дай-ка я что-нибудь стругану. Дай хоть вот твой костыль. Ага, не даешь? Значит, сама видишь, что нож хороший! Бабушка, я с папой пришлю плеер. Ну, помнишь, ты еще ругалась на музыку из него? И ты его отдашь вот этому мальчику. Погляди на него, запомнишь?

– Да запомню, запомню, – ухватив Славку белыми от муки руками, потрясла его старуха. – Вы тут стойте, не уходите, я сейчас вас кормить мексиканскими грибами буду. Объеденье!

– Только не меня! – испугался я. – Это его… я уже кормленый…

– Ладно, ладно! – отскакивая к двери, согласился Славка, и уже у самого порога он громко закричал: – Только я те, которые особо ядреные, из провинции Гвадалахара, есть не буду-у-у!

– Врешь, врешь! Все будешь, – ахнула бабка и, вытирая мокрое лицо фартуком, жалобно добавила: – Кабы тебя, милый мой, с ероплана не спихнули, я бы взяла хворостину и показала, какое оно бывает «не буду»!

Славка проводил меня до калитки, и тут мы с ним попрощались, потому что в следующие два дня он должен был принимать посвящение в новую духовную степень и на площадку прийти не обещался.


Теперь, когда я узнал, что Славка уезжает, мне еще крепче захотелось в Одессу.

Дяди со стариком Яковом дома не было. Я сел за стол у распахнутого окошка, открыл дядин походный лэптоп и от нечего делать взялся сочинять стихи.

Это оказалось вовсе не таким трудным, как говорил мне дядя.

Например, через полчаса уже получилось:

Из Одессы хард-рок-бэнд

Уплывает на уик-энд.

Ждут отплытья чуваки,

Лихо курят косяки.

А на берегу – чувихи,

Опечалены, притихли!

Потому что на рок-фесте,

Что намечен быть в Триесте,

Будет баб полным-полно,

Брать туда своих – стремно.

Выходило совсем неплохо. Правда, в последнем слове ударение падало не на тот слог, но это ладно. Прокатит и так. Я уже хотел было продолжать описание дальнейшей судьбы отважной рок-команды и опечаленных разлукой герлушек, как меня позвала старуха. С досадой высунулся я через окно, раздвинул ветви орешника и вежливо спросил, что ей надо. Она приказала мне спуститься, а едва я сделал это, проколола мне вену длиннющей иглой и слила добрые сто граммов моей алой крови в колбу. Вернувшись, я попробовал было продолжать свои стихи, но, увы, вероятно, от того, что кровопотеря была слишком существенной, вдохновение исчезло, и ничего у меня дальше не получалось. Только что успел я сосредоточиться заново, как опять меня позвала старуха. Я высунулся через окошко и теперь уже довольно грубо спросил, что ей от меня надо. Она приказала мне лезть в погреб и достать засушенную летучую мышь, потому что она была необходима для приготовления магического зелья. Я плюнул. Выскочил. Полез. Долго возился, отыскивая впотьмах веревку с развешенными на ней тушками мышей, и, вернувшись, твердо решил больше на старухин зов не откликаться. Сел за стол. Что такое? Вордовская страница с моими стихами в лэптопе исчезла. Зато появилось изображение какой-то причудливой пустынной местности, освещенной зеленоватым светом. Тут же – от неожиданности я вздрогнул! – на дисплее возникла морда (я все же полагаю, что морда, хотя полной идентификации это бесформенное наслоение морщин и мяса не поддавалось) некоего внеземного существа. Существо как будто увидело меня, потому что разразилось шипяще-рычащей звуковой тирадой, явно наполненной не приветствиями и не пожеланиями доброго здравия.

Крепкая рука бесшумно и неожиданно опустилась мне на плечо, и, едва не слетев со стула, я увидел незаметно подкравшегося ко мне дядю.

– Ты что же это, негодяй, делаешь? – тихо и злобно спросил он. – Это что такое?

Я вскочил, растерянный и обозленный, потому что никак не мог понять, почему мое желание воспользоваться дядиным лэптопом могло привести его в такую ярость.

– Ты зачем взял ноутбук?

– Стихи писать, – пробормотал я.

– «Стихи, стихи»! А кто тебе, дряни такой, туда позволил лазить?

Тут он схватил лэптоп, прорычал в дисплей что-то такое же шипяще-рычащее (или это было просто застрявшее в гортани ругательство?), захлопнул его и положил на кровать под подушку.

Но тогда, взбешенный его непонятной руганью и необъяснимой жадностью, я плюнул на пол и отскочил к порогу.

– Что вам от меня надо? – крикнул я. – Что вы меня мучаете? Я и так с вами живу, а зачем – ничего не знаю! Вам жалко, что батарея разрядится! Что я вас ограбил, обокрал? Ну за что вы на меня сейчас набросились?

Я выскочил в сад, забежал на глухую полянку и уткнулся головой в траву…

Очевидно, дяде и самому вскоре стало неловко.

– Послушай, друг мой, – услышал я над собой его голос. – Конечно, я погорячился и ноутбука мне не жалко. Но скажи, пожалуйста… – тут голос его опять стал раздраженным, – что означают все эти твои фокусы?

Я недоуменно обернулся и увидел, что дядя тычет себе пальцем куда-то в живот.

– Но, дядя, – пробормотал я, – честное слово… я больше ничего…

– Хорошо «ничего»! Я пошел утром переменить брюки, смотрю – и на подтяжках, да и внизу, – ни одной пуговицы! Что это все значит?

– Но, дядя, – пожал я плечами, – для чего мне ваши брючные пуговицы? Ведь это же не деньги, не лэптоп и даже не презервативы. А так… дрянь! Мне и слушать-то вас прямо-таки непонятно.

– Гм, непонятно?! А мне, думаешь, понятно? Что же, по-твоему, они сами отсохли? Да кабы одна, две, а то все начисто!

– Это старуха срезала, – подумав немного, сказал я. – Это ее рук дело. Она, дядя, всегда придет к вам в комнату, меня выгонит, а сама все что-то роется, роется… Волосы с одежды собирает, пыль с обуви. Недавно я сам видел, как она какую-то вашу коробочку себе в карман сунула. Я даже хотел было сказать вам, да забыл.

– Какую еще коробочку? – встревожился дядя. – У меня, кажется, никакой коробочки… Ах, цветок бездумный и безмозглый! – спохватился дядя. – Это она у меня… одну важную вещь вытянула! А я-то искал, искал, перерыл всю комнату! Хитра, хитра! Себе на уме. Своя игра, свои замыслы. Дальние прицелы. Я, конечно, понимаю: повороты судьбы, преклонные годы… Но ты когда увидишь ее у нас в комнате, то гони в шею.

– Нет, дядя, – отказался я. – Я ее не буду гнать в шею. Я ее и сам-то боюсь. То она меня зовет Сигизмундом, то Ромуальдом, а чуть что – замахивается палкой. Вы лучше ей сами скажите. Да вон она возле клумбы цветы нюхает! Хотите, я вам ее сейчас кликну?

– Постой! Постой! – остановил меня дядя. – Я лучше потом… Она на всякое способна… Ты теперь расскажи, что ты у Славки делал.

Я рассказал дяде, как провел время у Славки, как он подарил мне барабанщика-сигналиста, и пожалел, что через три дня Славку отец увезет к матери.

Дядя вдруг разволновался. Он встал, обнял меня и погладил по голове.

– Ты хороший мальчик, – похвалил меня дядя. – С первой же минуты, как только я тебя увидел, я сразу понял: «Вот хороший умный мальчик. Талантливый барабанщик. И я постараюсь сделать из него настоящего музыканта». Ге! Теперь я вижу, что я в тебе не ошибся. Да, не ошибся. Скоро уже мы поедем в Одессу. Начальник хард-роковой школы – мой друг. Заведующий барабанного отделения – тоже. Там тебе будет хорошо. Да, хорошо. Конечно, многое… то есть, гм… кое-что тебе кажется сейчас не совсем понятным, но все, что я делаю, это только во имя… и вообще для блага… Помнишь, как у Некрасова: «Вырастешь, Саша, узнаешь…»

– Дядя, – задумчиво спросил я, – а вы не алхимик?

– Тсс… – приложив палец к губам и хитро подмигнув мне, тихо ответил дядя. – Об этом пока не будем… ни слова!

Дядя стал ласков и добр. Он дал мне пятнадцать рублей, чтобы я их, на что хочу, истратил. Похлопал по правому плечу, потом по левому, легонько ткнул кулаком в бок и, сославшись на неотложные дела, тотчас же ушел, бормоча на ходу:

– Подожди, Яков! Подожди, могучий старик! Силы уже изрядно покинули тебя, но молодежь еще походит по твоей скрипучей пояснице своими горячими стопами. Молодежь нас не покинет. Она у нас замечательная.

Никакого старика Якова поблизости не наблюдалось.

Прошло три дня. Со Славкой повидаться мне так и не удалось – в парк он больше не приходил.

Окончательная запись финальной композиции «Я знаю, однажды Он придет» была запланирована на послезавтра. «Тогда все и решится», – сказал дядя.

Бегая днем по городу, я остановился у витрины писчебумажного магазина и долго стоял перед большой географической картой.

Вот она и Одесса! Рядом города Херсон, Николаев, Тирасполь, слева – захваченная румынами страна Бессарабия, справа – цветущий и знойный Крым, а внизу, далеко – до Кавказа, до Турции, до Болгарии – раскинулось Черное море…

…И волны бушуют вдали…

Товарищ, мы едем далеко,

Далеко от здешней земли.

Нетерпение жгло меня и мучило.

Я заскочил в лавку и купил компас.

Кто его знает, когда еще он мне пригодится. Но когда в руках компас, тогда все моря, океаны, бухты, проливы, заливы, гавани получают свою форму-очертания.

Я вышел наружу и вновь уставился на карту в витрине.

А вот он и север! Кольский полуостров. Белое море. Угрюмое море, холодное, ледяное. Где-то там приковали отца цепью к скале, что одиноко торчит посреди моря, и запускают к нему стаю обученных стервятников, чтобы те клевали его печень. Вот он снова глядит на меня и улыбается. «Свидимся!» – слышу я его слова. «Обязательно, Прометей!» – бормочу я в ответ.

Задумавшись и улыбаясь, стоял я у блестящей витрины и вдруг услышал, что кто-то меня зовет:

– Мальчик, пойди-ка сюда!

Я обернулся. Почти рядом, на углу, возле рычага, который управляет огнями светофора, стоял милиционер и рукой в белой перчатке подзывал меня к себе.

«8-900-555-48-64!» – подумал я. И вздрогнул болезненно резко, как будто кто-то из прохожих приложил горячий окурок к моей открытой шее.

Первой мыслью было – бежать. Но подошвы как бы влипли в горячий асфальт, и, зашатавшись, я ухватился за блестящие поручни перед витриной магазина.

«Нет, – с ужасом подумал я, – бежать поздно! Вот она и расплата!»

– Мальчик! – повторил милиционер. – Что же ты стал? Подходи быстрее.

Тогда медленно и прямо, глядя ему в глаза, я подошел.

– Да, – сказал я голосом, в котором звучало глубокое человеческое горе. – Да! Я вас слушаю!..

– Мальчик, – сказал милиционер, – будь добр, перейди улицу и нажми у ворот кнопку звонка к дворнику. Мне надо на минутку отлучиться, а я не могу.

Он повторил это еще раз, и только тогда я его понял.

Я не помню, как перешел улицу, надавил кнопку и тихо пошел было своей дорогой, но почувствовал, что идти не могу, и круто свернул в первую попавшуюся подворотню.

Крупные слезы катились по моим горячим щекам, горло вздрагивало, и я крепко держался за водосточную трубу.

– Так будь же все проклято! – гневно вскричал я и ударил носком по серой каменной стене. – Будь ты проклята, – бормотал я, – такая жизнь, когда человек должен всего бояться, как кролик, как заяц, как серая трусливая мышь! Я не хочу так! Я хочу жить, как живут все. Как живет Славка, который может спокойно надавливать на все кнопки, отвечать на все вопросы и глядеть людям в глаза прямо и открыто, а не шарахаться и чуть не падать на землю от каждого их неожиданного слова или движения.

Так стоял я, вздрагивая; слезы катились, падали на осыпанные известкой сандалии, и мне становилось легче.

Кто-то тронул меня за руку.

– Мальчик, – участливо спросила меня молодая незнакомая женщина, – ты о чем плачешь? Тебя обидели?

– Нет, – вытирая слезы, ответил я, – я сам себя обидел.

Она улыбнулась и взяла меня за руку:

– Но разве может человек сам себя обидеть? Ты, может быть, ушибся, разбился?

Я замотал головой, сквозь слезы улыбнулся, пожал ей руку и выскочил на улицу.


Спустившись по откосу, я пролез через дыру забора и увидал, как дядя вместе с проклятым стариком Яковом сидели у нас в саду и оживленно о чем-то разговаривали.

Я скользнул за кусты и боком, боком, вокруг холма с развалинами беседки, вышел к крылечку и прокрался наверх.

Вот я и у себя в комнате. Схватил графин, глотнул из горлышка. Поперхнулся. Зажав полотенцем рот, тихонько откашлялся. Осмотрелся.

Что-то подтолкнуло меня заглянуть в соседнюю комнату, где жили дядя с Яковом.

Очевидно, старик Яков только что принимал душ. Полотенце было сырое – не просохло. На подоконнике валялась куча окурков – Яков, когда не притворялся больным, курил без перерыва. На кровати лежали дядина кепка и мятая газета. Вот и все! Нет, не все. Из-под подушки торчал кончик портфеля. Я глянул в окно. Через листву черемухи я видел, что оба друга все еще разговаривают. Я открыл портфель.

Салфетка, рубашка, два галстука, помазок, бритва, и – ох ты! – красные женские подвязки. Наверняка этот извращенец Яков втайне носил их. Картонная коробочка из-под кофе. Внутри что-то брякает. (Что я делаю? А, ладно!) Раскрыл: орден Трудового Знамени, орден Красной Звезды, значок МОПР, значок с надписью «Я знаю, как похудеть!», иголка, катушка ниток, пузырек с валерьяновыми каплями. Еще носки, носки… А это?

