Василиса▶ Я жду вашего обращения. Что Вы хотите узнать?
Логотип
Уникальное обозначение: нацисты. предостережение истории ( книга Лоуренс рис )
Обозначение: нацисты. предостережение истории
Сущность ⇔ книга
текст:
Нацисты. Предостережение истории

Und wenn du lange in einen Abgrund blickst, blickt der Abgrund auch in dich hinein.

(И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.)

Фридрих Ницше, «По ту сторону добра и зла.

Прелюдия к философии будущего»

От издательства

Уважаемый читатель,

перед Вами книга, которая неминуемо вызовет сильные и противоречивые чувства. Она написана видным английским историком, рассчитана изначально на западного читателя и, безусловно, содержит в себе большинство сложившихся на Западе стереотипов в восприятии и оценке событий Второй мировой войны, в том числе и самых драматических.

Автор книги, Лоуренс Рис, много лет проработал креативным директором исторических программ BBC, снял серию научно-популярных фильмов о Второй мировой, написал книги, пользующиеся успехом и опубликованные большими тиражами.

Немало зарубежных зрителей и читателей взглянули на трагические военные события сквозь призму представленных им материалов. Многие российские зрители успели посмотреть программы, снятые на эту тему BBC под руководством Риса.

Мы считаем важным предоставить и нашим читателям возможность ознакомиться с видением нашими союзниками по той войне причин и следствий глобальной катастрофы под названием «нацизм».

Задачи, которые автор ставил перед собой, работая над проектами, безусловно, глубоко гуманистические – развенчание нацизма, осуждение его злодеяний. В книге «Нацисты: Предостережение истории» изложены факты, свидетельствующие о трагических последствиях нацизма не только для тех, против кого была направлена его безжалостная разрушительная сила, но и о катастрофических результатах для самих нацистов, его приверженцев и вдохновителей, для фашистской Германии, где он стал государственной идеологией.

Выразительными художественными средствами автор призывает человечество к бдительности – «научиться проявлять здоровый скептицизм в отношении тех, кто следует за политическими лидерами, руководствуясь «верой».

Но и сам Лоуренс Рис, как один из столпов английской исторической школы, не сумел в полной мере избавиться от безоглядной «веры» в западные ценности и следования идеологическим стереотипам.


Вторая мировая война в контексте книги представляется как «эпическая борьба между нацизмом и коммунизмом». В такой подаче материала невольно происходит смещение акцентов на исключительно идеологические, уходит в тень захватнический, несправедливый характер войны. Все несколько упрощенно сводится к борьбе двух зол между собой. И значит, победа в такой войне может восприниматься как торжество одного из них. Из всех последствий войны как ключевые, судьбоносные выделены: продвижение коммунизма на Запад («разделенная Германия», «советское господство в Восточной Европе») и последующее идеологическое противостояние двух систем (холодная война).

При чтении этой книги, как и при любом прикосновении к истории, необходимо сохранять объективность восприятия. Это не учебник истории, не выверенные энциклопедические сведения, это еще одно видение событий Второй мировой войны, одна из имеющих право на существование интерпретаций, в которой явно ощутима как горячая ненависть к нацизму, так и рефлекторная боязнь коммунизма. Позиция автора, старательно держащегося в тени документальных свидетельств, все же проявляется при внимательном прочтении, и в ней обнаруживается много оценок, не совпадающих с трактовкой исторических фактов в других источниках, в частности ставших для советского, российского читателя каноническими и хрестоматийными. В книге есть и вызывающие сомнения высказывания, и спорные утверждения, даже, пожалуй, некоторая тенденциозность в подборе материала. Один из активно используемых Лоуренсом Рисом приемов – множественное цитирование воспоминаний участников и очевидцев описываемых событий при почти полном отсутствии авторских комментариев. Такой подход позволяет автору, с одной стороны, демонстрировать беспристрастность подачи информации, предоставляя читателю возможность самому делать выводы и заключения. С другой стороны, завуалированно воздействовать на читателя, ведь их предстоит сделать на основании фактов, отобранных определенным образом. Большинство из цитируемых воспоминаний по отдельности не вызывают сомнений, но, сведенные вместе, в общей концепции книги они создают картину, в которой советский солдат и советский человек выглядят не совсем и не всегда так, как об этом свидетельствует общепринятая история Великой Отечественной войны.


Приступая к работе над книгой, мы всерьез задавались вопросом: «Нужно ли ее издавать у нас?» Ответ очевиден: если мы с уважением относимся к нашему читателю как способному самостоятельно воспринимать новую информацию, анализировать ее, видеть противоречия и давать им трезвую оценку, необходимо предоставить ему пищу для размышлений, инструменты для более полного восприятия реалий и фактов Второй мировой войны, понимания грандиозности масштаба подвига советского народа.

Мы помним эпоху тотальной цензуры и не хотим ее возвращения.

Сознательное умолчание фактов – преступление против памяти наших героических предков.

Данная книга не может быть отнесена к легкому развлекательному чтению.

Она требует решительности критического подхода, смелости суждений.

Эта книга для читателя вдумчивого, имеющего сложившиеся мировоззренческие фильтры и серьезный интерес к различным историческим и социальным концепциям, умеющего дать им личную оценку. Эта книга – уникальная возможность ознакомиться с одним из наиболее популярных в мире и активно тиражируемых первоисточников, пополнить свой багаж фактов и знаний, независимо и компетентно разобраться в принятой на Западе трактовке событий Второй мировой войны.

Введение

Только оглядываясь назад, ясно видишь истинные очертания жизни. Это столь же справедливо в отношении наших отдельных жизней, сколь и в отношении великих исторических событий. Я, например, представить себе не мог в начале 1990-х, приступая к работе «Нацисты: Предостережение истории», что она станет началом столь долгого пути. Ведь только в процессе работы над фильмом «Предостережение истории» я вполне осознал, какой обширный новый исторический материал сделался доступным в Восточной Европе после падения Берлинской стены. Именно это обстоятельство, а также крепнущее убеждение в отношении того, что невозможно переоценить важность войны Гитлера против Сталина в любой попытке понять образ мыслей нацистов, склонили меня сразу же взяться за другой проект. Поэтому еще несколько лет я писал сценарий, занимался производством и режиссурой фильма «Война столетия» об эпической борьбе между нацизмом и коммунизмом.

Какие очертания приобрела вся эта работа, стало для меня вполне очевидным только теперь. В то время я не видел этого столь ясно. Поэтому я особенно благодарен издательству BBC Books за то, что, переиздавая оригинальную работу «Нацисты: Предостережение истории», оно предоставило мне возможность включить в книгу также и бо́льшую часть «Войны столетия». Ибо я думаю, что материал «Войны столетия» – в частности, глава «Разновидности войны» – наглядно демонстрирует реальные последствия нацизма. Конечно, во время поездки по России, Белоруссии и Украине, слушая рассказы о нацистской оккупации, я имел возможность глубже вникнуть в сущность миропонимания Гитлера: унылый вид, где сострадание вне закона, а жизнь сводится к дарвиновской борьбе, в которой слабым надлежит страдать, потому что такова их судьба.

Конечно, при включении одной книги в другую, есть потенциальные сложности. Некоторые из них легко исправить – опасности повторения, например, – и я постарался отредактировать текст таким образом, чтобы не говорить дважды одно и то же. Я также обновил содержание в местах, где мое понимание с момента написания оригинального текста изменилось – это, в частности, касается раздела об истоках нацистского «окончательного решения еврейского вопроса». Но при целенаправленном исследовании событий, главным образом, на Восточном фронте, отраженных в многочисленных свидетельствах русских ветеранов, может создаться опасное впечатление, будто бы война на Западе «не сыграла роли».

Я должен подчеркнуть, что такая точка зрения мне совершенно чужда. Я воспитывался на героических рассказах о жертвах британских и американских военнослужащих во Второй мировой войне. Мой отец был летчиком Военно-воздушных сил Великобритании. А мой дядя служил в конвоях на Атлантике и погиб, когда их корабль подорвало вражеской торпедой. Именно для того, чтобы полная картина борьбы западных союзников против нацизма была представлена максимально широкой аудитории, я задумал такие телесериалы, как «Битва за Атлантику» и «От дня высадки до Берлина», а затем как редактор следил за процессом их создания.