И я осторожно вытащил из уголка портфеля черный браунинг.

Тихий вопль вырвался у меня из груди. Это был как раз тот самый браунинг, который принадлежал мужу Валентины и лежал во взломанном мною ящике. Ну да!.. Вот она, выщербленная рукоятка. Выдвинул обойму. Так и есть: шесть патронов и одного нет.

Я положил браунинг в портфель, закрыл, застегнул и сунул под подушку.

«Что же делать? А что делается сейчас дома? Плевать там, конечно, на сломанный замок, на проданную горжетку! Горько и плохо, должно быть, пришлось молодому Валентининому мужу. Могут выругать и простить человека за потерянный документ. Без лишних слов вычтут потерянные деньги. Но никогда не простят и не забудут человеку, что он не смог сберечь боевое оружие! Оно не продается и не покупается. Его нельзя сработать поддельным, как документ, или даже фальшивым, как деньги. Оно всегда суровое, грозное и настоящее».

Кошкой отпрыгнул я к террасе и бесшумно повернул ключ, потому что по лестнице кто-то поднимался. Но это был не Яков и не дядя – они все еще сидели в саду.

Я присел на корточки и приложил глаз к замочной скважине.

Вошла старуха.

Лицо ее показалось мне чересчур веселым и румяным. В одной руке она держала перевернутый серебряный крест, в другой – свою лакированную трость. Приставив ее к стене, она взяла с тумбочки дядино зеркало. Посмотрела в него, зловеще улыбнулась. Потом, очевидно, что-то ей в зеркале не понравилось. Она высунула язык, плюнула. Подумала. Потом сняла со стены полотенце и, что-то бормоча, плевок вытерла. «Ах ты, старая карга! – рассердился я. – Люди этим полотенцем лицо вытирают!»

Потом старуха примерила белую кепку. Пошарила у дяди в карманах. Достала целую пригоршню мелочи. Отобрала одну монетку – я не разглядел, не то гривенник, не то две копейки, – спрятала себе в карман. Прислушалась. Взяла портфель. Порылась, вытянула одну красную женскую подвязку старика Якова. Подержала ее, примерила на себя, подумала и сунула в карман тоже. При этом она совершала крестом странные движения, поднося его к вещам, словно прижигая им болячки. Из ее полуоткрытого рта лились причудливые звуки на загадочном языке. Затем она положила портфель на место, забрала свою палку и легкой, пританцовывающей походкой вышла из комнаты.

Мгновенно вслед за ней очутился я в комнате. Вытянул портфель, выдернул браунинг и спрятал в карман. Сунул за пазуху и оставшуюся красную подвязку (мало ли, где и когда пригодится!). Бросил на кровать дядины штаны с отрезанными пуговицами. Подвинул на край стола стакан с засохшими цветами, снял подушку, пролил одеколон на салфетку и соскользнул через окно в сад.

Очутившись позади холма, я взобрался к развалинам беседки. Сорвал лист лопуха, завернул браунинг и задвинул его в расщелину. Спустился. Вылез через дыру. Прошмыгнул кругом вдоль забора и остановился перед калиткой.

Тут я перевел дух, вытер лицо, достал из кармана компас и, громко напевая: «По военной дороге шел петух кривоногий…», распахнул калитку.

Дядя и старик Яков сразу же обернулись.

Я подошел, поздоровался и показал компас.

– Дядя, – сказал я, – посмотрите на компас. В какой стороне отсюда Одесса?

– Моряк! Лаперузо! Дитя капитана Гранта! – похвалил меня дядя, очевидно, довольный тем, что я приобрел себе полезное уму и сердцу развлечение в виде компаса. – Вон в той стороне Одесса. Сегодня мы проводим старика Якова на пристань к пароходу: он едет в Чернигов к своей больной бабушке, а тем временем я отвезу тебя в Одессу.

Это было что-то новое. Но я не показал виду и молча кивнул головой.

– Ты должен быть терпелив, – сказал дядя. – Терпение – свойство музыканта. Помню, играли мы как-то в одном гей-клубе… Впрочем, расскажу потом. Ты где бегал? Почему лоб мокрый?

– Домой торопился, – объяснил я. – Думал, как бы не опоздать к обеду.

– Нас сегодня старик Яков угощает, – сообщил дядя. – Не правда ли, добряк, ты сегодня тряхнешь бумажником в честь гонорара за новый шедевральный диск? Представляешь, Сергей, издан новый альбом Майлза Дэвиса, и все партии контрабаса на нем исполнил наш коллега. Ты подожди минутку, а мы зайдем в комнату. Там он найдет свои многочисленные хрустящие купюры, и тогда двинем к ресторану.

Я проводил их взглядом, сел на скамью и, поглядывая на компас, принялся чертить на песке страны света, представляя себя их покорителем, рок-звездой, осчастливившей их своим милостивым визитом.


Не прошло и трех минут, как по лестнице раздался топот, и на дорожку вылетел дядя, а за ним, без пиджака, в сандалиях на босу ногу, старик Яков.

– Сергей! – закричал дядя. – Не видел ли ты здесь старуху?

– А она, дядечка, на заднем дворике голубей кормит. Вот, слышите, как она их зовет? «Абракадабра, Абракадабра»!

– «Абракадабра»! – хрипло зарычал дядя. – Я вот ей покажу «Абракадабра»!

Старик Яков, белый и трясущийся, лишь безмолвно сжимал до синевы свои оказавшиеся вдруг необычайно могучими кулаки.

Голуби с шумом взметнулись на крышу, а старуха, видел я сквозь заросли кустарника, с беспокойством глянула на подскочивших к ней мужчин.

Дальше я слышал только отдельные крики. Иногда в проемы между веток появлялись перекошенные лица участников свары. Слышались возгласы:

– Так это вы против нас, получается! – негодовал дядя. – Против своих же! Готовите объяснение в случае неудачи?! Дешевыми трюками промышляете!

– Для своих друзей, – невнятно бормотала старуха, – для хороших людей… Меры предосторожности. Для вашей же пользы. Ай-ай!.. Что он на меня так смотрит?

Старик Яков, по всей видимости, вышел из себя и попытался отобрать у нее что-то силой.

– Да ласково же, ласково! – восклицал обеспокоенно дядя.

Но, видимо, было уже поздно. Старуха взмахнула своей лакированной палкой, и старика Якова не стало видно.

– О, черт подери! – в отчаянии воздел руки к небу дядя, глядя куда-то себе под ноги. – Вседержительница! Госпожа! Мы так ничего не выполним. Мы провалим задание. Что сейчас прикажете мне делать? Я его даже в карман не смогу положить! Он был не прав, он погорячился. Верните его в изначально заданную форму.

К компании присоединился вышедший из дома карлик. Вместе с дядей он принялся уговаривать старуху вернуть Якова в исходное состояние. Уговоры, наконец, увенчались успехом. Покидая с высоко поднятой головой место ристалища, старуха еще раз взмахнула лакированной палкой, и жалкий, трясущийся старик Яков вновь появился в проемах кустарника. На старуху он больше не кидался.


До отплытия черниговского парохода времени оставалось уже немного. И тогда, охрипшие, обозленные, испуганные, дядя и Яков пошли одеваться.

Старик Яков переменил взмокшую рубаху. С удивлением глядел я на его могучие плечи: у него было волосатое загорелое туловище, и, как железные шары, перекатывались и играли под кожей мускулы.

«Да, этот кривоногий дуб еще пошумит, – подумал я. – А ведь когда он оденется, согнется, закашляет и схватится за сердце, ну как не подумать, что это и правда только болезненный беззубый старикашка!»

На речной вокзал мы пришли рано. Только еще объявили посадку, и до отхода оставался час. Старик Яков быстро прошел в каюту и больше не выходил оттуда ни разу.

Мы с дядей бродили по палубе, и я чувствовал, что дядя чем-то встревожен. Он то и дело оставлял меня одного под видом того, что ему нужно то в умывальник, то в буфет, то в киоск, то к старику Якову.

Наконец он вернулся чем-то обрадованный и протянул мне пригоршню белых черешен.

– Ба! – удивленно воскликнул он. – Посмотри-ка! А вот идет твой друг Славка!

– Разве тебе ехать в эту сторону? – бросаясь к Славке, спросил я.

– Я же тебе говорил, что вверх, – ответил Славка. – Ну-ка, посмотри, вода течет откуда?.. А ты куда? До Чернигова?

– Нет, Славка! Мы только провожаем одного знакомого.

– Жаль! А то вдвоем прокатились бы весело. У отца в каюте миелофон… сильный… далеко мысли читает.

– Глядите, – остановил нас дядя. – Вон на воде какая комедия!

Крохотный сердитый пароходишко, черный от дыма, отчаянно колотил по воде колесами и тянул за собой огромную груженную лесом баржу.

Тут я заметил, что мы остановились как раз перед окошком той каюты, что занимал старик Яков, и сейчас оттуда сквозь щель меж занавесок выглядывали его противные выпученные глаза.

«Сидишь, сыч, а свету боишься», – подумал я и потащил Славку на другое место.

Пароход дал второй гудок.

Дядя пошел к Якову, а мы попрощались со Славкой.

– Так не забудь зайти за плеером, – напомнил он. – Отец вернется завтра обязательно.

– Ладно, зайду! Прощай, Славка! Будь счастлив!

– И ты тоже! Эй, папа! Я здесь! – крикнул он и бросился к отцу, который с миелофоном в руках вышел на палубу и оглядывался по сторонам, словно решая, у кого бы почитать мысли.


Раньше, до ареста, у моего отца был наган, и я уже знал, что каждое оружие имеет свой единственный номер и, где бы оно ни оказалось, по этому номеру всегда разыщут его владельца.

Утром я вытряхнул печенье из фанерной коробки, натолкал газетной бумаги, положил туда браунинг, завернул коробку, туго перевязал бечевкой и украдкой от дяди вышел на улицу.

Тут я спросил у прохожего, где здесь в Киеве Стол находок.

В Москве из такого Стола Валентина получила однажды позабытый в такси лифчик.

«Киев, – думал я, – город тоже большой, следовательно, и тут люди теряют всякого добра немало».

Мне объяснили дорогу.

Я рассчитывал, что, зайдя в этот Стол находок, я суну в окошечко сверток. «Вот, – скажу, – посмотрите, что-то там нашел, а мне некогда». И сейчас же удалюсь прочь. Пусть они как там хотят, так и разбираются.

Но первое, что мне не понравилось, – это то, что Стол оказался при управлении милиции.

Поколебавшись, я все же вошел. Дежурный указал мне номер комнаты. Никакого окошечка там не было.

Позади широкого барьера сидел человек в милицейской форме, а на столе перед ним лежали разные бумаги и тут же блестящий смартфон огромных размеров.

В очереди передо мной стояли двое.

– Итак, – спрашивал милиционер востроносого и рыжеусого человека, – ваше имя – Павло Федоров Павлюченко. Адрес: Большая Красноармейская, сорок. Означенный смартфон Производственного объединения «Полет мысли», город Воскресенск Московской области, номер такой-то, с многочисленными функциями обнаружен вами у ворот пивной лавки номер сорок шесть. Так ли я записал?

– Так точно, – ответил рыжеусый. – Я как был вчера выпивши, то, значит, зашел сегодня, чтобы опять… этого самого…

– Это к факту не относится, – перебил его милиционер. – Получайте квиток и расписывайтесь.

– Это я распишусь – отчего же! Гляжу я… Мать честная! Лежит он, красавец… сияет. Я человек честный, мне чужого не надо. Кабы еще с гарнитурой, а то один. Дай, думаю, отнесу! Может, и потерял ее свой же брат, труженик.

– Один! – сурово заметил милиционер. – Кабы и с гарнитурой, все равно снесть надо. Этакое глупое у вас разумение… Подходи следующий.

– Я человек честный, – пряча квитанцию, бормотал рыжеусый. – Мне что с гарнитурой, что в чехле из крокодиловой кожи… и то снес бы. Мне ведь самому телефон только для разговоров нужен, а все эти прибамбасы, радио да игры ни к чему. Ну а зачем они?..

Пошатываясь, он пошел к выходу, а вслед за ним проскользнул и я.

«Нет, – думал я, – если из-за одного смартфона тут столько расспросов, то с моей находкой скоро мне не отвертеться».

Опечаленный вернулся я домой и засунул браунинг на прежнее место. Надо было придумать что-то другое.

К вечеру я побежал на окраину, к Славкиной бабке.

– Не приезжал отец! – сказала она. – И то три раза из правительства звонили да два из Политбюро… Ну вот, слышите? Опять звонят. – И, отодвинув шипящую сковородку, она вперевалку пошла к телефону.

– Чистая напасть! – вздохнула она, вернувшись. – Ну задержался, ну не угадал к пароходу… Так не дадут дня человеку побыть с женой да с матерью! Завтра приходи, милый! Да куда ж ты?.. Скушай пирожка, котлетку! Я и то наготовила, а есть некому.

Я поблагодарил добрую старуху, но от еды отказался.

По пути на площади мне попался киоск справочного бюро. Из любопытства подошел поближе и прочел, что в числе прочих здесь выдаются справки об условиях приема во все учебные заведения. И цена всему этому делу полтинник.

Тогда я заполнил бланк на хард-роковую школу города Одессы. За ответом велели приходить через полчаса.

В ожидании я пошел шататься по соседним уличкам, заглядывая в лавки, магазины, а то и просто в чужие окна.

Наконец-то полчаса прошли! Помчался к киоску. Схватил протянутую мне бумажку.

Никакой хард-роковой школы в Одессе нет и не было. Попсовая – да, даже две. Школа шансона, школа индийской рага-музыки, школа транса, хауса и эмбиента, но не хард-рока.

Я зашатался. Горе мое было так велико, что я не мог даже плакать и, вероятно, целый час просидел на каменной ступеньке какой-то сырой подворотни. И мне тогда хотелось, чтобы дядю этого убило громом или пусть бы он оступился и полетел вниз головой с обрыва в Днепр. На душе было пусто и холодно. Ничего теперь впереди не светило, не обнадеживало и не согревало.