Но книга, которую вы держите в руках, о другом. В ней я пытался как можно глубже проникнуть в сущность нацизма. Это не история Второй мировой войны и не повествование обо всех значительных военных решениях в ходе конфликта. Это попытка понять, почему немцы и их союзники совершили то, что они совершили. Именно для достижения этой цели – и только этой цели – я по необходимости, включал материалы из «Войны столетия».

Оглядываясь теперь на проделанную работу, я вижу еще один аспект, в свое время не вполне мною осознанный. Эти книги, а также связанные с ними телесериалы, были основаны примерно на сотне эксклюзивных интервью, многие из которых брались у бывших членов нацистской партии. У меня была возможность встретиться и расспросить людей, которые обожали Гитлера, работали у Гиммлера, воевали на Восточном фронте и совершали зверства в рядах СС. Теперь такая возможность более не доступна для тех, кто придет после меня, – по той простой причине, что большинство людей, с которыми мы беседовали, уже умерли. В разгар процесса производства, когда нужно было вовремя подготовить материал к эфиру, книгу к печати, мне как-то не приходило в голову, что мы делаем нечто исключительно ценное для будущих поколений.

Конечно, с постепенным уходом живых свидетелей отношение к нацизму и Второй мировой войне также будет меняться. Для моего поколения единственным способом разобраться в мире, в котором мы росли, было знать, что произошло во время Второй мировой войны. Разделенная Германия, холодная война, советское господство в Восточной Европе – последствия того конфликта составляли окружающую нас действительность. Но для сегодняшних школьников все совсем иначе. Вспоминаю, дочь одного друга спросила меня, когда ей было семь лет: «Что было раньше: Адольф Гитлер или битва при Гастингсе?» Для ее поколения нацизм – это просто еще один раздел истории, часть огромной мозаики, которую нужно уложить вместе с римлянами, норманнами и Генрихом VIII.

Думаю, вас не удивит, что, с моей точки зрения, Третий рейх – это отнюдь не «просто еще один раздел истории». Я считаю, что изучение нацизма по-прежнему предоставляет нам некий уровень проникновения в состояние общества, которое совершенно отличается от преимуществ понимания некоторых других периодов прошлого. Начать хотя бы с того, что нацисты ходили по этой земле не так уж давно. Они пришли из цивилизованной страны во времена, когда, вслед за Первой мировой войной, в Европе возобладал целый ряд положительных ценностей и представлений о демократии и правах человека. Они все это растоптали, как только достигли власти, в результате ряда выборов, показавших, что большинство немцев, голосуя либо за коммунистов, либо за нацистов, в итоге голосовали против демократии. Учитывая, что в сегодняшнем мире так много очень юных демократий, это серьезный призыв к бдительности.

И есть еще один, даже более важный, урок, который мы должны извлечь из этой истории. Занявшись данной темой много лет назад, я ожидал встретить множество бывших нацистов, которые скажут: «Я совершал военные преступления лишь потому, что выполнял приказы». Однако, если надавить на бывшего нацистского преступника, он с большей вероятностью ответит: «Я тогда считал, что поступаю правильно». И этот ответ пугает гораздо больше, чем заявления о тупом повиновении, которых я ожидал. Бывшие нацисты верили, что их поддержка Гитлера была вполне обоснована конкретными обстоятельствами тогдашнего времени. Они рассказывают о том, какое унижение испытывали от Версальского соглашения в конце Первой мировой войны, а затем в послевоенные годы им пришлось пережить революции и гиперинфляцию, а в начале 1930-х – массовую безработицу и банкротства. Они мечтали о «сильной личности», которая восстановит национальную гордость и победит растущую угрозу коммунизма.

С годами, встречая в работе над фильмами бывших нацистов, я стал понимать, что есть еще иное измерение в их поддержке Третьего рейха, вообще не являющееся «рациональным». Это измерение эмоциональное, основанное на вере. Такое квазирелигиозное измерение нацизма вполне очевидно, и я подробно рассказываю о нем в первой главе книги. Но нам следует также признать, что Гитлер, как политическая фигура, давал этим немцам нечто такое, чего не могли дать другие политические лидеры. Гитлер практически никогда не говорил о таких скучных вещах, как «политическая линия». Вместо этого он предлагал руководство, основанное на видениях и мечтах. Благодаря этому ему удавалось задевать нечто такое, что покоится в глубине человеческой психики. Джордж Оруэлл упоминает об этом в своей знаменитой рецензии на «Майн кампф» Адольфа Гитлера: «…людям нужны не только комфорт, безопасность, короткий рабочий день, гигиена, контроль рождаемости и вообще здравый смысл; они также хотят, иногда по крайней мере, борьбы и самопожертвования, не говоря уже о барабанах, флагах и парадных изъявлениях преданности» [1] . Многим людям также – думаю, Оруэлл согласился бы – нравится представлять себя «высшими» по рождению и сознавать, что катастрофические события в их стране происходят не по их собственной вине, а в результате темного «международного заговора».

Полагаю, что, приступая к данному проекту, во многих отношениях я был очень наивен в понимании человеческих мотивов. Мне казалось, что люди принимают важные решения относительно своей жизни, основываясь на рациональных разумных критериях. На самом же деле решение идти за Гитлером и поддерживать его при любых обстоятельствах в значительной степени бывало скорее эмоциональным. И нам не следует рассматривать это как некую специфически «немецкую» черту. Оглянитесь на собственную жизнь и спросите себя: часто ли ваши решения бывали действительно «рациональными». Рациональным ли было ваше решение купить дом или машину, которую вы выбрали? А ваше расположение к одним людям и неприязнь к другим – в основе своей они имеют «рациональные» или «эмоциональные» причины?

И несмотря на всю работу, проделанную историками-структуралистами на протяжении последних лет, выявляющую все специфические обстоятельства возникновения нацизма, мы вынуждены признать неприятный факт: Адольф Гитлер был неординарной личностью, которая успешно использовала чувства немцев. Конечно, его влияние распространялось преимущественно на тех, кому хотелось верить в то, что он утверждал – тому приводится много личных свидетельств в этой книге, – и потребовался экономический кризис (который он не контролировал), чтобы вытолкнуть его на вершину власти. Но суть в том, что для множества людей, даже в ранние годы становления нацизма, встреча с Гитлером стала событием, изменившим их жизнь. Показательно свидетельство Альберта Шпеера, который утверждает, что после встречи с Гитлером он жил на «высоком напряжении», а ведь он не единственный человек с большим интеллектом, почувствовавший необходимость подчинить себя воле австрийского капрала. Эта история учит нас, что харизма (умение снискать популярность в массах) – это свойство, к которому следует относиться с подозрением. А также нам следует научиться проявлять здоровый скептицизм в отношении тех, кто следует за политическими лидерами, руководствуясь «верой».

И наконец, есть еще одна всеобъемлющая причина, заставляющая меня думать, что эта история остается актуальной. Как я уже писал в завершении короткого предисловия к «Войне столетия» шесть лет назад: «…это отнюдь не счастливая история, и она не слишком утешительна. Но ее следует изучать в школе и помнить. Потому что на это оказались способны люди в двадцатом веке».

Лоуренс Рис

Лондон, октябрь 2005 г.

Глава 1
Путь к власти

В лесу возле города, который в прошлом был восточнопрусским городом Растенбург, а сегодня является польским городом Кентшин, можно увидеть бесформенную груду железобетона. Сегодня трудно представить себе местность более отдаленную от центра власти, чем эта глухая часть Восточной Польши у границы с Россией. Но если бы вы очутились на этом месте осенью 1941 года, то оказались бы в центре управления одного из наиболее могущественных людей в истории – Адольфа Гитлера. Его солдаты уже стояли на берегах французской Бретани и топтали пшеничные поля Украины. Более 100 миллионов европейцев, которые еще несколько месяцев назад жили в независимых государствах, уже находились под его властью. В Польше полным ходом разворачивалось одно из самых варварских в мире переселений народов. И, преступив границы мыслимого зла, Гитлер вместе с Генрихом Гиммлером уже планировали уничтожение целого народа – евреев. Решение, которое Гитлер принимал в этом ныне лежащем в руинах бетонном городе, коснулось жизни каждого из нас и определило ход событий второй половины двадцатого столетия, причем к худшему.

Как же стало возможным, что культурная нация, в самом сердце Европы, позволила прийти к власти этому человеку и нацистской партии, которую он возглавлял? Зная о страданиях и разорениях, которые нацисты принесли человечеству, сейчас кажется почти непостижимой мысль о том, что Адольф Гитлер стал канцлером Германии в 1933 году вполне конституционным путем.

Одно из широко распространенных объяснений того, как нацисты достигли власти, основывается на характере Гитлера. Ни одна из реальных исторических личностей не обсуждалась так широко; например, биографий Гитлера в два с лишним раза больше, нежели биографий Черчилля. Сами нацисты, объясняя собственный успех, доходили в своих биографических исследованиях до крайностей. Сторонники Гитлера в нацистской партии пришли к заключению, что он не простой смертный, а сверхчеловек. «Гитлер одинок. Как Бог. Гитлер как Бог»1, – сказал Ганс Франк, рейхсминистр юстиции, в 1936 году. Юлиус Штрайхер, нацист с особой любовью к преувеличениям, шагнул еще дальше: «Христос и Гитлер выдерживают сравнение только в одном или двух исключительных моментах: Гитлер – слишком великий человек, чтобы сравнивать его со столь незначительной личностью»2. А в 1930-х годах в немецких детских садах появилась новая молитва: «Дорогой Фюрер, мы любим тебя, как папу и маму. Так как мы принадлежим им, так мы принадлежим и тебе. О Фюрер, прими нашу любовь и веру!»3

Вот еще одно из объяснений прихода нацистов к власти, которое нацистский министр пропаганды Йозеф Геббельс хотел внушить всему миру. Он лично спрашивал Гитлера после того, как прочитал «Майн кампф»: «Кто этот человек? Наполовину плебей, наполовину бог! Воистину Христос или всего лишь Иоанн Креститель?»4 Согласно нацистской версии истории, Гитлер, избранник судьбы, пришел к власти в Германии во многом так же, как две тысячи лет назад Христос пришел спасти мир. В обоих случаях их успех был предопределен их сверхчеловеческой судьбой. Это объяснение, хоть обычно и не в такой крайней форме, в некоторых кругах до сих пор остается популярным объяснением того, как нацисты пришли к власти. Это совпадает с желанием многих людей понять прошлое просто в понятиях истории «великих людей», которые кроят мир по своей воле, невзирая на обстоятельства вокруг них. Но с этим объяснением, как ответом на вопрос: «Каким же образом нацисты пришли к власти?», есть просто одна загвоздка: такое объяснение ложное.

Ведь нацистская партия участвовала во всеобщих выборах в Германии в мае 1928 года. На тот момент Гитлер уже был лидером партии лет семь. И к тому моменту немецкий народ имел полную возможность лицезреть его сверхчеловеческие качества и попасть под его гипнотические чары. Но нет, на тех выборах нацистская партия завоевала ровно 2,6 процента голосов избирателей. В секретном правительственном докладе от 1927 года имеется выразительная, в контексте того времени, оценка нацистов. Согласно этому документу, «нацистская партия не имеет сколько-нибудь значительного влияния на большую часть населения»5. Таким образом, суждение о том, что Гитлер имел гипнотическое или почти божественное влияние на немцев, невзирая на обстоятельства, является чепухой. Безусловно, Гитлер был незаурядной личностью, и его воздействие на ход событий нельзя недооценивать, однако суть его характера не является достаточным объяснением ни появления нацизма, ни прихода нацистов к власти. Факт заключается в том, что Гитлер и нацисты просто в такой же степени зависели от условий своего времени, как и все мы. Независимо от того, кем был Гитлер, но только из-за коллаборационизма, слабости, просчетов и терпимости других нацисты и смогли прийти к власти. Несомненно, если бы не кризис, который потряс весь мир, нацистская партия вообще не смогла бы появиться.

Когда Германия капитулировала и в ноябре 1918 года закончилась Первая мировая война, в немецкой армии многие не могли понять, почему случилась эта катастрофа. «Мы и правда были поражены, – говорит немецкий ветеран войны Герберт Рихтер, – потому что совершенно не чувствовали себя побежденными.

Войска на передовой не ощущали своего поражения, и мы были удивлены, почему прекращение военных действий произошло так быстро и почему мы так быстро оставили свои позиции, ведь мы же были на вражеской территории; все это нам казалось странным». Воспоминания Герберта Рихтера о своих чувствах и чувствах его товарищей по поводу капитуляции до сих пор отчетливы. «Мы были разгневаны, потому что не чувствовали, что у нас нет больше сил». И эта ярость имела свои опасные последствия.

Те, кто испытывал такие чувства, сразу же стали искать виновных во внезапном прекращении огня и в подозрительных для них условиях перемирия. Распространился миф об «ударе ножом в спину» – мол, пока немецкие солдаты жертвовали жизнями в окопах, другие, в тылу, на родине, предавали их. Кто были эти «другие»? Это были левые, левые политики, так называемые ноябрьские преступники, которые согласились с унизительным перемирием 1918 года. Германия в конце 1918 года впервые в своей истории обратилась к демократии. И политикам стало понятно, что продолжение войны бессмысленно, что Германия войну проигрывает. Но многие солдаты смотрели на это иначе: им обстоятельства поражения Германии в ноябре 1918 года принесли только позор и бесчестие.

В Баварии, части южной Германии, это чувство предательства особенно сильно ощущалось многими солдатами, вернувшимися из окопов, и гражданскими правых политических взглядов. Мюнхен, столица Баварии, в 1919 году пребывал в состоянии хаоса. В феврале был убит политик-социалист Курт Эйснер [2] . Это убийство привело к массовым беспорядкам и имело значительные политические последствия. В апреле 1919 года была образована недолговечная Баварская советская республика (Bayerische Räterepublik), а затем создано правительство, возглавленное коммунистами. 1–2 мая вооруженные силы правых, состоящие из частей германских войск и отрядов фрайкора (Freikorps) [3] , взяли Мюнхен, жестоко подавив сопротивление коммунистов и устроив массовый террор. Сам факт существования этого последнего возглавляемого коммунистами мюнхенского правительства ясно показал многим в этой традиционно консервативной части Германии, что их страх перед коммунистами был небезосновательным. «Да здравствует мировая революция!» – такими словами заканчивается одна из брошюр Коммунистической партии Германии того периода – одно из многих творений агитационной продукции, которая питала паранойю правых и создавала атмосферу, в которой могли процветать радикальные партии, противостоящие коммунистам.

Была еще одна, более зловещая причина, по которой Баварская советская республика произвела такое устойчивое впечатление на сознание правых. Большинство лидеров этого переворота левых были евреями. Это способствовало обострению предубеждения, что за всем злом и несправедливостью в Германии стоят евреи. Распространялись слухи о том, как евреи уклонялись от службы в армии и что не кто иной, как еврей в правительстве – Вальтер Ратенау [4] , – тайно способствовал столь унизительному перемирию. Да и сейчас, согласно нагромождавшейся лжи, немецкие евреи продавали страну в рамках всемирного заговора, организованного международным еврейством.

По иронии судьбы эта ложь была действенна именно потому, что в Германии тогда жила всего лишь горстка евреев. В июне 1933 года их насчитывалось только 503 000, какие-то 0,76 процента населения; и, в отличие от еврейского населения других европейских стран, таких как Польша, они были относительно ассимилированы. Парадоксальным образом это сыграло на руку немецким антисемитам, поскольку при отсутствии большого количества евреев во плоти и крови мог распространяться фантастический образ еврейства, в котором евреи воплощали все, что не нравилось правым силам в послевоенной Германии. «С политической точки зрения многим людям было очень легко сосредоточить свое внимание на евреях, – говорит профессор Кристофер Браунинг. – Еврей стал символом левого политика, капиталиста-эксплуататора, разного рода авангардного эксперимента в культуре, секуляризации – всего того, что вызывало неприятие у довольно широкой консервативной части политического спектра. Еврей стал идеальным политическим раздражителем».

В течение сотен лет немецкие евреи были жертвами предрассудков и не допускались во многие сферы общественной жизни. И лишь только во второй половине XIX века им было разрешено владеть землей и возделывать ее. Германия после Первой мировой войны оставалась страной, где антисемитизм все еще был обычным явлением. Ойген Левине, немецкий еврей, выросший в Берлине в 1920-е годы, страдал в детстве лишь из-за того, что был евреем. До четырех или пяти лет он играл с другими детьми нееврейского происхождения. А затем, когда вернулись домой их старшие братья, сверстники стали говорить ему: «Грязный еврейчик, тебе нельзя здесь играть, уходи». «Другие дети были тихими, – говорит Ойген Левине, – но эти мальчики уже были полны духом антисемитизма. Однажды один из старших мальчиков избил меня, ведь шестилетнему ребенку не по силам тягаться с четырнадцатилетним». Помимо этого жестокого случая он испытал на себе проявление антисемитизма в виде довольно странного ритуала: «В любой новой школе на первой утренней переменке ты получал тумака, потому что ты – еврей; а затем все наблюдали, на что ты способен, и ты вынужден был драться. И если ты давал сдачи – тебе не нужно было даже побеждать – если ты давал должный отпор, они оставляли тебя в покое».