Домой возвращаться не хотелось, но идти больше было мне некуда. И тогда я решил, что завтра же, когда разделаемся с записью альбома, обворую дядю: украду рублей сто или двести и уйду куда глаза глядят. Может быть, наймусь в какой-нибудь шалман играть шансон. А может быть, спрячусь тайком в трюме корабля и попытаюсь уехать в треклятую Америку, чтобы барабанить на улицах Нью-Йорка, города желтого дьявола. В открытом море матросы ведь не выбросят… Впрочем, чего жалеть? Может быть, и выбросят… Вздор!

Мысли путались.

Пришел домой, заглянув по пути в расщелину у разрушенной беседки и выудив из тайника браунинг (без него бежать нельзя!), и сразу принялся обшаривать чемоданы. Денег не нашел. Очевидно, дядя носил их с собой.

Щеки горели, и во рту было сухо. Я почувствовал себя уставшим, перебрался к себе в комнату и улегся на кровать. Глубокое безразличие овладело мной, и я уже не думал ни о дяде, ни о старике Якове, ни о всем том обмане, который пришел с их появлением в мою жизнь.

Мелькали обрывки мыслей, какие-то цветные картинки. Поле, луг, речка. Тиль-тиль, тир-люли! И я опять вспоминаю: отец и я. Он поет:

Strangers in the night

Exchanging glances

Wondering in the night

What were the chances

«Папа, – говорю ему я, – это замечательная песня. Но это же, право, не рок-н-ролльная!» – «Как не рок-н-ролльная? – и он хмурится. – Ну вот: ночь, два одиноких существа бредут впотьмах, имя им – Добро и Зло. Они таились в земных глубинах и вот выбрались наружу – бороться за Человека. И вдруг – подобная сотрясению вселенских основ встреча этих противоборствующих начал! Все в ней – и злоба, и отчаяние, и надежда, и вера. Кто победит? Кто будет править миром?.. Как не рок-н-ролльная? Очень даже рок-н-ролльная! О чем же еще петь в рок-н-ролльных песнях? Ну что? Теперь понял?» – «Да, да! Понял!»

Кто-то быстро тронул меня за плечо. Лениво открыл я глаза и с радостным криком приветствовал Прометея. Отца-Прометея.

– Ты вернулся?! – воскликнул я.

– Еще нет, – улыбнулся он. – Пока я видение. Но сегодня это произойдет. Сегодня ты отобьешь заветный Ритм. Я знаю, он уже звучит в тебе. Ждать осталось недолго.

Сотовый телефон в кармане издал вкрадчивый перезвон. Пришла эсэмэска. «Новые услуги от сотового оператора “Вымпел коммунизма”, – гласил ее текст. – Комсомольцам и коммунистам sms в два раза дешевле. Беспартийным – в два раза дороже. Подробности – по номеру 6010».

Блин, задолбали уже! Я залез в меню и стал удалять все ненужные сообщения. Потом машинально пошарил в справочнике с телефонными номерами. Один из них вдруг заставил меня раскрыть рот от удивления.

«8-900-555-48-64» – глядели на меня обескураживающие цифры. Это тот самый номер! Номер Нины, который она дала мне в парке! И это как раз тот номер, которого я боялся больше смерти!

Так, значит, это искала меня не милиция! Значит, это милая, добрая Нина дала объявление в газету, чтобы найти меня!

Ни усталости, ни головной боли я больше не чувствовал. Нажал на кнопку дозвона и замер в ожидании соединения.

На лестнице меж тем послышались голоса. Это возвращались домой дядя с Яковом. Из Чернигова от «больной бабушки» старик Яков вернулся очень уж скоро. Судя по доносившимся до меня звукам, они тащили что-то тяжелое. Может быть, дополнительный микшерный пульт? Спустились они сразу же в подвал, в студию.

– Убийцы! Лжецы! Исчадия ада! – прошептал я помертвевшими губами, не в силах больше сдерживаться. – Это вы отправили на тот свет ребят из «Серебряного четверга», это вы задушили Жана Сагадеева, это вы прервали жизнь Анатолия Крупнова. Вы ждете, что я отобью вам правильный Ритм для прихода на Землю Сатаны, а потом сбросите меня под колеса поезда и объявите это геройской рок-н-ролльной смертью?! Вот зачем я вам нужен!

В телефоне раздавались длинные гудки. Нина не брала трубку.

– Ну что же ты! – злился я. – Возьми телефон, Нина, возьми его скорее! Ты нужна мне сейчас, как никто другой!

Связь прервалась. Ни секунды не медля, я набрал повторный дозвон. Мне надо, надо до нее дозвониться!

Эх, дурак я, дурак! Так вот и такие бывают посланники ада – добрые!.. «Скушай колбасы, булку»… «Кругом аромат, цветы, природа». А праздник – веселое Первое мая? А гром и грохот Красной армии?.. Не для вас же, чтобы вы сдохли, плакал я, когда видел в кино, как гибнет в волнах Чапаев!..

Опять обрыв! Да где же ты, Нина! Или, может быть, ты уже сменила симку? Нет, тогда бы не было гудков.

Что делать, что?

А на лестнице вновь послышались шаги. Шли двое. Шли за мной. Все рухнуло!

И вдруг телефон зазвонил! Да, заветный наигрыш из проколхарумовского «Рождественского верблюда», установленный звонком на моем телефоне, выдал триумфальную мелодию надежды. «Нина», – горела надпись на дисплее. Она не забыла обо мне, она хочет со мной связаться! Милая, добрая, любимая Нина!

Но шаги приближались. Вот они уже у двери, вот дверная ручка дернулась, вот в проем просовывается рука…

И я нажал на отбой… Что еще мне оставалось делать? Рассказывать Нине о том, что нахожусь в плену у адских нетопырей прямо в их присутствии? Я нажал на отбой, а кроме этого перевел телефон в режим бесшумного звонка. Нет, Нина мне уже не помощник. Выкручиваться предстоит самому.

Дверь распахнулась. Дядя и старик Яков, оба в каких-то серых безразмерных робах, которые раньше никогда не надевали (да и странно бы было даже в доме носить такое одеяние), с пытливом блеском в глазах взирали на меня. Откинувшись на подушку, я нажимал на кнопки телефона, изображая, что увлечен игрой.

– Мы за тобой! – улыбнулся холодно и напряженно дядя. – Пришло время записать последний трек.

– Да, конечно! – вскочил я с постели. – Жду этого момента с нетерпением.


Мы зашагали в подвал, в звукозаписывающую студию. Там меня поджидал сюрприз.

Помимо карлика, как обычно сидевшего за пультом и сосредоточенно вертевшего многочисленные ручки и тумблеры, а также старухи, выряженной в нечто пышно-багровое: что это было – платье такое или какой-то авангардный наряд на пружинах, я так и не понял – слегка трясшейся и делавшей руками с лакированной тростью и перевернутым серебряным крестом в них хаотичные движения, в студии находился третий. Это был Славка. Связанный, с ссадинами и кровоподтеками на лице, с кляпом во рту, он сидел на топчане в углу и горящими от негодования глазами взирал на похитителей. В то, что дядя и старик Яков похитили Славку, сомневаться не приходилось. Именно его, а никакой не микшерный пульт затаскивали они в дом!

– Славка! – бросился я к другу, вынимая из его рта кляп. – Что с тобой? Почему они связали тебя?!

Славка же, едва я освободил его от кляпа, вместо ответа плюнул мне в лицо.

– Гад! – выдавил он. – Значит, ты с ними, с этими подонками, которые убили моего отца!

– Они убили твоего отца?! – глаза мои непроизвольно расширились от удивления. – Славка, миленький, да ведь я же не знал об этом! Я думал, они музыканты, думал, мы в турне отправились, альбом записываем. Но они обманули меня! Подло использовали!

Я чувствовал себя последним гадом. Мерзким уродцем Чарли со свастикой на лбу, предавшим всех своих друзей-хипанов. Нет мне прощения за мою глупость. Я заслуживаю четвертования. Нет, яростной красноармейской пули, которая уничтожает нечисть почище святой воды.

– Подожди, я освобожу тебя! – принялся я распутывать веревочные узлы на Славкином теле.

Грубо, без церемоний, старик Яков отшвырнул меня в сторону. Я отлетел к стене и ударился об нее головой. Браунинг, заткнутый сзади за брюки и прикрываемый курткой, чуть не выпал на пол. Я поспешил поправить его.

– Я не буду отбивать ваш дьявольский Ритм! – лежа на полу, заявил я. – Ничего вы от меня не добьетесь. Ваш Единственный останется в аду, где ему и место, и будет заниматься там рукоблудием.

– Не будешь, – усмехнулся криво дядя, – тогда мы убьем Славку. Думаешь, мы просто так привезли его сюда?

– Если вы убьете его, то он не поможет организовать вам канал для прохода вашего повелителя. Единственный не протиснется в эту действительность. Или переместится каким-нибудь куском фарша.

Все злодеи, включая старуху, громко и выразительно засмеялись.

– О, не беспокойся об этом, наш юный друг! – воскликнул карлик. – После того, как мы устранили Магического Комиссара Украины, все каналы на территории этой советской республики работают отлично. Этот мальчик ни помочь, ни помешать нам не может. Он всего лишь заложник.

«Как плохо! – прыгали и кувыркались в моем воспаленном мозгу лихорадочные мысли. – Как же все плохо и отвратительно! Пусть уйдут эти страшные люди. Мне их не надо, я их не звал, пусть валят на три пламенные советские буквы… Уходите далеко прочь! Я один! Я сам по себе! Я ничего этого не хочу!»

«Как уйдут, куда? – строго спросил меня кто-то изнутри, голос походил на отцовский. На Прометеевский. – А разве возможно такое, чтобы посланники ада уходили добровольно, едва ты пожелаешь это? Ты должен бороться! Бороться и победить!»

– Ну и убивайте! – бросил я этим гадам.

Конечно же, я рассчитывал, что они не воспримут мои слова буквально. Что этот шантаж заставит их одуматься и – ладно, я – человек пропащий, – хотя бы Славку отпустить на свободу. Но после моих слов произошло нечто совершенно ужасное. Дядя мрачно глянул на старика Якова, молча кивнул ему, а Яков, это подлое и безжалостное существо, сделав три быстрых шага в сторону Славки, взмахнул вдруг руками, и не успел я даже вскрикнуть, как он легко, без всякого усилия схватил Славку за голову и стремительным движением ручищ сломал ему шею.

Славка издал короткий вопль, быстро угасший до хриплого сипа, обмяк, а потом неторопливо, словно вот устал человек и прислониться хочет к чему-то твердому, откинулся с нелепо повернутой головой к стене и замер.

Так я потерял единственного друга.

И понял, что дела мои гораздо хуже, чем можно было вообразить даже пять минут назад.

Горечь, охватившую меня в тот момент, не описать словами. Но я волевым и могучим вздохом тут же заглушил ее, спрятав где-то в темных лабиринтах души. Мне стало ясно, как нужно действовать.

«Выпрямляйся, барабанщик! – повторил мне тот же голос. – Выпрямляйся, пока не поздно».

– Хорошо! Я сейчас, я сию минуточку, – виновато прошептал я.

Сел на пол и принялся поправлять сбившуюся куртку и красный пионерский галстук на груди. Если уж и было мне суждено принять сегодня смерть, то я хотел сделать это как настоящий пионер.

– А что если я откажусь барабанить? – спросил я. – Вы тоже меня убьете? Но тогда ваш повелитель останется в свой угрюмой берлоге. Тогда вы проиграете.

– Друг мой, ты не сможешь отказаться, – ласково сказал мне дядя. – Во-первых, ты слишком юн, чтобы суметь без страха принять смерть. А во-вторых, ты слишком тщеславен и, несмотря на все твое сегодняшнее, поверь мне, глупейшее сопротивление, все же жаждешь славы. Откроешь барабанной дробью дорогу Единственному – и величайшая слава в веках тебе обеспечена. Кроме того, любезный, не рассуждай так пошло о нашем спасителе. Ты еще глупый ребенок и понятия не имеешь, что да как обстоит в этом мире.

Словно продолжая поправлять куртку, я дотронулся до браунинга. И только я к нему прикоснулся, как стало тихо-тихо. Воздух замер. И раздался звук, ясный, ровный, как будто бы кто-то задел большую певучую струну, и она, обрадованная, давно никем не тронутая, задрожала, зазвенела, поражая весь мир удивительной чистотой своего тона.

Звук все нарастал и креп, а вместе с ним вырастал и креп я.

«Выпрямляйся, барабанщик! – уже тепло и ласково подсказал мне все тот же голос. – Встань и не гнись! Пришла пора!»

И я сжал браунинг. Встал и выпрямился.

– А ты сможешь? – бросил я с яростью в морду этому омерзительному существу, называвшемуся моим дядей. – Сможешь принять смерть без страха?

Он удивленно выпучил свои противные, казавшиеся мне когда-то добрыми глазки и даже вроде бы хотел что-то ответить, но я ему не позволил. Вытянул вперед оружие, моментально прицелился и нажал на спусковой крючок.

Пуля вошла ему в горло. Недоумевающий дядя с перекошенным лицом силился разглядеть, что у него там внизу, и выглядел при этом весьма комично.

Я развернулся к старику Якову – он уже и замахивался для удара; пуля ворвалась ему в грудь и, словно хороший боксерский удар, сбила его с ног.

Затем также в движении, едва определив лихорадочным поворотом головы местонахождение карлика, я выпустил пулю в него. Бедняга пытался вскочить с кресла, но верный кусочек свинца не позволил ему напакостить, вонзившись в живот.

В старуху, взмахнувшую своей палкой и успевшую издать яростный крик на тарабарском языке, я выстрелил наугад. Лакированная трость, этот волшебный жезл, отлетела в сторону, а с ней два костлявых пальца. Видимо, от боли старуха уронила серебряный крест сама. Звякнув, он кувыркнулся несколько раз и упал на пол.

Я нацелился ей в голову.