Однако нужно стараться избегать однозначных оценок. Поскольку всем известны реалии Освенцима, легко прийти к заключению, будто бы в то время Германия была единственной страной, где процветал антисемитизм. На самом деле это было не так. И хотя антисемитизм существовал, но обычно, по словам Ойгена Левине, «это не было проявлением того антисемитизма, который склонял людей поджигать синагоги». Зная, что случилось в Германии при нацистах, трагичным является факт, что после Первой мировой войны какое-то количество евреев бежало из Польши и России в Германию с целью укрыться от антисемитизма, процветающего в тех странах. «Восточные евреи», как правило, были менее ассимилированы, чем другие немецкие евреи, и поэтому вызывали больше проявлений антисемитизма. Детство Бернда Линна, который впоследствии стал офицером СС, прошло в Германии в начале 1920-х годов, и его антисемитизм питался тем, что он воспринимал, как «чуждое» поведение «восточных евреев» в отцовской лавке: «У нас было много покупателей евреев. Они слишком много себе позволяли. В конце концов, они ведь были у нас гостями, но не вели себя надлежащим образом. Разница была слишком очевидной между ними и евреями, давно здесь осевшими, с которыми у нас были хорошие отношения. Ведь все эти приехавшие сюда восточные евреи вообще не ладили с живущими здесь западными евреями. Их манера держаться у нас в магазине все более увеличивала мое неприятие их». Бернд Линн радостно признался нам, что ребенком швырял петардами в евреев на школьной площадке, а еще они с одноклассниками придумали такое развлечение (это ему нравилась больше всех) – бросать евреям в почтовые ящики нарисованные «билеты в Иерусалим в один конец».

Фридолин фон Шпаун сразу после Первой мировой войны был уже достаточно взрослым, чтобы вступить в один из отрядов фрайкора. Как и Бернд Линн, он также поддерживал нацистскую партию и тоже имел личные претензии к евреям. «Если бы евреи несли нам что-то хорошее, все было бы нормально, – говорит он. – Но они нас надували. Они сколачивали состояние, а потом объявляли себя банкротами и исчезали с набитыми карманами. Поэтому я считаю вполне естественным широкое распространение антиеврейских настроений». Фридолин фон Шпаун продолжает без капли иронии: «В течение жизни и, еще даже будучи ребенком, я много сталкивался с евреями и должен выразить им личный упрек: ни один из тех, кого я встретил, не стал моим другом. Почему? Не по моей вине. Я ничего против них не имел. Я всегда отмечал, однако, что они лишь используют меня. И это – раздражало. Так что я не антисемит. Я просто их не понимаю».

На все эти высказывания Ойген Левине реагирует достаточно откровенно: «Я не могу особо возмущаться тем, что есть абсолютно не обоснованным. Назвать это несправедливостью означает придавать этому слишком много значения. Ну разве это не говорит об их заблуждении? Когда два человека совершают одну и ту же ошибку и один из них еврей, тогда они говорят: кто же это, как не еврей? Что ж, это для них типично – чего еще можно ожидать. Проклятый еврей». А если это англичанин, то вы говорите: «Странно, это не свойственно англичанам». В конце концов, существуют сотни анекдотов об этом самом отношении. О том, как говорят антисемиты: «Вот еще одно надругательство со стороны евреев, не считая того, что вы, евреи, потопили “Титаник”. А еврей отвечает: “Позвольте, это же смешно. “Титаник” потопил айсберг”. А тот говорит: “Айсберг, Гринберг, Голдберг, все вы, евреи, одинаковы”».

Вот в условиях такой общественно-политической ситуации 12 сентября 1919 года тридцатилетний ефрейтор немецкой армии по имени Адольф Гитлер пришел на заседание Немецкой рабочей партии (Deutsche Arbeiterpartei, DAP) в Зале ветеранов войны в пивной «Штернекерброй» (Sterneckerbräu) в Мюнхене. Его туда послал капитан Карл Майр, начальник отдела агитации Баварского командования рейхсвера, с целью разнюхать, что это за партия. На этом заседании Гитлер, взволнованный речью некоего лектора, который призывал к отделению Баварии от Германии, разбил его аргументы, продемонстрировав блестящие ораторские способности. Слесарь Антон Дрекслер, который основал эту правую партию около девяти месяцев назад, сразу же пригласил Гитлера в нее вступить.

Кто же был этот человек, который в тот вечер в пивной «Штернекерброй» начал свой путь в историю? В течение первых тридцати лет он ничем не выделялся, разве что только своими странностями. Плохо учился в школе, провалился при поступлении в Академию изобразительных искусств в Вене; его единственным успехом в жизни была солдатская служба в годы Первой мировой войны, когда за отвагу он был награжден Железным крестом первой степени.

Сведения о жизни Гитлера до его появления на заседании в пивной «Штернекерброй» отрывочны. Одним из основных источников является его собственный рассказ от 1924 года в «Майн кампф». Здесь он пишет, как перед Первой мировой войной, гуляя по Вене, «я начал пристально присматриваться к евреям… И чем больше я приглядывался к ним, тем рельефнее отделялись они в моих глазах от всех остальных людей… Разве есть на свете хоть одно нечистое дело, хоть одно бесстыдство какого бы то ни было сорта, и прежде всего в области культурной жизни народов, в которой не был бы замешан по крайней мере один еврей?» Эти знакомые слова подтверждают идею, которую Гитлер хотел нам навязать, что вот человек, который с самого начала утвердился в своем антисемитизме. Но так ли это? Недавно доктором Бриджит Хаман была написана одна из наиболее интересных работ о венском периоде жизни Гитлера. Она поставила перед собой задачу до мельчайших подробностей проверить личные данные людей, с которыми Гитлер контактировал в мужском приюте, где временно проживал. Выводы оказались поразительными: «Картина венской жизни, которую Гитлер рисует в “Майн кампф”, не точна. Он утверждает, что стал антисемитом в Вене, но при тщательной проверке данных того времени, можно убедиться, что, напротив, он подружился со множеством, с невероятным множеством евреев, как в своем приюте, так и через посредников, которые продавали его картины». Она установила также, что ни один из массы евреев, с которыми у Гитлера были замечательные отношения в его венский период жизни, не упоминал, чтобы Гитлер проявлял антисемитизм в тот период до 1913 года. Напротив, говорит доктор Хаман, Гитлер предпочитал продавать свои картины еврейским посредникам, «поскольку они не боялись рисковать»6.

Это важное открытие. Оно указывает на тот факт, что Гитлер хотел, чтобы мы поверили в его, полубожественную сущность, сам не будучи в ней уверенным. На самом деле его, как и любого другого, вынесли на поверхность конкретные обстоятельства. По мнению доктора Хаман, в Вене Гитлер «не причинял никому зла. Он был законопослушным гражданином, рисовал, чтобы свести концы с концами, сравнительно неплохие рисунки. Был безобидным человеком». События, превратившие этого «безобидного человека» в Гитлера, которого узнала история, были теми же, что нарушили покой всей Германии – Первая мировая война и ее незамедлительные последствия. Для того чтобы придать какой-то смысл новым обстоятельствам своей жизни, Гитлер, согласно утверждению доктора Хаман, вспомнил предсказания неистовых австрийских антисемитов и сам начал следовать их примеру.

Для политической философии Гитлера вообще характерны заимствования. Большую часть своих аргументов он попросту украл у других. Но, наверное, он знал, что «великий человек» не ворует идеи. И это склонило его заявить о зарождении своего чудовищного антисемитизма в Вене, а не выводить его из общего чувства ненависти и ощущения того, что тебя предали, испытываемого миллионами людей в 1918–1919 годах.