– Ты ничего не понимаешь, глупец! – произнесла она с отчаянием. – Ты не на той стороне. Единственный – это не Зло, это не дьявол. Это спасение заблудшего человечества. Он выполняет поручение Бога, он с ним заодно.

– Ну да, конечно! – усмехнулся я криво.

– Ни в коем случае не позволяй Прометею проникнуть в этот мир, – умоляющим взглядом смотрела она на меня. – Ты не представляешь, кто он такой. Земные легенды о нем искажены. Он совсем не то, чем кажется. Его не просто так посадили на цепь. Его приход будет большой бедой для людей.

Хоть и нехорошо пионеру ругаться, но я с редкостным удовольствием бросил ей в лицо прощальную фразу:

– Сдохни, сука!

И выстрелил.

Пуля попала старухе в лоб. Она закатила глаза и, как стояла, не сгибаясь, рухнула на пол спиной. Через мгновение от нее повалил дым. С каждой секундой он усиливался, сгущался. Стало трудно дышать.

Я развернул пионерский галстук задом наперед, закрыл рот алой тканью и, присев на корточки, уткнулся в угол, чтобы не вдыхать в себя этот ядовитый дым.

Он исчез так же быстро, как возник. Когда я обернулся, то увидел, что, кроме выжженного пятна на полу, палки и креста, от старухи ничего не осталось.

Тела тех, кого я знал как дядю и старика Якова, медленно, с ядовитым шипением оплывали на моих глазах, превращаясь в кучу дрожащего желе.

Тело карлика осталось без трансформаций. Из всей этой компании он был единственным человеком. Посвященным.


Я отложил браунинг в сторону и вошел в застекленное звукоизолированное помещение студии.

Я знал, что мне надо делать сейчас. Я отчетливо слышал Ритм, который мне предстояло отбить. Ритм скорби и разочарования. Ритм гневного сожаления о потерянном друге. И в то же время – Ритм торжества и победы. Ритм силы, которая не требует оправданий.

Я уселся за ударную установку. Проверил педаль басового барабана. Тронул тарелки. Сейчас, сейчас. Сейчас. Ждать осталось недолго. Скоро ко мне вернется отец.

Раз-два-три-четыре…

И я принялся за барабанное соло. Сочное, упругое, стремительное, оно вырывалось наружу само по себе, я целиком и полностью превратился в барабанную дробь. Удар – и цепи пали. Удар – и опаленные стервятники серым пеплом осыпались в пучину океана. Удар – и Прометей поднялся на ноги, и небо над ним осветилось ослепительным лучом, который втягивал освободившегося узника в световой коридор.

Гром пошел по небу, и тучи, как птицы, с криком неслись против ветра. А могучий ветер, тот, что всегда гнул деревья и гнал волны, поднял Прометея ввысь.

Он свободен! Вы слышите, он свободен! Прометей Освобожденный, он скоро будет здесь!..


Когда я очнулся, то увидел, что лежу в развалинах дома. Его словно снесло могучим ураганом. Меня присыпало известкой, обрывками обоев, землей. Было темно, я отчетливо видел над головой звездное небо. Я освободился из-под завала и по шнуру электропроводки выбрался из подвального котлована на поверхность.

И сразу же увидел его. Он шел ко мне прямо по развалинам – обнаженный, прекрасный. Шел и улыбался. Длинные волосы развевались по плечам, он смотрел на меня с нежностью и благодарностью.

Прометей.

Отец.

Резкий крик вырвался из моего горла. Я кинулся вперед и тут же зашатался, задрожал: Ритм дался мне непросто, отобрав изрядные силы. Кашель душил, в горле резало. Счастье мое невозможно было передать словами.

Через мгновение мы обнялись.

Вот мы и рядом. Лоб мой влажен. Пытливо смотрю я на Прометея, хмурюсь, улыбаюсь.

И я ему говорю:

– Это ты?

– Да, я!

Голос его. Его лицо. Да, это он!

– Папа! – со слезами на глазах произношу я. – Я так сильно ждал тебя!

– Ну, ну, – гладит он меня по спине, успокаивая. – Теперь мы всегда будем вместе.

Счастье! Вот оно, большое человеческое счастье, когда ничего не нужно объяснять, говорить, оправдываться и когда люди уже сами все знают и все понимают. Я с благодарностью сжимаю его руку, и мне хочется ее поцеловать. Но он тихонько ее выдергивает и крепко жмет мою.

– Я должен сделать одно заветное дело, – объясняет мне отец. – Только ради него я желал вернуться на Землю.

Я не спрашиваю, что это за дело. Должно быть, поистине важное, если он смог тысячелетиями терпеть боль, унижения и издевательства ради него.

Прометей распрямляется, поднимает кверху руки, и я вижу, как над ними возникает огненный шар. С каждой секундой шар увеличивается, наливается жарким огнем – он так и пылает внутри прозрачной сферы, он обжигает горячим дыханием.

Через какие-то секунды шар уже просто огромен. Он достигает самого неба, он разросся до невиданных размеров, от него пышет яростным и бушующим жаром, но меня этот жар не опаляет. Наконец отец делает короткий выдох и подбрасывает шар вверх. Тот мгновенно распадается на сотни, тысячи, миллионы огненных струй, которые разбегаются во все стороны, поглощая все на своем пути.

Но что ни мгновение, огней зажигается все больше и больше. Они вспыхивают от края до края прямыми аллеями, кривыми линиями, широкими кольцами. И вот уже они забушевали повсюду. Их много, целые миллиарды!

Я вижу, как, вспыхнув, моментально сгорают человеческие жилища – одноэтажные, махонькие и огромные, многоквартирные. Короткие, но многочисленные, сливающиеся в единый вой человеческие крики заполняют собой все пространство.

Я понимаю, что огонь растекается вдаль на тысячи километров, что он заполняет собой все страны и континенты. Все исчезает под ним: дворцы и хижины, города и деревни. Все люди растворяются в его неистовой пучине. Все до единого.

– Сбылась моя мечта, – тихо произносит Прометей. – Я принес людям Огонь.


…Широки поля. Мир огромен. Жизнь еще только начинается. И что пока непонятно, все потом будет понято.

Мы ступаем с отцом по горячей земле. Этот мир принадлежит нам. Мы его хозяева и повелители. Отец и сын – крепко и нерушимо дружны мы теперь навеки.

Да будет так!

1938, 2009

Рассказы

Помню тебя, Сейфуль-Мулюков!

Брат пригласил меня на день рождения жены. Я не очень хотел идти, отношения с ним у меня не ладились, с женой его – особенно. После того как он открыл свою фирму и женился на этой суке Светлане – дочери владельца холдинговой компании, – он стал избегать меня. Я понимал, почему: ему было стыдно за брата-плотника. И науськивала его в этом жена: в ее кругу не было позора больше, чем родственник-пролетарий.

Однако пошел.

– О, Егор! – приветствовал меня Кирилл в своем загородном особняке после того, как я в сопровождении охранника и под лай собак, которых держали тут целую псарню, проследовал в дом.

– Здравствуй, – протянул я ему руку.

– Привет! – рукопожатием он не ограничился, обнял меня. Я такого внимания не ожидал.

– Рад тебя видеть! – хлопал он меня по спине.

Появилась его жена.

– Егорушка! – неподдельно обрадовалась она мне. – Как здорово, что ты пришел!

В искренность ее я, конечно, не верил.

– Здравствуй, Света! – попытался улыбнуться.

Она поцеловала меня в щеку. Я даже растерялся на мгновение – никогда не помнил за ней такой нежности.

– Поздравляю с восемнадцатилетием, – пошутил, взяв себя в руки.

– Ой, да брось ты! Тридцать пять – вот мой возраст. И никуда от него не денешься.

– Я без подарка, извини, – развел я руками. – Просто не придумал, что тебе можно подарить.

– Да какие подарки, Егор! Молодец, что сам пришел! Проходи в зал.

– Проходи, – кивнул и Кирилл.

Взяв под руку, он повел меня в зал.

– У меня к тебе серьезный разговор, – сказал он по дороге. – И пригласили мы тебя не просто так.

Я напрягся.

– Я очень много думаю о тебе, – продолжал он. – И знаешь… Мне не нравится, что мы так отдалились.

Стол, накрытый посередине зала, ломился от яств.

– Это не по-семейному. Не по-братски. Да и живешь ты как-то… Плотником работаешь, не женат… Это все связано, кто сейчас за плотника замуж выйдет?

Разговор этот мне не нравился.

– Так дальше нельзя, поверь мне. Никто сейчас так не живет, как ты. Я вообще не представляю, как на твою зарплату можно жить.

– Да я в общем-то не жалуюсь. Мне хватает.

– Вот – мне хватает. Что за крохоборская философия! Разве можно с такими взглядами чего-то добиться в жизни?!

– А что – нужно?

– Конечно, нужно! Конечно!

Я уже жалел, что пришел.

– Короче, Егор! Я хочу помочь тебе! Устроить тебя на приличную работу.

– Знаю я твои приличные работы…

– Работа действительно приличная, можешь мне верить. Заместителем директора по учету. Перспектива есть. Поработаешь, пооботрешься – очень возможно, что выше пойдешь.

– Спасибо, – ответил я. – Но стоит ли? Я вполне доволен своей жизнью.

– Возражения не принимаются. Гости разойдутся, мы с тобой подробнее побеседуем.

Гости постепенно съезжались. Всего набралось человек тридцать. Поздравляли Светлану. Кто дарил перстень с бриллиантом, кто – соболиную шубу. Самым дешевым подарком оказалась видеокамера. Я сидел в уголке и чувствовал себя уличной дворняжкой. «Уж выпить бы, что ли», – думал.

Наконец всех пригласили к столу. Стол был шведским, и у них все это называлось фуршетом. Есть стоя оказалось очень непросто. Я ни с кем не разговаривал и ощущал большую скованность. Лишь после пары рюмок почувствовал себя лучше и стал взирать на это сборище более снисходительно.

Вечеринка была до ужаса скучной. Все не спеша прохаживались по залу и вели какие-то бестолковые разговоры. О музыке, о театре, о кино. Кто-то пытался шутить – до такой степени не смешно, что просто неловко делалось. Ему, однако, улыбались.

– Вчера весь день смеялся, – сказал я стоявшей рядом даме, решив поучаствовать в разговоре.

– Смеялись? – отозвалась она. – Над чем же?

– Вспомнил фамилию одну. Сейфуль-Мулюков. Помните, был на центральном телевидении такой журналист-международник?

На меня обратили взор и другие гости.

– Нет, не помню, – улыбнулась она.

– Ну как же, Фарид Сейфуль-Мулюков. «Международную панораму» вел, «9-ю Студию».

– Не помню.

– Ну, их целая кодла была. Сейфуль-Мулюков, Бовин, еще кто-то. Я к чему это – смешная фамилия очень. И вспомнил ее неожиданно так. Хоба на – Сейфуль-Мулюков! Долго смеялся.

– Как-как вы говорите? – обратился ко мне какой-то мужчина.

– Сейфуль-Мулюков.

– Араб какой-то?

– Может, и араб, я не знаю. Политический обозреватель.

– В какие это годы?

– Семидесятые – восьмидесятые.

Мужчина задумался.

– Нет. Что-то не припоминаю.

– А вы с какого года?

– С шестьдесят второго.

– Ну как же, должны помнить! Я моложе, и то помню.

Никто из гостей Сейфуль-Мулюкова не помнил.

«Ну, блин, тупые! – думал я. – Что за интеллект у вас, если вы Сейфуль-Мулюкова не помните?!»

– Советские времена еще были, – продолжал я объяснять. – Холодная война. Вот он все про гонку вооружений рассказывал, про обстановку на Ближнем Востоке.

– Советские времена? – удивилась какая-то женщина. – Это что за времена такие?

Я юмора не понял.

– Ну как какие, – развел руками. – Времена Советского Союза.

– Советского Союза? – переспросили меня. – Это промышленная компания какая-то?

Я вглядывался в лица гостей.

«Сволочи! – дошло до меня наконец. – Меня разыгрывают! Неужели думают, что я поведусь на такую тупость?»

– Союз Советских Социалистических Республик! – гордо и оскорбленно произнес я. – Страна, в которой вы родились и выросли.

Гости смотрели на меня недоуменно. Особенно брат с женой.

– Но мы родились и выросли в Великой России, – серьезно ответил мне кто-то.

Я начинал злиться.

– Я понимаю, – сказал, – что в своей жажде наживы вы готовы отвергнуть все святое и ценное, что есть в нашей жизни. Но отрицать историю… Это уже что-то из ряда вон выходящее.

Кирилл, побледневший и смущенный, делал мне какие-то знаки. Я не реагировал.

– Егор! – позвал он меня наконец. – Пойдем, обсудим кое-что.

– Кирилл! – крикнул я ему. – Киря! Ну хоть ты-то не прячься за идиотской маской. Я не знаю, может, у вас так принято – разыгрывать пролетариев, но шутка ваша – неумная.

– Егор, – голос брата стал жестче. – Подойди ко мне, пожалуйста.

– Может, и ты скажешь, – кричал я ему, – что Советского Союза не было?!

– Ни про какой Советский Союз я не знаю, – раздраженно ответил он, подходя ко мне. Схватив за руку, попытался вывести меня из зала.

Я завелся.

– Гады! – крикнул я, швыряя рюмку об пол. – Сволочи зажравшиеся! Сталина на вас нет! Ленина! Дзержинского! Они бы сгноили вас живьем. Вы ненавидите меня за то, что я беден. За то, что не швыряюсь «капустой». Но я выше вас, потому что честнее! И победа, в конце концов, будет за нами!

Подбежавшие охранники вывели меня из зала. Брат бормотал что-то, но я его не слушал. Торжественно плюнув ему под ноги, я оставил этот очаг разврата и лжи.


Весь следующий день не мог успокоиться. Сидел в своей плотницкой каморке и возмущался.

– Ренегаты! Предатели! Готовы отказаться от всего святого, растоптать свое прошлое – лишь бы получать наживу. Как велика их ненависть к рабочему классу! Как далеки они от трудового народа!

Работы почти не было. За весь день заказали всего два гроба.

Вечером ко мне заглянул хозяин.