Гитлер фальсифицировал данные о начале своей политической деятельности также и другими способами. Когда он приобрел известность, то хотел показать, будто бы он был одним из первых членов Немецкой рабочей партии – партийный билет номер семь. О том, что Гитлер имел партбилет под номером семь, поведали нам несколько старых нацистов, гордые тем, что фюрер стоял у самых истоков нацистской партии, руководя ее деятельностью с начала ее существования. Но это неправда. Антон Дрекслер направил Гитлеру в январе 1940 года жалобу: «Мой фюрер, никто лучше вас самого не знает, что вы никогда не были седьмым членом партии, в лучшем случае – седьмым членом комитета, когда я попросил вас войти в его состав как агитатора. Несколько лет назад, на партийном собрании, я был вынужден выразить недовольство по поводу того, что ваш первый билет члена Немецкой рабочей партии, с подписью Шюсслера и моей, был фальсифицирован: номер 555 был вытерт и вместо него проставлен номер семь [5] . Ведь насколько лучше и ценнее было бы для потомства, если бы исторические факты были представлены такими, какими они были в действительности»7.

Однако в течение 1919 года Гитлер обнаружил в себе подлинный и незаурядный талант – дар публичных выступлений. Какую же силу имела его подстрекающая толпу речь, в которой он проводил различие между двумя крайне правыми партиями, если Немецкая рабочая партия начала так заметно пополнять свои ряды! Одним из первых присоединившихся был Эрнст Рем, капитан рейхсвера (немецкой армии), который быстро осознал привлекательность личности Гитлера для толпы. Рем был человеком действия. «Поскольку я человек незрелый и слабый, – говорил он, – то война и бунт привлекают меня больше, чем буржуазный порядок»8. Партия, та, которую строил Гитлер, знала, как использовать головорезов вроде Рема. «Грубость уважают, – заявил однажды Рем. – Людям нужен основательный страх. Им нужно чего-то бояться. Они хотят, чтобы кто-то подавлял их страхом и добивался от них покорности»9.

В течение двух лет пребывания в Немецкой рабочей партии Гитлер стал самым ценным ее приобретением. Его речи привлекали новых членов, а его личность определяла характер партии. В борьбе за власть в партии в августе 1921 года Гитлер вышел победителем, утвердившись как ее абсолютный лидер, а партия получила новое название – Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, или, коротко говоря, нацистов (изменение названия партии произошло в феврале 1920 года в стремлении апеллировать как к националистам, так и к социалистам). Поначалу партия уделяла внимание не столько деталям политических манифестов, сколько эмоциональной приверженности, отвергая демократию и проповедуя революцию. «Я вступил в партию, потому что был революционером, – говорил позже Герман Геринг, – а не из-за какой-нибудь идеологической чепухи»10. Задача партии была и оставалась предельно ясной – исправить несправедливости, причиненные Германии в конце Первой мировой войны, наказать ответственных за это зло и «уничтожить марксистское мировоззрение».

В рамках этой общей политики нацистская партия, в своем зародышевом состоянии, не отличалась от массы других мелких крайне правых групп, которые расцвели в мутных водах послевоенной политики в Южной Германии. Первая программа партии, представленная 24 февраля 1920 года, была скорее смесью невыразительных экономических обещаний, направленных на защиту среднего класса и мелкого предпринимательства, вкупе с четким обязательством лишить евреев полноценного немецкого гражданства. Этим нацистская партия не выделялась из ряда других. Напротив, ее опубликованная программа действий не предлагала ничего, что не предлагали бы другие крайне правые группы того времени. В Marktbreiter Wochenblatt, партийной газете Немецкой Лиги защиты и сопротивления, появилось такое заявление: «Совершенно необходимо убивать евреев»11. В другой брошюре писалось: «Что нам делать с евреями? Не нужно бояться лозунга “Нет воинствующему антисемитизму!”, поскольку только насилием можно изгнать евреев»12.

Символы молодой нацистской партии были столько же неоригинальны, сколь и ее идеология. Свастика была уже популярна среди других немецких политических группировок еще до того, как ею воспользовались нацисты. Череп со скрещенными костями, который станет символом на фуражках одиозных СС, раньше использовался немецкой кавалерией. Даже римское приветствие взмахом протянутой руки было позаимствовано у фашистов Муссолини.

В одном отношении, однако, нацистская партия отличалась от других. Даже с учетом жестокости того времени движение с самого начала отличалось высокой степенью насилия. В 1921 году были сформированы штурмовые отряды на базе так называемого отдела гимнастики и спорта партии для защиты партийных собраний нацистов и разгона собраний партий соперников. Стычки нацистских штурмовиков и сторонников других политических партий станут характерной особенностью немецкой политической жизни до 1933 года.

Поскольку нацисты проповедовали, что именно они – это «избавление» Германии от ее проблем, судьба их партии зависела от степени трудностей, с которыми сталкивалась страна. Партия возникла благодаря несправедливости и ущемлению прав, которые ощутила страна в конце Первой мировой войны, и, соответственно, могла развиваться только в атмосфере политической нестабильности. Нацизм расцвел с усилением нового кризиса, охватившего также и Францию. Разгневанные неспособностью Германии выплачивать контрибуцию французы в начале 1923 года оккупировали Рур. Для страны и без того униженной позорным перемирием ноября 1918 года и жесткими условиями Версальского мирного договора это стало тяжелейшим ударом по честолюбию. Немецкое ощущение позора было усилено поведением французской армии на оккупированной территории. «Вот тогда-то мы узнали, что французы правят железной рукой», – сказала Ютта Рюдигер, женщина, ставшая позже во главе BDM (Союза немецких девушек) – аналога «Гитлерюгенда» для девушек. – Возможно, они просто желали мести. Месть – это чувство совершенно мне незнакомое». Фрау Рюдигер затем добавляет свою оценку французов, более чем ироническую, с учетом того, что принес в дальнейшем нацизм. Но тем не менее вполне выразительную: «Но у французов ведь несколько иной характер, правда? Его, наверное, отличает легкий садизм».

Бернд Линн стал свидетелем французской оккупации Рура в пятилетнем возрасте. Когда французские солдаты маршировали по его улице, он стоял на тротуаре возле дедушкиного дома, одетый в детскую военную форму с детским ружьем в руках. «Я обернулся, и ко мне подошел француз. Он разоружил меня – наверняка игрушечное ружье нужно было ему для собственных детей. Я почувствовал сильнейшую обиду». Бернд Линн, у которого француз отобрал в детстве игрушечное ружье, позже стал полковником СС (Schutzstaffeln – изначально, в 1920-е, личная охрана Гитлера).

Рурский кризис совпал с усилением экономических проблем Германии, в частности с неудержимой инфляцией. «Я однажды заплатил 4 миллиарда марок за кольцо колбасы, – говорит Эмиль Кляйн, впервые принявший участие в гитлеровском митинге в 1920 году. – И этот упадок естественно способствовал росту гитлеровского движения, потому что люди говорили: «Так дальше продолжаться не может!» А затем постепенно стали распространяться разговоры о необходимости прихода сильной личности. И эти утверждения о сильной личности все время набирали силу, потому что от демократии толку не было».

В условиях политического кризиса, вызванного как французской оккупацией, так и немецкими экономическими трудностями, баварские власти правого толка вступили в конфликт с правительством Густава Штреземана в Берлине. Центральное правительство в Берлине пыталось заставить баварские власти подвергнуть цензуре нападки на Штреземана и его правительство со стороны нацистской газеты «Völkischer Beobachter» («Фелькишер беобахтер»). Густав фон Кар, провозглашенный комиссаром земли Бавария, отказался выполнить это требование, как и командующий ее вооруженными силами генерал фон Лоссов. В атмосфере внутреннего конфликта Гитлер попытался взять в свои руки митинг в мюнхенском пивном зале «Бюргербройкеллер» (Bürgerbräukeller), где выступали и фон Кар, и фон Лоссов. Гитлер призывал к путчу (национальной революции) и свержению центрального правительства. На следующее утро с целью давления на Берлин путчисты организовали марш по Мюнхену. Эмиль Кляйн принял участие в этом нацистском марше. Рядом с ним были Гитлер, Геринг и Гиммлер. «Наш марш был блистательным в тот день, – вспоминает он с гордостью. – Но, когда мы повернули на Максимилианштрассе и когда я дошел до угла Резиденции (бывший дворец королей Баварии), мы услышали впереди выстрелы. Что происходит?»