– Как дела? – осмотрел он каморку.

– Нормально, – отозвался я.

– Сколько заказов сегодня?

– Два.

– Всего два?

– Да.

– Плохо, плохо. Ты сделал?

– Да, вон стоят.

Хозяин похлопал по стоявшим у стены гробам. Придраться было не к чему.

– Ну ладно, – сказал он. – Рекламку надо дать. Подзабыли, наверно, про эту точку. Не может же быть, чтобы меньше умирали.

– Степан Валерьянович! – обратился я к нему, когда он уже собирался уйти.

– Что? – обернулся он на пороге.

– Я у вас спросить кое-что хотел…

– Оклад не повысится, мы уже говорили на эту тему.

– Да я не об этом…

– А о чем?

– Вы случайно не помните, ведущий был такой на телевидении – Сейфуль-Мулюков. «Международную панораму» вел, «9-ю Студию»…

– Это викторины какие-то?

– Да нет. Общественно-политические передачи.

– Нет, не помню.

– Ну, при советской власти еще…

– При какой власти?

Я осекся.

– Советский Союз вы ведь не забыли?.. – добавил тихо.

Степан Валерьянович нахмурил лоб.

– Советский Союз… – произнес он задумчиво. – Чё-то слышал. Но точно не помню.

Я был в большом недоумении. Хозяин разыгрывать меня не мог – у него отсутствовало чувство юмора.

– А к чему это тебе? – спросил он.

– Да так. Поспорил тут…

– Ну и кто выиграл?

– Пока проигрываю я.

– Ха! – хмыкнул он. – На тебя похоже.

В течение нескольких дней я осторожно расспрашивал клиентов про Советский Союз. Никто про такую страну не помнил.

Я пребывал в абсолютном отчаянии. За всю мою жизнь со мной не происходило ничего подобного. Окружающая действительность, такая близкая и понятная, вдруг ощетинилась иглами и в одночасье изменила свою сущность.

С получки я напился.

Покачиваясь, шел по улице. На обочине дороги сидел старик, просил милостыню.

– Отец! – подошел я к нему. – Я тебе червонец дам, мне не жалко. Только ответь мне честно на один вопрос. Ответишь?

– Отвечу, если смогу, – прошамкал он беззубым ртом.

– Ведь ты помнишь Советский Союз, батя?! Скажи, помнишь? Ты не можешь не помнить его.

Старик нервно огляделся по сторонам.

– Тссс!!! – прижал он палец к губам. – Заткнись, дурак! Хочешь, чтоб тебя забрали?

– Забрали?! – недоумевал я. – Куда?

К нам подошли какие-то люди в кашемировых пальто.

– Вы интересовались Советским Союзом? – спросил меня один из них.

– Да! – кивнул я.

– Я его не знаю! – махал руками старик. – Первый раз вижу!

– Не пройдете с нами? – взяли они меня за бока. – Мы многое объясним вам про Советский Союз.

По их лицам было ясно, что отказываться нельзя.

– Пожалуйста, – ответил я.

Меня посадили в стремительно подъехавший «мерседес» и куда-то повезли. В машине надели на глаза повязку. Ехали мы довольно долго. Когда машина остановилась, меня вытащили и повели по каким-то гулким коридорам. Пахло сыростью и затхлостью.

Меня усадили на табурет и сняли повязку. Передо мной за столом сидел человек в белом халате.

– Егор Николаевич Батраков? – улыбнулся он мне.

– Он самый.

Человек добродушно покивал.

– Значит, вас беспокоит Советский Союз?

– Он меня не беспокоит, – ответил я. – Просто я его не забываю.

– Ах, не забываете!.. Это усугубляет ситуацию.

– А вы, простите, кто такой?

– Я – психиатр, – сказал человек. – Вы находитесь на медицинском освидетельствовании с целью выявления у вас психических отклонений.

– У меня нет психических отклонений.

– Это мы выясним… Скажите, пожалуйста, кем вы работаете?

– Плотником.

– Хорошо зарабатываете?

– На жизнь хватает.

– Женаты?

– Нет.

– Были?

– Да.

– Почему расстались?

– Не ваше дело.

– Подруга, любовница?

– Это вас тоже не касается.

– Скажите, когда вы в последний раз были с женщиной?

– Какая вам разница?! – я начинал выходить из себя.

– Понятно, понятно… – закивал доктор.

Какое-то время он молчал, пристально меня разглядывая.

– Эх, Егор Николаевич! – изрек наконец. – Что ж вы так… И брат у вас уважаемый. А вы… Советским Союзом заболели.

– Ничем я не болею! Это вы с ума все сошли.

– Хорошо. Я объясню более популярно. В 90-х годах прошлого века психиатры нашей страны стали фиксировать крайне необычное заболевание. Оно получило название «Советский Союз». Советский Союз – это болезнь неудачников. Людей, по каким-либо причинам не добившихся в жизни того положения, которое воспринимается всеми как успешное. Советский Союз – это чудовищная иллюзия, миф о прекрасной и справедливой стране, которая якобы существовала в двадцатом веке на территории России и сопредельных государств. Иногда грезы о Советском Союзе бывают такими реальными, что люди называют имена, даты, события, будто бы имевшие место в истории.

«Сплю, может, – думал я. – Напился и сплю».

Однако чувствовалось, что алкоголь из меня окончательно выветрился.

– Вы хотите сказать, что я неудачник? – спросил я.

– Ну а кто же вы еще? – усмехнулся доктор. – С женщинами не общаетесь…

– Я не говорил этого!

– Да и так все видно! – отмахнулся он. – Работаете плотником за мизерную зарплату. Кстати, что вы производите?

– Гробы.

– Вот видите! Разве может быть гробовщик успешным человеком с позитивным взглядом на жизнь?

Я тяжело вздохнул.

– Коммерцией не занимаетесь… – продолжал врач.

– Вот еще не хватало! – фыркнул я.

Доктор посмотрел на меня внимательнее.

– Так вы что, не читали постановление Верховной Хунты Капиталистической Стабильности о том, что неудачниками следует считать всех, кто не занимается коммерцией?

– Первый раз слышу про такое постановление, – сказал я. – И про хунту ничего не знаю.

– Э-э-э, дорогой ты мой! – откинулся доктор на спинку кресла. – Да у нас тут все гораздо серьезнее!

Он надавил кнопку на столе, вошли люди, завязали мне глаза и увели в камеру.

– Будем вас лечить, если получится… – услышал я последние слова доктора.

Лечили меня электричеством. Пять сеансов каждый день, по два часа. Во время сеансов электронный голос объяснял мне современное политическое состояние страны.

– Вы живете в Великой и Свободной Капиталистической России, стране позитива и успеха, – бубнил голос. – Стране улыбающихся детских лиц, стране успешных и состоятельных людей, стране света и добра. Вы должны признать, что были больны и помочь нам сделать вас современным и кредитоспособным человеком.

По ночам меня били охранники.

– Ты против позитива, мразь?! – прикладывали они сапоги к моему лицу и бокам. – Ты против того, чтобы все были успешными и богатыми?! А, ублюдок?!

Через месяц я вылечился.

«Все верно, – сидел в своей камере, улыбаясь. – Какой в жопу Советский Союз! Что за наваждение! Великая и Свободная Капиталистическая Россия – вот моя родина. Я хочу быть успешным! Я хочу быть позитивным! Я хочу быть кредитоспособным!»

Перед освобождением мне предстояла последняя процедура – Публичное Покаяние. Высокопоставленная комиссия во главе с самим Верховным Жрецом Капиталистической Стабильности должна была рассмотреть мое прошение и удовлетвориться моим Чистосердечным Унижением.

Церемония проходила под сводами Храма Успеха. Комиссия заседала за длинным столом, а Верховный Жрец – совсем еще не старый мужчина – сидел посередине залы на троне.

– Что же ты, Егорушка, – спросил он меня ласково, – неужели не любишь Родину нашу?

– Прости, Красно Солнышко! – взмолился я о пощаде. – Бес попутал.

Верховный Жрец тяжело вздохнул.

– Такие они, бесы… Ну, встань на колени, сын мой!

Я опустился на колени.

– Отрекаешься ли ты, – зазвучал под сводами его голос, – от заблуждений, порочащих устои и порядки Великой и Свободной Капиталистической России?

– Отрекаюсь! – дрожащим голосом произнес я.

– Признаешь ли ты, что был болен, но излечился и готов служить обществу, став его полноценным и кредитоспособным членом?

– Признаю!

– Обязуешься ли ты чтить порядки добра и позитива, что главенствуют в Великой России, признавать власть Верховной Хунты Капиталистической Стабильности и лично мою – Верховного Жреца?

– Обязуюсь!

Члены комиссии удовлетворенно качали головами. Верховный Жрец тоже был доволен.

– Ты можешь идти, – сказал он мне.

Я поднялся с колен.

– А все-таки я помню Сейфуль-Мулюкова! – бормотнул я.

Меня не услышали. В залу вводили очередного исправившегося отщепенца.


Жизнь моя теперь в общем-то стабильна. Хожу по улицам, улыбаюсь, позитивен. Лишь по ночам Фарид Сейфуль-Мулюков, словно живой, приходит ко мне во сне и рассказывает об агрессивной политике Израиля. О, что за чудные мгновения! Помню тебя, Сейфуль-Мулюков! Верю в тебя, Фарид!

Увы, просыпаясь, я вижу вокруг совсем другое.

Снова устроиться плотником не удалось. Собираю бутылки.

Жареные негры с кетчупом

Анжеле восемнадцать. Она негритянка. Точнее, афрорусская. Ее назвали в честь борца за права чернокожих Анжелы Дэвис. Мы познакомились в Адлере и продолжили встречаться в Москве. Я лижу ее вишневую промежность и пребываю в самом жизнерадостном расположении духа. Скоро мы поженимся, и я стану членом великого черного братства.

– Черные тела бесподобны! – говорю я, отстраняясь. – Лишь черных Господь Бог наделил истинной красотой.

– Среди черных немало и уродцев, – отвечает Анжела. – А черные женщины часто страдают ожирением.

– Это белая пропаганда, – разъясняю я ей. – Белые нацистские организации контролируют массмедиа и внушают обывателям страх и отвращение к черным. Вот ты – стройная и красивая.

– Но я черная лишь наполовину.

Я обожаю черных. И проклинаю себя за то, что родился белым. Белые – слабые люди. Они заносчивы и высокомерны, но высокомерие их строится лишь на дешевых иллюзиях о собственном уме и культуре. Их время сочтено. Участь белого человека, о которой вопил Киплинг, очень проста – исчезнуть.

– Выброси это из своей красивой головки, – треплю я ее по кудрявым волосам. – Пропаганда влияет и на тебя. Ты стесняешься своего черного отца, а должна им гордиться.

– Но я ни разу не видела его. Еще до моего рождения он свалил в свою Анголу.

– Уверен, что он был вынужден сделать это. Не оставаться же ему в расистской России?

– Зато уровень преступности среди черных значительно выше, – говорит Анжела.

– Преступность черных – это месть за столетия унижений. Белая шваль должна ответить за все те зверства, которые она творила над африканцами.

Мы неторопливо одеваемся. Я ставлю в музыкальный центр диск, купленный утром в подземном переходе.

– Представляешь, – говорю я. – Даже не ожидал такой удачи. Ранее не издававшиеся композиции Тупака! Иду, вижу – лежит. Блин, думаю, в каком-то подземном переходе – и такой раритет! Как тебе?

– Ну, ниче… – отвечает Анжела. – А может, лучше финских металлистов послушаем? Мне подарили новый альбом Sonata Arctica.

– Какие металлисты, о чем ты говоришь?! – возмущаюсь я. – Ты зацени вот это. Слышишь: йоу, йоу!.. Гениально!

Я слушаю только рэп и рэггей. Никакого металла – это извращение белых нацистов. Они постоянно окружают тебя. Даже Анжеле внушили, что это достойная музыка. Бедная девочка, и она им верит! Блюз уважаю, но не слушаю, хоть это и черная музыка. Во-первых, скучно, а вовторых, белые приватизировали блюз и сделали его своей побрякушкой. Всякие Клептоны, Мейолы и Воэны превратили его в развлечение белых наркоманов. Он утратил свою силу и проникновенность. Джаз? Джаз тоже идет от черных, но он полностью под контролем белых. Да и не понимаю я джаз. Сейчас в черное братство можно войти только через рэп. Как Эминем. Ну, или женившись на черной.

Одетая Анжела подходит к серванту и достает альбом с фотографиями. Вынимает из него одну и протягивает мне.

– Вот он, мой отец. Единственное фото осталось.

Я беру фотографию в руки и вижу улыбающегося черного парня в цветастой рубашке.

– Какое телосложение! – восхищенно цокаю я языком. – Настоящий атлет! Не то что белые разложенцы.

– Грязный нигер, – забирает у меня Анжела фотографию. – Хоть бы деньги присылал. Никогда матери не прощу, что она от него забеременела. Не могла русского найти!

– Твоя мать – мудрая женщина. Она понимала, что будущее за черными.

– Ничего она не понимала. Просто девственности хотела лишиться. Вот и переспала с первым попавшимся.

– Белая раса вымирает, это объективная реальность.

– А черная погружается в пучину бескультурья и варварства.

– Ложь! – восклицаю я. – Ложь, ложь и еще раз ложь!!! Черная раса только начинает поднимать голову и вырываться из невежества и дикости, в которой ее держали белые фашисты. Черные доминируют везде. В спорте и музыке они уже зачинатели мод. Сейчас они все настойчивее пробиваются в те сферы, куда их раньше просто не пускали – в политику и науку.

– Нечего им там делать.

– Я понимаю, – горестно киваю я, – что белые уже хорошенько промыли тебе мозги. Мать настроила тебя против отца, а пропаганда заставила поверить в несуществующие достижения белой культуры. Ничего, ничего, это пройдет. В один прекрасный день ты почувствуешь в себе зов крови и поймешь все величие расы, к которой ты принадлежишь. Черные восторжествуют над миром – так предсказывал великий Хайле Селассие, Растафари.

Мы садимся смотреть телевизор. Анжела включает дивидишник.