Столкнувшись с выбором – поддержать вооруженную революцию или баварские власти, – полиция сделала четкий выбор не в пользу нацистов. Началась стрельба (не вполне ясно, кто ее начал – участники марша или полиция). Таким образом, мюнхенский марш путчистов закончился сценой насилия. «Если вы спросите меня, что я почувствовал тогда, – рассказывает Эмиль Кляйн, – я скажу, что это были первые в моей жизни политические эмоции. Все могло пойти не так. Само по себе это уже было ударом для меня и моих товарищей. То, что такое возможно». Гитлеру тоже предстояло вынести из этого определенный опыт. С этого времени нацисты пытались добиться власти в рамках демократической системы.

Тем временем Гитлер был арестован, и 26 февраля 1924 года его судили. Его обвиняли в государственной измене и доказательства против него были серьезными. Нацисты не только совершили вооруженное ограбление в ходе путча, но в результате вооруженного столкновения были убиты трое полицейских. Однако в отличие от других обвиняемых путчистов, таких как герой Первой мировой войны генерал Людендорф, Гитлер выступил в свою защиту и принял полную ответственность за свои действия. Его речи в суде, обращенные к судьям, принесли ему известность во всей Германии, и он впервые стал фигурой национального значения. «Господа, – обратился Гитлер к суду, – не вам судить нас, а вечному суду истории, который вынесет приговор обвинению, выдвинутому против нас… Вы можете тысячу раз признать нас виновными, но богиня, председательствующая в вечном суде истории, с усмешкой разорвет обвинение общественного прокурора и вердикт этого суда. Поскольку она оправдывает нас»13. Мужественные слова, но основанные на лжи. Большинство немцев не знали в то время, что, произнося свою речь, Гитлер имел все основания предполагать, что суд будет исключительно снисходителен к нему. О какой смелости может быть речь, когда человек знает, что он ничем не рискует. На суде над путчистами председательствовал Георг Найтхардт, тот самый судья, что и на другом, менее известном процессе в январе 1922 года. В тот раз подсудимые обвинялись в насильственных действиях, сорвавших собрание в пивном погребке «Левенбрау» в сентябре предыдущего года. Обвинения тогда были сведены к минимальным – нарушение общественного порядка, и приговор был минимальным – три месяца тюремного заключения. Однако Георг Найтхардт обратился в Верховный суд с просьбой смягчить и этот приговор, утверждая, что цель наказания может быть достигнута заменой заключения денежным штрафом. Среди обвиняемых на том суде был и Адольф Гитлер. Судья Найтхардт проникся к нему таким сочувствием, что уговорил начальство сократить для Гитлера приговор с трех месяцев заключения до одного с испытательным сроком. Теперь же Гитлер стоял перед тем самым судьей, прекрасно зная о его сочувствии делу нацистов. Именно в суде под председательством Георга Найтхардта Гитлер произнес свою страстную речь о «вечном суде истории». Неудивительно, что, придя к власти, нацисты отобрали почти все документы, касающиеся того первого судебного процесса, и сожгли их. Приговор же во втором знаменитом процессе был вполне предсказуемым: пять лет тюремного заключения – минимальный срок. Впрочем, что касается Гитлера, он вскоре досрочно вышел на свободу, с испытательным сроком.

В этом была немалая заслуга баварского правительства. В 1922 году в большинстве немецких земель нацистская партия была под запретом. Но не в Баварии: здесь нацизм исподтишка поощрялся. После осуждения за государственную измену Гитлер находился в заключении в относительном комфорте Ландсбергской тюрьмы, недалеко от Мюнхена, где он работал над своей книгой «Майн кампф».

Пока Гитлер находился в Ландсберге, нацистская партия раскололась на фракции. И только после его освобождения в декабре 1924 года (по отбытии менее чем девяти месяцев из назначенных приговором пяти лет) партию удалось снова сплотить. Баварские чиновники, как можно было и ожидать, действовали формально и позволили восстановление запрещенной после Пивного путча НСДАП, которое произошло 27 февраля 1925 года в мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер». Однако теперь события в Германии развивались не в пользу нацистов. Гиперинфляция была остановлена, и будущее страны представлялось полным надежд. Середина 1920-х годов была в Веймарской республике так называемым «золотым» временем. Однако этот период расцвета финансировался в кредит – немецкое правительство выплачивало странам Антанты репарации, используя деньги, взятые в долг. Тем не менее на тот момент царила идиллия. Под солнцем благополучия нацизм не мог расцвести, и партия сократилась до небольшой группы фанатиков. Без питающего их кризиса нацисты были беспомощны. До конца 1920-х они оказались на периферии немецкой политической жизни.

Но именно в годы затишья партия выработала внутреннюю структуру той нацистской партии, которая в дальнейшем станет править значительной частью всей Европы. Гитлер исключительно упрочил свое положение в партии. Он легко избавился от небольшого внутреннего сопротивления абсолютной власти в 1926 году, попросту призвав членов партии к лояльности. Распад партии во время его вынужденного отсутствия показал, насколько важно для всего движения личное руководство лидера.

Нацисты не были политической партией в сегодняшнем понимании этого явления. Подробности нацистской политической программы почти не публиковались. Преданности фюреру (Гитлера к тому времени уже называли фюрером – вождем) и общей веры в цели движения было достаточно для доказательства преданности делу партии. То была партия не разговоров, а действий, не политики – а чувств. Доктрина партии взывала прежде всего к молодежи: исследования показали, что в тот период средний возраст тех, кто вступал в нацистскую партию, был до тридцати лет. Среди новообращенной молодежи был и двадцатипятилетний неудавшийся писатель Йозеф Геббельс. С нежностью оглядываясь на 1920-е годы, после того, как нацисты пришли к власти, он с чувством рассказывал молодым людям о тех годах борьбы: «Тогда появились молодые люди, которые написали на своем знамени слово «Рейх» вопреки ненависти, лжи и злобе. Они были убеждены, что проигранная война не является основанием для того, чтобы обречь народ на вечное рабство».

«Это было прекрасно, – говорит Вольфганг Тойберт, вступивший в нацистский штурмовой отряд в 1920-е годы. – Нас объединяло чувство товарищества, взаимной поддержки, исключительно важное для молодых людей. По крайней мере, тогда так казалось». Людям вроде Тойберта, с гордостью носившим коричневые рубашки штурмовиков, партия предлагала прежде всего возможность почувствовать свою значимость. Несмотря на молодость, в такой форменной рубашке он чувствовал себя важной особой: «Мы шли маршем за флагом со свастикой через немецкие города. Все нерабочее время было заполнено только штурмовыми отрядами». Кроме того, был еще один фактор, возможно привлекательный для этих юнцов, – уличные стычки. «От других людей исходила опасность угрозы. Вечер за вечером мы все чаще обеспечивали защиту собраний не только в своем городе, но и в ряде других городов, усиливая тамошние штурмовые отряды. Мы не носили оружия и должны были защищаться собственными кулаками, как и атаковать в случае необходимости своих врагов. А необходимость такая чаще возникала, чем не возникала!» Тойберт и его товарищи из Бохумского штурмового отряда регулярно вступали в сражения с молодежью из коммунистической партии. «Мы разбивали стулья в зале и дрались ножками от стульев. Такое случалось довольно часто, – улыбается Тойберт своим воспоминаниям. – Обе стороны так себя вели – и одни и другие».

Бруно Хенель вступил в нацистскую партию тогда же, но иным и тоже популярным путем – из «Вандерфогель», «фольклорной» группы, пропагандировавшей возвращение к природе и народным ценностям. По выходным молодые члены «Вандерфогель» путешествовали по сельской местности. Свое решение о вступлении в нацистскую партию герр Хенель относит к дискуссии, развернувшейся в молодежном общежитии в 1927 году. «Обсуждалась тема интернационализма, и среди прочего сказано было, что настоящий интернационалист должен приучить себя к мысли, что он может жениться на негритянке. Мне эта мысль показалась очень неприятной». Вместе с рядом других рассуждений это повлияло на решение Хенеля вступить в нацистскую партию. В частности, сыграли роль отрицательные чувства в отношении Версальского мира и «ноябрьских преступников» 1918 года. В итоге он стал ощущать острое неприятие любых международных движений, наподобие коммунистического. «Многие из нас попросту утверждали: “Мы прежде всего – немцы, – говорит герр Хенель, – и вот теперь появилась группа, говорившая: “Германия превыше всего”. Они пели: “Германия, пробудись!”»