– Что поставим? – спрашивает она. – Есть новый фильм с Де Ниро.

– В жопу Де Ниро! – отклоняю я предложение. – Поставь «Малькольм Икс».

– Ты смотрел его двадцать раз!

– Я готов смотреть его вечно. Это великий черный фильм.

Анжела недовольна, но все же ставит нужный диск.

– Поесть приготовлю, – уходит она на кухню.

Я погружаюсь в просмотр. Из кухни доносятся аппетитные запахи. Анжела жарит мясо. Вскоре она выносит две тарелки со стейками.

– Жареные негры с кетчупом! – объявляет она.

Я лишь тяжело вздыхаю.

– Глупенькая, – говорю я, пережевывая мясо. – Разве так можно шутить?!

Мои дрэды спадают на лицо. Я откидываю их назад. Анжела кладет мне голову на плечо.

– Твой народ пережил столько боли и унижений, а ты позволяешь себе такие высказывания! – укоряю я ее.

Она улыбается.

– Черные – это сила! – говорю я. – Это достоинство. Это гордость. Черные – это будущее. Через несколько десятков лет человечество заметно утратит свою белизну. А через пару сотен лет белые вообще исчезнут с лица земли. На ней останутся только черные. Ну и азиаты.

– Какое ужасное будущее! – Анжела все еще хочет поддеть меня.

– Надо думать о том, кем будут твои дети. Надо думать об этом сейчас.

– Именно поэтому ты со мной?

– Именно поэтому. А еще потому, что ты мне оченьочень нравишься.

Мы целуемся. Желание снова просыпается во мне. Я понимаю, что вполне способен еще на один раз. Я ужасно рад этому обстоятельству. Так могут только черные – несколько раз подряд, безостановочно. Они настоящие самцы. Наверное, я тоже становлюсь черным. По крайней мере, в душе.

– Как здорово, что у меня белый парень! – говорит, оторвавшись, Анжела.

Преступление и наказание

«Тварь ли я дрожащая, или право имею? – думал Родя, раскладывая китайскую обувь на прилавок у палатки. – Почему я, человек с высшим образованием, оказался вдруг в этой мерзопакостной роли рыночного торгаша? Когда, в какой момент неприкаянной своей жизни совершил я роковую ошибку, которая изменила судьбу мою? Почему течение ее занесло меня не в научно-исследовательский институт, не в издательство, а на рынок? Где тот узловой момент, когда все в одночасье изменилось?»

Баба Алена с утра была им недовольна. Едва он появился в поле ее зрения – а стрелки показывали без пятнадцати восемь, – она демонстративно отвернулась и сделала вид, что не расслышала его приветствие. Потом, словно случайно заметив Родиона, недовольно качала головой и цокала языком, словно решая, допускать ли его до работы.

– В половина хади! – презрительно поглядывала она на Родю с высоты своих полутора метров. – Тебе што говорил: половина восьмова рабочий день начало. Почему не слушать никогда? Чем уши мыть?

– Баба Алена, – попытался оправдаться Родя, – другие еще позже приходят. Вот в соседней палатке не раньше половины девятого появляются. Потому что народ только с девяти начинает ходить. В восемь никого из покупателей нет.

– Моя лучше твоей знать! – махала руками старуха. – Не слушать, гуляй на хер! Никто не держит работать не хочешь!

– Хорошо, хорошо, – поспешно закивал Родя. – Извините меня, пожалуйста. Больше такое не повторится.

Баба Алена ругалась еще какое-то время, потом снисходительно махнула рукой – беги, мол, к контейнеру, вези обувь. И Родя побежал.

Стоял мороз градусов под тридцать. Родион с благодарностью вспоминал сейчас мать с сестрой, которые неделю назад прислали ему старые отцовские валенки. «Отец, бедолага, отмучился, они ему больше не понадобятся, – писала в письме мать, – а тебе-то наверняка пригодятся». Ноги пребывали в относительном тепле, а вот туловище мерзло. Куртенка хоть и называлась зимней, но предназначалась явно не для русских зим: ни свитер, ни рубашка, ни футболка, надетые под нее, не помогали. Приходилось то и дело прихлопывать себя по бокам, чтобы как-то напугать пробирающийся под куртку холод.

Недавно Родя узнал, что баба Алена по национальности была узбечкой. Новость эту он воспринял в общем-то равнодушно, может быть, лишь с легким удивлением. По какой-то непонятной причине раньше он был склонен считать ее таджичкой. Что, впрочем, ни отношения к ней, ни его положения не меняло.

«Вот так вот. На своей земле, в своей стране батрачу на какую-то узбечку. Русский человек до седьмого колена».

И он оглядывался на шастающих мимо торгашей, которые являлись либо азербайджанцами, либо китайцами, либо еще какими-то иностранцами. Русских на рынке было мало.

«Она вон какими деньгами ворочает. Одна эта точка приносит ей ежедневно пятнадцать-двадцать тысяч. Ладно, пусть грязными, но у нее еще четыре палатки. По любому чистой прибыли в день – тысяч пятьдесят. Пятьдесят! В день! Я столько за полгода не зарабатываю. И вы называете это справедливостью? Это, по-вашему, справедливость, хозяева жизни? Да пропадите вы пропадом, ублюдки!»

Торговля с утра шла вяло. Немногочисленные ротозеи проходили мимо палатки и равнодушно бросали взоры на расставленный товар. Родя скупо интересовался, что им нужно. Кто-то его вопросы игнорировал, кто-то задавал встречные.

– Чье производство?

– Часть – Европа, часть – Гонконг, – отвечал он.

Люди молча выслушивали его неправдивый ответ и уходили.

– Почему уходить? – выскакивала откуда-то сбоку баба Алена. – Почему не предлагать?

– Предлагаю, как не предлагаю, – оправдывался он.

– Не слышать, ничего не слышать. За руку хватай, к палатке веди, моя товар хорош говори. Тогда покупать будем.

– Хорошо, хорошо, – кивал он.

«Она и в займы дает под проценты. Таким же чуркам рыночным, как сама. Они, суки, в связке держатся, помогают друг другу. Не то что русские. Русскому на русского насрать. Русский русскому никогда не поможет. А эти нехристи поддерживают друг друга. Ну да ладно, придет и наш час».

Но здравый смысл тут же подсказывал, что час этот никогда не придет, что внешних сил, способных изменить положение дел, не наблюдается, что внутренние силы иссякли, что лишь пустота да ненависть остались в душе, и пользы от этой ненависти никакой, что она лишь иссушает сердце и ум и погружает в беспросветное отчаяние.

До двенадцати у него не купили ничего. Каждые пятнадцать минут подлетала хозяйка, спрашивала о продажах, а потом начинала вскидывать руки к небу, взывать к Аллаху и проклинать нерадивого русского продавца, неизвестно за какие грехи свалившегося ей на голову.

В начале первого он продал первую пару, почти сразу вторую. Дальше люди стали брать обувь с завидной регулярностью, и к концу торгового дня он уже имел неплохие показатели. По крайней мере, когда стемнело и все торгаши начали сворачивать свои палатки, баба Алена, приняв деньги, за нерадивость его не отчитывала. По ее реакции Родя прикинул, что из всех точек узбечки он, должно быть, показал третий, а то и второй результат. Однако слишком уж довольной баба Алена не выглядела. Ей всегда не хватало денег, ей хотелось их еще, еще, еще, чтобы они сыпались на нее с неба, чтобы она утопала в хрустящих бумажных купюрах, по крайней мере, Родиону мечты узбечки представлялись именно такими.

Получив свои проценты, он двинулся к станции метро. Ноги гудели, хотелось есть и спать. В придорожной забегаловке Родя опрокинул пятьдесят граммов водки, а чуть подумав, повторил. Тепло разлилось по телу, кровь заиграла. Живительный алкоголь заструился по артериям и принес душе слабое примирение с окружающей действительностью. Вокруг него за столиками сидели такие же, как он, измотанные и неприкаянные люди. Он вглядывался в эти лица и за каждым из них, вроде бы равнодушным, вроде бы безразличным, видел печальную историю, которая практически полностью повторяла его собственную. Люди вели себя спокойно, переговаривались едва слышно, словно энергия навсегда покинула их, и они, прекрасно понимая это, тихо и безвольно доживают на этой планете свои пропащие и бестолковые жизни.

Город горел огнями и звал в злачные заведения. У казино и бутиков останавливались дорогие автомобили, из них выходили красивые женщины в соболиных шубках, их сопровождали развязные мужчины в изящных черных пальто; смеясь и громко разговаривая, они заходили в эти обители разврата, оставляя проходившему мимо Родиону лишь запах духов и роскоши.

«Неужели все они начинали свой жизненный путь из нищеты? Грузчиками, продавцами, подсобными рабочими? Нас так учат идеологи новой жизни: сила воли, стремление и желание изменить себя неизменно принесут результат. Что, неужели этот кавказец, который ведет под руку блондинку, таскал на стройке кирпичи, месил раствор и, откладывая заработанные рубли, открыл на них свое собственное дело? Неужели эта блондинка работала прядильщицей на фабрике, училась заочно в институте, а потом, закончив его и взяв кредит в банке, основала свою собственную фирму, чтобы потом встретить в лице этого гнусного кавказца своего делового партнера? Неужели я так плохо думаю о людях, что вижу в нем не успешного волевого человека, а всего лишь бандита, а в ней мне мерещится не самоотверженная умная девушка, а хитрая и расчетливая шлюха? Неужели силы воли и жажды жизни в них больше, чем во мне? Неужели они умнее меня? Неужели Господу Богу кажутся они более подходящими на роль баловней судьбы, чем я?»

Вагон электрички нервно покачивался. Родя стоял, держась за поручни, и чувствовал навалившуюся усталость. Водка расслабила тело, заставила веки слипаться – хотелось рухнуть прямо на пол и заснуть. Он встряхивал головой, отгоняя сонливость, растирал пальцами глаза и старался сосредоточиться на названиях станций, чтобы не пропустить нужную.

От станции предстояло минут двадцать пилить пешком. Он шел темными дворами мимо опрокинутых мусорных баков, мимо стай подростков, которые волчьими взглядами взирали на него, стараясь отыскать в нем или в его поведении малейшее несоответствие их представлениям о достойных людях.

«Мы с вами одной крови, вы и я! Мы потерянные, несчастные, вычеркнутые из жизни, нам ничего не светит в этом мире, и кроме озлобления, которое будет увеличиваться с каждым новым прожитым днем, в нас не родится ничего нового. Я знаю, вы меня не тронете, я один из вас. Нас кинули на дно жизни и стравливают друг с другом. Циничные хорошо одетые люди стоят со своими псами вокруг наших резерваций и ждут, что мы перегрызем друг другу глотки, они жаждут этого, мы разменная монета для их обогащения, мы пушечное мясо их войн, мы рабы на их плантациях и заводах, наша жизнь – развлечение для их зажравшихся туш. Но вы не тронете меня, потому что хоть и стараются вас лишить разума, сделать из вас тупых и безмозглых скотов, но и вам, даже вам иногда приходит на ум понимание, что вас обманывают и что простой человек, живущий с вами по соседству, – не враг вам. Жаль, что пока вы не понимаете, против кого вы должны направлять свою злость, но однажды – а день этот непременно настанет – вы поймете это и обрушите свой праведный гнев на того, кто заслуживает этого больше всего».

В продуктовом магазине, который располагался в одной из подворотен, Родя купил хлеба, молока и несколько пакетиков лапши быстрого приготовления. Комната его находилась на седьмом этаже серого обшарпанного здания общежития, на ее аренду уходили почти все зарабатываемые им деньги.

Общежитие было старым, советским, кухня и санузел одни на этаж. На кухню Родион старался не ходить, чтобы не встречаться с соседями – практически все они были либо азиатами, либо кавказцами. Шумными, тупыми и неприятными. Он купил на барахолке старую советскую плитку и пищу готовил у себя в комнате. Избежать походов в туалет было невозможно, и в этом заключалась настоящая проблема: попасть туда было чрезвычайно сложно, в туалете постоянно кто-то находился, то испускающий мочу в течение получаса армянин, то какая-то блюющая киргизка. Родя старался заходить туда попозже, в полночь или в первом часу, но и это не гарантировало того, что туалет окажется свободен.

Еще у него был маленький радиоприемник, купленный с рук, он дышал на ладан, но пока работал.


Родя включил радио, наскоро перекусил и, завалившись на матрас, постеленный прямо на полу, так как мебель в комнате отсутствовала, погрузился в свое единственное развлечение, являвшееся одновременно и неимоверным гнетом, – мысли.

«Во имя чего я живу? Что ждет меня впереди? Мне свалится на голову удачная работа? Вряд ли. Да что вряд ли, я отчетливо знаю, что никуда выше продавца мне не подняться. Я встречу симпатичную состоятельную девушку? Мы поженимся с ней, ее родители купят нам квартиру, найдут мне теплое место, мы нарожаем детей и будем счастливы всю оставшуюся жизнь? Конечно, нет. Кому я нужен, никчемный босяк, у которого нет денег даже на то, чтобы купить себе хорошую зимнюю куртку. Я с удовольствием вернулся бы домой, к матери и сестре, но им я тоже не нужен. Они не в состоянии прокормить меня на свою пенсию и ничтожную зарплату воспитательницы детского сада. Работы там нет никакой, я могу вернуться туда только для того, чтобы вырыть себе могилу и рухнуть в нее. А что если накинуть петельку на голову – и все закончить? Вот так просто: решиться, проявить силу воли и уйти из жизни. Я сделаю всем одолжение. Родственники погорюют, но вскоре перестанут: я для них отрезанный ломоть, хозяйка возьмет на работу нового дурака, а больше никто обо мне и не вспомнит. Никто. Я никому не нужен. Может, действительно рискнуть?»

Неожиданно в дверь раздался стук. За ней слышались чьи-то голоса и смех. Кто-то неприлично веселый приперся в этот поздний час поизмываться над ним. Родион нехотя поднялся с матраса и открыл дверь.

– Привет! – кивнула ему светловолосая девушка, в которой он узнал одну из немногочисленных своих знакомых, проститутку Соню. – Как дела?