Новообращенных типа Хенеля не смущало то обстоятельство, что они вступают в партию антисемитов. «Я помню часто повторявшиеся утверждения, что 50 процентов берлинских докторов – евреи, что 50 процентов берлинских адвокатов – евреи, и что вся берлинская и немецкая пресса находится в еврейских руках, и что с этим следует покончить». Молчаливо поддерживая эту антисемитскую идею в принципе, герр Хенель не имел сложностей с ее примирением с реалиями жизни собственной семьи: «У меня были родственники евреи, и мы встречались на семейных мероприятиях. У меня были очень теплые отношения с двумя кузинами-еврейками. Но это не мешало мне соглашаться с другими требованиями партии».

Для других молодых людей в то же время антисемитизм оказывался препятствием к вступлению в нацистскую партию. «Было что-то очень странное, – говорит Алоис Пфаллер, – в этом крайнем антисемитизме, согласно которому евреям приписывалась ответственность за любое зло. Я знаком был с евреями, среди них были друзья, с которыми я проводил время. И я совершенно не понимал, какая между нами предполагается разница – все мы люди… Я всегда отстаивал справедливость – то, что согласуется с честью и здравым рассудком, в этом была моя проблема, и я боролся с несправедливостью. Для меня речь не шла о преследовании других рас или других людей». Алоис Пфаллер не пошел в штурмовые отряды, однако в поисках радикального решения проблем своей страны он вступил в немецкую коммунистическую партию.

Гитлер видел в своей личности величайшую силу нацистской партии; он культивировал в себе манеры «великого человека», например, смотрел прямо в глаза любому, с кем разговаривал. Фридолин фон Шпаун вспоминает свою встречу с фюрером на партийной вечеринке: «Внезапно я заметил, что взгляд Гитлера остановился на мне. Я посмотрел на него. И это стало одним из самых странных моментов в моей жизни. Он не смотрел на меня с подозрением, но я почувствовал, что он каким-то образом меня изучает… Мне трудно было долго выдерживать этот взгляд. Но я подумал: мне не следует отводить глаза, иначе он подумает, будто я что-то скрываю. И тогда случилось что-то такое, что может оценить только психолог. Взгляд, сперва покоившийся только на мне, вдруг пронзил меня насквозь, устремившись куда-то вдаль. Это было так необычно. Долгий взгляд, которым он меня одарил, целиком убедил меня в благородных намерениях этого человека. Сегодня мало кто в подобное поверит. Скажут, я старею и впадаю в детство, но это не так. Он был феноменальной личностью».

Подобное впечатление Гитлер производил на многих других. Герберт Рихтер наблюдал, как Гитлер в 1921 году вошел в студенческое кафе за университетом. «На нем была рубашка с открытым воротом, и его сопровождала охрана из его последователей. Их было трое или четверо. И я заметил, как пришедшие с ним не могли оторвать от Гитлера глаз. В нем должно было быть что-то, что очаровывало людей». Но что бы это ни было, на Герберта Рихтера оно не возымело действия. «Он начал говорить, и мне он сразу же не понравился. Конечно же я не представлял, чем он станет позже. Тогда он мне показался скорее комичным со своими забавными усиками. На меня он не произвел совершенно никакого впечатления. Ораторская манера Гитлера тоже не произвела желаемого эффекта. «У него был своеобразный скрипучий голос, – вспоминает герр Рихтер, – и он очень много кричал. Он кричал в маленьком помещении. И то, что он говорил, было чрезвычайно простым. Тут особо нечего было и возразить. Он в основном критиковал Версальский договор – мол, как следует его аннулировать».

Олдос Хаксли писал: «Пропагандист – это человек, который направляет в определенное русло уже существующий поток. В краю, где нет воды, он будет рыть напрасно». Гитлер не был исключением из этого правила. Людям, подобным Герберту Рихтеру, имевшим развитые политические взгляды, он казался комичным персонажем, повторяющим очевидное. Для тех же, кто предрасположен был к вере в подобные решения, он стал «феноменальной личностью». Слишком просто было все объяснять харизматичностью Гитлера и его ораторским талантом. Часто приходится слышать: «Он загипнотизировал нацию». Вовсе нет. Гипнотизер не произносит речей, которые убеждают лишь тех, кому хочется подобные вещи слышать. А именно так поступал Гитлер.

Нацисты гордились тем, что в их партии не применялись демократические принципы (в конце концов, разве не «ноябрьские преступники» принесли демократию, после позорного Версаля?). Над всей структурой партии возвышалась фигура Адольфа Гитлера. В отличие от других политических организаций, решения которых опирались на работу комитетов и политические дискуссии, в нацистской партии конечным арбитром выступал Гитлер – только он был способен принять окончательное решение. Даже в своей зародышевой форме руководимая диктатором партия могла бы развалиться под тяжестью всей работы, возлагаемой на плечи вождя. Однако же Гитлер не только не был завален задачами по принятию решений, но, парадоксальным образом, он вообще не особенно напрягался в отношении административной работы. Понимание причин этого парадокса помогает не только понять структурную организацию нацистской партии, но и ее привлекательность для молодежи. Гитлер во многом обосновывал свое понимание работы взглядами одного покойного англичанина, которые подсказывали ему, как руководить партией, – Чарлза Дарвина.

«Идея борьбы такая же древняя, как сама жизнь, – сказал Гитлер в своей Кульмбахской речи 5 февраля 1928 года. – В этой борьбе сильный, более способный, побеждает, а менее способный, слабый, проигрывает. Борьба – отец всему сущему… Человек живет и возносится над животным миром отнюдь не благодаря принципам гуманизма, а только посредством самой жестокой борьбы». Гитлер стремился применить теорию закономерностей естественного отбора и борьбы за существование, выявленных Чарлзом Дарвином в природе, к отношениям в человеческом обществе, к человеческому поведению. «Бог действует без разбору, – сказал он на обеде 23 сентября 1941 года. – Он в одночасье бросает на землю человеческие массы и представляет народам самим искать собственного спасения. Люди обирают друг друга, и можно заметить, что в конечном итоге всегда существует сильнейший. Разве это не самый разумный ход вещей? Если бы было иначе, ничего хорошего бы никогда не получилось. Если бы мы не уважали законы природы, навязывая свою волю по праву сильнейшего, настал бы день, когда дикие животные снова раздирали бы нас. – Тогда насекомые пожирали бы диких животных, и на земле не осталось бы ничего, кроме микробов»14.

Не следует удивляться в таком случае, что Гитлер руководил нацистской партией согласно теории социал-дарвинизма. Когда Густав Сейферт обратился в штаб-квартиру нацистской партии с просьбой подтвердить его назначение лидером Ганноверского отделения, он получил такой ответ, датируемый 27 октября 1925 года, от Макса Аманна, редактора нацистской газеты «Фелькишер беобахтер»: «Герр Гитлер придерживается принципиального взгляда, согласно которому “назначение” партийных лидеров не входит в задачи партийного руководства. Герр Гитлер сегодня более чем уверен, что наиболее сильным бойцом в национал-социалистическом движении является тот, кто сам завоевывает уважение и лидерскую позицию благодаря собственным достижениям. Вы в своем письме сами указываете, что почти все члены отделения вам привержены. Так почему же вам самим не захватить лидерство в отделении?» Почему бы не захватить? Какая рекомендация может быть привлекательней для молодого человека? Если тебе не нравится, измени. Не обращайся к нам за приказами. Если ты сильнее своих врагов, ты победишь. Точно так же, если ты слабее своих врагов и проиграешь, значит, так и должно быть. Подобный ход рассуждений помогает понять странные выкрики Гитлера в конце войны, когда он заявлял, что Германия «заслужила» свою судьбу от рук Советского Союза.