Рядом с ней стоял какой-то кавказец, по всей видимости – очередной ее клиент. К Родиону она приводила мужчин в том случае, когда снимала их сама, без помощи сутенера. Это был ее левый заработок.

– Как обычно, – вяло ответил он, но видеть Соню, тем не менее, был рад.

– Аркаша, – протянул ему руку кавказец.

– Родион, – ответил он на рукопожатие.

– Мы у тебя кости кинем, ладно? – спросила Соня.

– Ладно, – кивнул он.

– Родь, как обычно, – сощурилась она. – Часикполтора погуляй, хорошо? Можешь даже два. У меня послезавтра выходной, на весь вечер я твоя.

Родион стал одевать куртку. Соня провела клиента в комнату. Тот выкладывал из пакета бутылку вина и фрукты.

– Родь, ты самый классный! – крикнула она ему в спину.

Он усмехнулся и закрыл за собой дверь.

Игровой салон оказался единственным местом, чтобы скоротать время. У Роди имелось в кармане четыре пятака, на один из них выпал выигрыш. Это позволило покидать монеты еще несколько минут. Потом они закончились. Он сидел у автомата в самом углу помещения и смотрел за игрой других посетителей. Монеты опускались в щели, ручки автоматов крутились, Родя чувствовал себя все более отвратительно.

«А почему я не могу убивать? Что меня останавливает? Нравственные законы? Плевать на нравственные законы, кто-то применял их по отношению ко мне? Нет и еще раз нет. Никто не думал о нравственности и морали, обрекая меня на медленное и изощренное умерщвление. Никто и никогда не думал обо мне. Почему не убить, почему не ограбить? Это просто, надо лишь решиться, сделать шаг, проявить одно-единственное движение души. Неужели я не смогу? Да кто сказал, что не смогу, почему не смогу, это несложно, это вполне осуществимо, я способен на это».

Охранники начинали поглядывать на него с подозрением. Вскоре один из них подошел и поинтересовался, почему он не играет. Родя понял, что пора уходить.

«Кого? Да вот хотя бы узбечку. Эту грязную, вонючую торговку, которая так изощренно унижает меня. Неужели она, эта старая тупая и больная сука, которой жить осталось всего несколько лет, достойна сытой и счастливой жизни, а я, молодой человек в расцвете сил, должен подыхать от голода и нищеты? Я знаю, где она живет, я точно помню дорогу до ее дома, я ходил к ней как-то. Номер дома и квартиры мне не вспомнить, но это не к чему. Я отлично помню их расположение. Пятиэтажный кирпичный дом за парком, третий подъезд, второй этаж, квартира налево. Живет она одна».

Он вышел на проспект. Ночь обдавала холодом, мороз все навязчивее проникал под одежду, но холода Родион почти не ощущал.

«Вот откроет ли она мне? Да почему нет? Я не посторонний, я скажу, что это насчет выручки, а про деньги она обязательно захочет поговорить, я знаю ее гнусную натуру. У нее в квартире деньги! И немало. Сдает в банк? Да нет, вряд ли. Может и сдает, но не каждый день. Они помогут мне начать свое дело. Ведь, в сущности, мне совсем немного надо – зарегистрироваться предпринимателем, купить товар. Хорошо, пусть это будет не торговля, пусть что-то другое, но все это реально, если будут деньги, все это реально. И не надо, не надо сомнений, раздумий, гнусной рефлексии – это вполне осуществимо, мне необходимо лишь проявить твердость духа, и больше ничего. Один раз за всю жизнь проявить твердость духа…»

В одной из стеклянных витрин он увидел свое отражение. Он никогда не любил смотреть на себя, но сейчас, в этом кривом расплывчатом сгустке, что дрожал и извивался на гладкой поверхности стекла, он увидел вдруг торжествующего и счастливого в своем настойчивом желании человека. Первый раз собственное отражение понравилось ему.


На следующий день в семь часов под темным утренним небом Родион уже пританцовывал у своей пустой палатки в ожидании хозяйки. Та явилась в половине восьмого, бросила на него мутный заспанный взгляд и покачала головой, что, по всей видимости, означало ее удивление таким ранним его приходом. Родя получил от нее ключи, привез из контейнера тележку с обувью и начал раскладываться. Торговый день начался.

С самого утра пошли продажи – уже к полудню он записал в свою тетрадь семь проданных пар. Баба Алена заходила время от времени и удовлетворенно кивала на его отчеты. Он старался вести себя максимально корректно, пытался улыбаться и даже шутить. Хозяйка растягивала свое толстое морщинистое лицо в некое подобие улыбки и совершала снисходительные движения головой.

Попросив соседку посмотреть за обувью, он сбегал на другую половину рынка, где продавали строительные материалы и инструменты. У первой же палатки, в которой были выставлены топоры, он, не торгуясь, купил маленький, удобный, хорошо ложившийся на руку, но при этом вполне увесистый топоренок. Можно было, заткнув за ремень, спрятать его под одеждой.

Когда день перевалил за середину и основная масса народа спала, баба Алена появилась перед ним с пластиковым стаканчиком чая.

– Родя! – весело крикнула она ему. – Чай пей! Замерз весь?

Стакан чая – это было невиданным для нее делом. Родион даже растерялся, решая брать или не брать. Отказывать было неудобно, пришлось с благодарностью принять.

«Что, карга старая, размягчить меня пытаешься, да? На жалость пробить, на эмоции? Чувствуешь, что я сегодня умерщвлять тебя буду? Ничего не получится, исчадие ада, трехрублевым стаканом чая ты не заглушишь во мне ярость. Слишком поздно, нет жалости и сострадания в моем сердце, я отринул все нравственные заветы. Сегодня ты сдохнешь».

– Письмо вчера получил, – заговорила вдруг с ним хозяйка. – Из дома, из Узбекистан. Дочь писал.

– У вас дочь есть? – спросил он ее.

– Есть дочь, есть, – закивала узбечка. – Четыре дочь, три сын. Беременный был, рожать хотел. Гульфия хотел, дочь – ай, мама, мне говорил, как ребенок хочу, как любить его буду!

На глазах бабы Алены заблестели слезы. Она смахнула их быстрым движением большой мозолистой руки.

– Пишет вчера – мертвый ребенок родил. Как ждал, как мечтал, сын был – мертвый.

Потерянно, уныло она смотрела вдаль.

– Что делать, как жить? Почему не везти так мне? За что горе такой, за что тревога? Ай, беда какой, ай, нехорошо.

Родя допивал чай.

– Не расстраивайтесь. Дай бог, еще родит.

Странно, он чувствовал к ней сострадание. Чувствовал и всячески боролся с ним.

– Не знать, – мотала головой хозяйка. – Кто знать, Аллах один знать. Родит, пусть хорошо всему быть.

Родя допил чай и еще раз поблагодарил за него хозяйку. Та вдруг нагнулась к нему и тепло, буквально по-матерински зашептала:

– Ты хороший парень, тебе в жизнь успех быть. Тяжело, говоришь, плохо, расстраиваться всегда – моя тебе точно скажу: счастливый ты. И деньги твои быть, и жена быть, и дом хороший. Смеяться говори, Алена врет говори, а так все быть, верь мне.

Рабочий день закончился. Родион отдал хозяйке выручку, получил свои проценты, отвез обувь в контейнер. Настроение было неважным, решительность, бурлившая в нем вчера, заметно поубавилась.

«Имею ли я право отнимать у человека жизнь? Отправлять в запредельность человеческое создание, живое, мыслящее? Она ходит, она чувствует, она думает в конце концов – пусть мысли ее убоги и примитивны, но она Божья тварь, она создана его велением и помыслом. Кто я такой, чтобы лишать ее возможности существования, дано ли мне это право, позволяется ли мне совершать этот поступок?»


Узбечка, побродив по рынку и забрав деньги со всех своих точек, сходила в туалет, а потом, тяжело переставляя короткие ноги, двинулась к выходу с рынка.

«Все-таки размягчила меня, впрыснула жалость. Бедненькая, несчастная, для детей живу, ради них стараюсь. Нет, сука, нет! У тебя дети есть, а вот у меня при такой жизни никогда их не будет. Потому что если они появятся, мне придется их съесть, чтобы самому не умереть с голоду. Слезы пускаешь, на жалость давишь? Поздно! Нет сейчас во мне ни жалости, ни сострадания. Ни к кому нет, к самому себе нет!»

У ворот рынка узбечку ждал автомобиль. Парень азиатской внешности распахнул перед ней дверь, баба Алена уселась тяжелым задом на сиденье, машина тронулась.

«Должно быть, это испытание. Самое последнее, самое сложное – испытание жалостью. И она, жалость, едва не заставила меня отказаться от своей цели. Господи, а смогу ли я ударить ее топором, смогу ли вонзить его в голову? Вдруг в последний момент я дрогну? Что если приду, занесу топор, а потом не смогу? Она-то меня не пожалеет. И милицию вызовет, и братву свою чучмекскую – в этом сомневаться не приходится. Поэтому и не должно быть в сердце никакой жалости! Я совершаю правильное дело. Я стараюсь выжить, вот и все».

Ужасно хотелось есть, он купил шаурмы и, торопливо запихивая ее в рот, направился к месту жительства хозяйки. Рыночные торговцы предпочитали селиться недалеко от рынка. Баба Алена исключением не являлась. Пешком дорога заняла пятнадцать минут. Родя окинул взглядом территорию перед домом: там стояло несколько автомобилей, но ни один из них не походил на тот, в котором уехала узбечка.

«Ждать допоздна? Замерзну, окочурюсь. Да, может, кто и придет еще к ней. А пока надо пользоваться моментом. Просто прислушаться перед дверью, если она не одна, то голоса я услышу».

Он вошел в подъезд, поднялся на второй этаж и остановился у заветной квартиры. Дверь оказалась металлической, тяжелой, из-за нее не доносилось никаких звуков.

В подъезде было тихо. Никто не спускался по лестнице, никто не поднимался. Полнейшая тишина.

«А, была-не была!»

Он надавил на кнопку звонка.

Несколько секунд спустя за дверью послышались шаги, глазок осветился желтым светом.

– Баба Алена, это я! – опережая вопросы, крикнул Родя. – Это я, Родион!

– Кто? – различил он едва слышимый голос.

– Родион, работник ваш. Мне поговорить с вами надо. Мне кажется, вы мне неправильно посчитали проценты.

Замок щелкнул и в приоткрытую щель показалось обеспокоенное лицо хозяйки.

– Родя? – удивленно смотрела она на него. – Чего хотеть?

– Баба Алена, я к вам насчет денег, которые вы мне сегодня заплатили. Вы мне за четырнадцать пар дали, а мне кажется, что я продал пятнадцать. Вы помните, женщина в светлой дубленке подходила, для отца хотела купить ботинки, так вот, она потом вернулась и купила. Мне кажется, вы эту пару не посчитали, а я тоже забыл записать.

– Какой пятнадцать? – удивленно и зло смотрела на него узбечка. – Все правильно считал, что ты врать тут.

«Так, в квартиру не пускает».

– Да вы посмотрите, я вот тут пересчитывал, – он расстегнул молнию, просунул под куртку руку и почувствовал холодок от железа.

– Какой считал? – щурилась баба Алена. – Ты думать, я считать не умел? Я лучше всех считать.

«Нет, топором сейчас не получится. Проем маленький».

Он схватился за ручку и дернул дверь на себя. Узбечка, державшая ее с внутренней стороны, потянулась вслед за ней и едва не упала, запнувшись о порог. Родион со всей дури врезал ей кулаком в лицо. Баба Алена отлетела назад.

«Только бы никого в квартире не было!»

– В квартире кто-то был? – Соня смотрела на него пристально, не отрываясь.

– Нет, – мотнул головой Родион. – Кроме узбечки, в квартире никого не было.

Они сидели в джакузи. После покупки дома мечтой Сони было приобрести джакузи – ей всегда хотелось плескаться в нем. Родион выбрал самое дорогое. Сегодня утром его установили.

– И что произошло потом? – тихо спросила Соня.

– Потом я достал топор и зарубил ее. Я бил и бил, не останавливаясь, ее лицо, голова представляли из себя полнейшее месиво. Это было ужасное зрелище. Каждый раз вспоминая об этом, я вздрагиваю.

– Я не знала, что ты такой жестокий.

– Это была не жестокость, Соня, это была жажда жизни, необходимость выживания.

– Значит, те деньги, которые так внезапно свалились на тебя и происхождение которых ты так толком и не объяснил мне, – они оттуда? Это деньги старухи?

– Да, Сонечка, они оттуда.

Струи гидро– и аэромассажа вырывались из отверстий, вода бурлила и пенилась. Соня продолжала смотреть на него пристально.

– Я понял, Соня, – продолжал он, – что все люди, которые чего-то добились в этой жизни, они преступники. Все они совершили свое страшное, душераздирающее преступление, все они решились отвергнуть мораль и сделать шаг против правильного. Только тогда и открывается удача, только тогда и начинают падать в ладони звенящие монеты – надо лишь решиться. Преступить, отвергнуть все, что было в душе святого!

Соня отвела от него взгляд, задрала подбородок и громко засмеялась. Смех ее с каждой секундой усиливался, она упивалась этими переливами хохота, он был таким заразительным, что Родион не смог сдержаться и засмеялся вслед за ней.

– О, господи! – хохотала Соня. – Ты будешь проклят на веки вечные!

– Ты думаешь?

– Ты будешь прикован к скале, – тряслась от смеха Соня, – и стая крылатых узбеков каждый день будет клевать твою печень! Ты повернул историю вспять, причинность не простит тебе смерти этой старушонки!

Родион целовал ее ноги.

– Ты попадешь в ад, – заходилась в смехе Соня, – и станешь там самым великим грешником! Тебя будут держать рядом с Иудой, потому что твое преступление сопоставимо только с его предательством.

– Что же мне делать? – спрашивал ее Родион.

Он поднимался все выше. Горячие поцелуи сыпались на Сонины колени.

– Что делать! – воскликнула она, в театральном ужасе расширив глаза. – Иди на улицу, на перекресток, вставай на колени и целуй землю! Кланяйся на все четыре стороны и кайся!

Шутка явно удалась – она вызвала у них новый приступ смеха.

– Перед всеми людьми кайся, перед всем человечеством, – не то булькала, не то хрюкала Соня. – Землю ешь и кайся!

Поцелуи ложились на бедра, Родион всхлипывал от смеха. Он раздвинул супруге ноги и нырнул под воду.


Приблизительно в этот период я устроился грузчиком в магазин к Родиону Романовичу. Жизнь в родном городе стала невыносимой. Ни работы, ни постоянного жилья. Сплошное и мерзкое отчаяние. Надежды на лучшую жизнь, они поманили меня за собой, как и множество других неприкаянных и потерянных людей.

С первых дней работы я возненавидел хозяина.

«Тварь ли я дрожащая, – думал я, таская на плечах мешки, – или право имею?..»

История неудачника (им мог бы стать и ты)

На окончание первого класса папа подарил Ване пластинку группы Deep Purple. Она называлась In Rock, и на ее обложке были изображены пять длинноволосых мужчин, высеченных в скале.

– Это моя любимая группа, – бормотал пьяный отец. – Великая музыка. Они тебе понравятся, я уверен. Особенно прислушайся вот к этой.

Он ткнул грязным пальцем в третью песню. Три коротких английских слова были ее названием. Рядом стояли цифры, обозначавшие время звучания, а чуть ниже мелким шрифтом было напечатано еще какое-то выражение. Подзаголовок.

– Чайлд ин тайм. Ребенок во времени. Прямо про тебя, – криво улыбнулся папа и потрепал Ваню по голове. – Эта песня изменила мою жизнь.

Отец вот уже три года не жил с семьей. Появлялся редко, как правило пьяным. В квартиру мама его не пускала, выходила на лестничную площадку, и Ваня слышал их нервные, сбивающиеся на крик голоса. Не пустила она его и на этот раз. Он очень просил повидаться с сыном, «напоследок». Мама почему-то сжалилась и позволила Ване выйти к отцу. Тот целовал его потрескавшимися губами, дышал в лицо перегаром и просил за что-то у Вани прощения.

– Прости меня, сынок! – смотрел на него отец, и в его глазах блестели слезы. – Я очень виноват перед тобой.

Ваня напряженно молчал.

– Свидание окончено, – выглянула из дверей мама.

Отец поднялся с колен и, не попрощавшись, стал спускаться по лестнице.

– Ты куда хоть уезжаешь? – крикнула она ему вдогонку.

Он не отозвался.

Она завела сына в квартиру и закрыла дверь. Ване было неимоверно жалко папу. Даже захотелось уйти вместе с ним.

– Что он тебе подарил? – взяла мама в руки пластинку. – У-у, «Дип Пурпл». Бяка какая! Лучше б «Арабесок» принес. У него было, я помню. Ну, слушай, – вернула она пластинку Ване.

Он открыл стоявшую в углу радиолу, вытащил пластинку из конверта и поставил ее под иглу. Начал сразу же с третьей песни…

На следующий день мама сказала, что папа повесился.

– Раздвигаем парты! Дружно, дружно. Мужчины, вы уж девочек освободите от этой обязанности!

Пацаны вмиг раздвинули парты. Чаепитие наконец-то переходило в самую интересную свою стадию – танцы. Девочки толпились в центре класса, нарядные, улыбающиеся. Мальчишки суетились и старались вести себя поразвязней.

Пятый класс.

– Итак, – спросила классный руководитель Светлана Ильинична, – кто какие пластинки принес? Лично я принесла Надежду Чепрагу.

– Я Челентано принес!

– А я Боярского.

– Я Пугачеву.

– Я – группу «Форум».

– А я «Дип Перпл»! – крикнул Ваня.

Такую группу никто не знал. Одноклассники выбрали «Форум».

– Белая но-о-чь опусти-и-илась как о-облако… – зазвучало в динамике старой вертушки.

Все стали разбиваться по парам.

– Ты танцуешь? – подошла к Ване девочка Лена. Самая красивая девочка в классе.

– Да, – кивнул он застенчиво.

Они вышли в центр, обнялись и стали неумело танцевать. Лена смотрела на него пристально и томно.

– А я ничего не принесла, – сказала она. – Мне сестра не дала. Хотя у нее много чего интересного. А у тебя что за пластинка?

– «Дип Перпл». Моя любимая группа.

– Не слышала. Классно играют?

– Еще как! Я поставлю тебе.

Он прорвался к проигрывателю и, несмотря на бурные протесты, зарядил Child In Time. С первых аккордов, как обычно, нахлынула волна кайфа.

– Чё за параша! – раздались крики. – Верните «Форум»!

– Под такое не потанцуешь, – сказала Светлана Ильинична. – Может, Чепрагу послушаем?

– Гадость какая-то, – морщась, сделала заключение Лена. – Ну и дрянь ты слушаешь!

Он ушел, не дождавшись конца.

– Уроды! – бормотал себе под нос.

– Ну а чё, – бодрился Иван. – Неоконченное высшее – тоже неплохо.

– Да где уж там! – возражал сосед по комнате Олег. – Высшее образование должно быть законченным.

– Ой, брось ты эту правильную философию! – морщился Иван, разливая по стаканам остатки портвейна. – Миллионы людей живут без высшего, и ничего.

– Но уходить на четвертом курсе…

Иван взял стакан в руки.

– Ну, видишь, как оно вышло.

– Тебе просто надо было поговорить с социологом. С глазу на глаз.

– Не помогло бы.

– Но почему! Он же нормальный человек. Хотя бы тройку мог поставить.

– Он не человек. Он тварь в человеческом обличье.

Олег досадливо качал головой.

– Какое отношение к людям у тебя неправильное!

– У тебя очень правильное.

– Просто он упертый. Хочет видеть у студентов настоящие знания.

– Ничего он не хочет. Срать он на всех хочет. Он кусок говна, который жаждет уважения. Он унизить меня хотел, увидеть ползающим на коленях.

– Эх, Ванька, Ванька. Тяжело тебе в жизни придется.

– И ты ту же песню… Черт знает, сколько от жизни прожито, а все будто впереди что-то там будет.

– Будет впереди. Будет. Но не для всех.

– Да ну на хер! Грузиться еще… Давай, твое здоровье!

– Твое!

Они допили вино. Иван стал собирать вещи.

– Что, Вань, отчаливаешь? – заглядывали в дверь соседи по коридору.

– Да, все, – кивал он.

– Ну, счастливо! Удачи тебе.

– Это вам удачи, – огрызался он. – Моя всегда при мне.

Дипперпловскую пластинку в сумку положить не решился. Боялся сломать. Попросил у Олега пакет.

– Тут на днях меломан тот самый приходил, – сказал Олег. – Бородатый. Говорил, хочет купить диск.

– Он не продается.

– За хорошие деньги. Диск-то у тебя фирменный.

– Вот поэтому и не продается.

– Ну как знаешь.

Напоследок Ивану хотелось обнять соседа, с которым прожил вместе три с лишним года. Однако что-то остановило.

«Он тоже сволочь хорошая», – мелькнуло в голове.

– Прощай, – протянул он Олегу руку.

– Суит чайлд ин тайм, – напевал по дороге к автобусной остановке, – юл си де лайн…

Песня бодрила.

– Ладно, решено, – процедил он сквозь зубы. – Развод так развод.

Она рассмеялась.

– Думаешь, я плакать буду?!

– Не будешь?

– Не-а.

– Ай, красавица!

– На х… иди.

Она ушла на кухню. Иван потоптался по квартире, посмотрел программу передач. Ничего интересного не было.

– Я к матери поеду, – доносилось бормотание жены. – Не хочу с тобой ни дня оставаться. Виталика сама заберу.

– Скатертью дорога.

– Завтра заявление напишу. Если желаешь, тоже приходи. Часам к десяти.

– Сама справишься.

Роясь в сумочке, жена вышла в коридор.

– Я знала, что все плохо кончится, – говорила она вполголоса. – Угораздило меня за такого дурака замуж выйти!

– Пасть заткни! – рыкнул он. – Пока в окно тебя не выкинул.

– Неудачник! – яростно выдавила она.

Иван открыл дверцу шкафа. Диска на месте не было.

– Где моя пластинка? – вышел он в коридор.

– Какая пластинка?

– «Дип Перпл»! Моя пластинка!

– Ой, иди в п… со своей пластинкой.

– Ты, сука! – подступил он к ней вплотную. – Если ты что-то с ней сделала…

Жена заслонилась руками.

– Только ударь меня! Сразу сядешь.

– Где пластинка, курва?!

– Не видела я пластинку. Отстань!

Он рыскал по квартире, открывал дверцы шкафа и тумбочки. Заглянул под диван.

– Если ты ее выкинула…

– Ничего я не выкидывала, – пищала жена. – Наверху, на шкафу – не она?

Диск был там.

– Убиралась, переложила случайно…

«Сука, – думал он. – Гнусная сука!»

Жена торопливо выскользнула за дверь.

Иван достал вату, дистиллированную воду и стал протирать виниловые бороздки.


– Борис Степанович, можно к вам?

– А, Ваня! Заходи, заходи.

Директор был артистично приветлив.

– Я с заявлением.

– Каким заявлением?

– Об увольнении.

– Об увольнении?!

Директор попытался изобразить крайнюю степень удивления. Получилось это натужно и неубедительно.

– Да, решил уволиться.

– Что так? Что-то лучше нашел?

– Нет пока. Но здесь больше не хочу работать.

Борис Степанович поморщился.

– Обиделся, что премии лишили? Сам виноват. Поймали на проходной пьяным – все, ничего не попишешь.

– Да не в этом дело.

– А в чем?

– Не нравится мне здесь.

– Вон оно что! – директор саркастично улыбнулся. – Что же тебя не устраивает?

– Все не устраивает. Люди, условия.

– Эх как! Вона какой ты у нас!

– Такой, какой есть. Настое…а вся эта тупость.

Директор был оскорблен словами Ивана.

– Ты думаешь, перед тобой все двери открыты? Ждут тебя с распростертыми объятиями? Ошибаешься. Сейчас тебе ой как тяжело будет хорошее место найти.

– Как будто это хорошее.

– Ну, хорошее не хорошее, но вполне приличное.

– Конечно, конечно. Переходите и вы в вулканизаторщики. Вам понравится.

Борис Степанович обиженно молчал. Теребил в руках авторучку. Задумчиво смотрел в окно.

– Да что я с тобой разговаривать буду, – изрек наконец. – Давай твое заявление.

«Не возражаю», – написал на бумаге. Поставил дату и подпись.

10:16 – горело на электронных часах проходной.

«Прямо как продолжительность “Child In Time”», – подумал Иван.


– Виталик! – позвала мама сына. – Выйди на лестничную площадку. С тобой папа поговорить хочет.

– Папа пришел? – удивился Виталик.

Он приоткрыл дверь и переступил порог квартиры.

Папа стоял, прислонившись к перилам. Увидев сына, расплылся в улыбке.

– Здравствуй, сынок! – присел на корточки.

Запахло перегаром. Папа был небритый и очень худой.

– Как ты?

– Хорошо, – буркнул Виталик.

– В каком сейчас классе?

– В третьем.

– Ух ты!

Иван смотрел на него пристально, долго, а потом вдруг расплакался.

– Прости меня, сынок! – обнял он сына. – Я виноват перед тобой.

Виталик застенчиво молчал. Папа утер слезы, шмыгнул носом и полез в пакет, который стоял прислоненным к стене.

– Я уезжаю сегодня, – буркнул он. – Возможно, надолго. Может, насовсем даже. Не знаю, увидимся ли еще. Хочу тебе подарок сделать.

Он достал из пакета пластинку с пятью длинноволосыми мужчинами, высеченными в скале.

– Вот, моя любимая группа. «Дип Перпл». Слышал такую?

Виталик отрицательно замотал головой.

– Великая музыка. Тебе понравится, я уверен.

– Спасибо, – буркнул Виталик.

– Особенно обрати внимание на третью песню. Самая моя любимая. Она изменила мою жизнь. Чайлд ин тайм. Ребенок во времени. Прямо про тебя, – взъерошил он сыну волосы. – Слушать есть на чем?

– Не знаю, – пожал плечами Виталик.

– Старая вертушка была, я помню. Обязательно послушай!

В дверь выглянула мать Виталика.

– Ну что, все вы? Поговорили?

– Да, все, – поднялся Иван. – Пойду я. Счастливо оставаться.

Он стал спускаться по лестнице.

– Уезжаешь, что ль, куда? – крикнула вдогонку жена.

Иван не отозвался.

– Ну-ка, что он тебе подарил? – взяла мать у Виталика пластинку. – О-о, «Дип Перпл» свой! Как это он с ним расстался? Ну, слушай. Если проигрыватель еще работает.

Проигрыватель работал. Виталик сразу же включил третью песню.

Она произвела на него огромное впечатление.

The story of a loser – it could be you. Так звучал на английском подзаголовок песни, напечатанный мелким шрифтом. Спустя несколько лет Виталику удалось перевести его на русский.

«История неудачника – им мог бы стать и ты».

2007

 - КОНЕЦ -

Автор: Иллюстрации:


Описание:
«Капитализм» – повесть - КОМИКС молодого прозаика Олега Лукошина, вошедшая в ШОРТ - лист премии «Национальный бестселлер». двадцатилетнего молодца Максима Отец с матерью Послали ИЗ дома «на хер». с собой Максим взял только том «Капитала» – И отправился по миру зарабатывать Деньги. его ждала работа вором, грузчиком, человеком - сосиской, собирателем помидоров, рикшей – И везде он попадал в тяжелую зависимость от безжалостных эксплуататоров…В книгу также вошли нашумевшая хард - роковая повесть «Судьба барабанщика», остросюжетная История «Дороги, которые нас выбирают» И прочие «рок - н - ролльные рассказы».
Cвойства:
книги ⇔ проза
издание ⇔ 2011 Г.
книги ⇔ сборники
писатель ⇔ Олег Лукошин
© 2014-2019 ЯВИКС - все права защищены.
Наши контакты/Карта ссылок