Когда нацисты пришли к власти, пропагандистская кинопродукция Геббельса вдалбливала в головы ту же самую точку зрения – сильнейший должен выживать, а слабейший погибнуть. В одном из пропагандистских фильмов позднейшего периода ученые демонстрируют эксперимент со схваткой жуков-оленей. Лаборант при этом высказывает свои сомнения относительно того, что он видит: «Как прискорбно, – говорит он профессору, – снимать этих восхитительных сильных животных во время смертельной схватки. Подумать только, что где-нибудь в лесу они могли бы жить спокойной жизнью». «Дорогой мой, – отвечает ему профессор, – нигде в природе нет такой вещи, как спокойная жизнь… Все живут в постоянной борьбе, в ходе которой слабый погибает. Мы рассматриваем эту борьбу как совершенно естественную. Но мы не считали бы естественным мирное существование кота с мышью или лисы с зайцем». Пытаясь понять идеологию нацизма, ни в коем случае не следует недооценивать значимость подобных взглядов. Нацистская идеология помещает человека в среду ценностей животного мира. Побеждающий в схватке бык должен победить, если он сильнее. Умирающий ребенок должен умереть, если он слаб. Если одна страна сильнее другой, она должна завоевать своего соседа. Традиционные ценности наподобие сочувствия или уважения законов – это всего лишь щиты, за которыми прячутся слабые, пытаясь защититься от судьбы, назначенной им законами природы (не случайно юристы и священники представляли две профессии, наиболее ненавидимые Гитлером). Нацисты были первой расистской партией, уверовавшей, что национальные государства наподобие отдельных личностей находятся в состоянии постоянной аморальной борьбы, решающей, кому управлять большей частью земли.

Однако, если бы Гитлер применил свою социал-дарвинистскую теорию к нацистской партии в 1928 году, он был бы крайне разочарован, поскольку на всеобщих выборах тогда нацисты собрали всего лишь 2,6 процента голосов. Германия не хотела их по той причине, что не видела в них необходимости на тот момент. Вскоре после выборов экономическое и политическое положение Германии радикально изменилось. Сначала страну охватила депрессия в сельском хозяйстве, а затем обвал на Уолл-стрит, после которого Соединенные Штаты Америки потребовали возвращения долгов, вызвал серьезнейший экономический кризис в Германии.

Стала расти безработица, и последствия этого явления были глубокими и горькими. «В те дни, – вспоминает Бруно Хенель, – наши безработные стояли в длинных очередях перед биржей труда каждую пятницу. И они получали по пять марок в окошке. Это была новая и совершенно другая ситуация – многим не хватало денег для того, чтобы купить еду». «Дело было безнадежное, – вспоминает Алоис Пфаллер. – Люди носили ложку в кармане, чтобы получить еду за одну марку (суп из благотворительной кухни)».

Страдания коснулись и среднего класса, к которому принадлежала семья Ютты Рюдигер: «Мой отец не потерял работу, но ему предложили работать за меньшую зарплату». Ютта Рюдигер думала, что ей придется попрощаться с мечтами об университете, однако помог ее дядя, предложивший помощь. Семьи, подобные Рюдигерам, не попали в статистику роста безработицы, однако они тоже страдали и боялись своей дальнейшей судьбы. Когда же безработица в Германии в начале 1930-х годов достигла пяти миллионов, убежденность в необходимости радикального решения экономических проблем страны разделяли не только безработные – она распространилась также на миллионы семей среднего класса, подобных семье Рюдигеров.

Выборы в сентябре 1930 года стали прорывом для нацистской партии: за них проголосовало 18,3 процента избирателей. К вящему беспокойству тех, кто стремился жить без конфликтов, возросла также поддержка немецкой коммунистической партии – с 10,6 процента до 13,1 процента. Немецкая нация раскалывалась, тяготея к двум противоположным полюсам. Теперь, когда в рейхстаге широко представлены нацистская и коммунистическая партии, канцлер Германии Генрих Брюнинг, для того чтобы управлять страной, вынужден лавировать и издавать декреты о чрезвычайном положении, подписываемые согласно 48 статье Конституции президентом Гинденбургом. Немецкая демократия погибла не в одночасье с приходом Гитлера, она начала медленно умирать еще при Брюнинге.

Вместе с безработицей росло беспокойство в обществе. «Ты был обязан каждый день отмечаться в бюро по безработице», – вспоминает Алоис Пфаллер. Здесь встречались разные люди – нацисты, социалисты, коммунисты. Затем начинались споры и стычки». Габриель Винклер описывает жизненную перспективу молодой женщины: «Чувствуешь неловкость, когда переходишь улицу, чувствуешь неловкость, когда прогуливаешься по лесу, и так далее. Безработные валялись в канавах и играли в карты». В этой атмосфере опасности и безысходности Ютта Рюдигер впервые слушала речь Гитлера: «Собралась огромная толпа, и у тебя возникало такое чувство, что к нему был подведен электрический кабель. Сегодня можно это объяснить только бедностью, в которой прозябали люди в течение длительного времени. В этом контексте Гитлер со своими заявлениями, казалось, несет нам спасение. Он говорил: “Я выведу вас из этой нищеты, но все вы должны присоединиться к нашему движению”. И это понимали все».

В этот период нацисты развернули новые формы пропаганды, чтобы протолкнуть свои идеи. «Гитлер во главе Германии» – знаменитая президентская кампания, проводимая в апреле 1932 года, когда Гитлер выступил на двадцати одном митинге в течение семи дней, перелетая с места на место на маленьком самолете. Но значимость нацистской пропаганды не следует недооценивать. Научные исследования, проводимые доктором Рихардом Бесселем, показывают, что в районе Ниденбурга в Восточной Пруссии, в которой нацистская партия вплоть до 1931 года не выстроила прочную организационную базу, тем не менее численность избирателей нацистов за три года выросла. Если в мае 1928 года нацисты получили только 360 голосов (2,3 процента), то в сентябре 1930 года этот показатель вырос до 3831 голоса (25,8 процента). Избиратели Ниденбурга голосовали за нацистов не потому, что были очарованы Гитлером или одурачены пропагандой. Они голосовали за нацистов, потому что хотели коренных перемен.

Гитлер поддерживал стремление нацистов внести перемены в политическую жизнь Германии, как только они завоюют власть. В речи 27 июля 1932 года в Эберсвальде, в Бранденбурге, он открыто заявил о своем презрении к демократии. «У рабочих есть свои собственные партии, – заявил он, – одной было бы недостаточно. Должно быть по крайней мере, три или четыре. Буржуазия, будучи умнее, нуждается еще в большем количестве партий. Среднему классу нужна своя партия. Есть экономическая партия, у фермеров есть своя, и вот вам еще три или четыре партии. Домовладельцам тоже нужно, чтобы их политические и философские интересы представляла партия. Арендаторы конечно же тоже не могут оставаться в стороне. У католиков тоже своя собственная партия. И даже у жителей Вюртенберга есть особая партия – 34 партии в одной маленькой земле. И все это в то время, когда на наши плечи легла огромная задача, осуществимая только в том случае, если вся нация сумеет объединиться. Враги обвиняют нас, национал-социалистов, и меня, в частности, в нетерпимости и конфликтности. Они говорят, что мы не хотим сотрудничать с другими партиями… Это что же, так типично для немцев, иметь тридцать партий? Я должен признать одну вещь: господа правы. Мы нетерпимы. Я поставил себе цель – очистить Германию от тридцати партий».

Эта речь иллюстрирует сущность происходившего – Гитлер и нацисты хотели коренных изменений в Германии, и они открыто заявляли о своих планах. В этом отношении у нацистов было нечто общее с Немецкой коммунистической партией: и те и другие считали, что демократия потерпела неудачу. Собственно говоря, демократия была относительно новым явлением в Германии. Ее наступление совпало с катастрофой заключения Версальского мира, и в начале 1930-х демократия представлялась многим причиной как необходимости выплаты разорительных контрибуций, так и массовой безработицы. Сегодня это может казаться невероятным, но в 1932 году большинство немцев поддерживали или коммунистов, или нацистов, голосуя за политические партии, которые открыто призывали к свержению демократии в Германии. Большинство избирателей, таким образом, чувствовали, что необходим приход не только новой партии, но и новой системы.

30 мая 1932 года, потеряв поддержку президента Гинденбурга, Брюнинг подал в отставку с должности канцлера. 1 июня канцлером был назначен аристократ Франц фон Папен, но его правительство сразу же столкнулось с проблемами. На выборах в рейхстаг, состоявшихся 31 июля, нацисты получили 37,4 процента голосов, и им досталось 230 мест. Они теперь стали наиболее широко представленной партией в рейхстаге. Гитлер заявил свое право на кресло канцлера. Президент Гинденбург отклонил его требование 13 августа 1932 года. Отто Мейснер, начальник канцелярии рейха, так описывал события: «Гинденбург заявил, что он признает патриотические убеждения и бескорыстные устремления Гитлера. Но с учетом атмосферы напряженности и его, президента, собственной ответственности перед Богом и немецким народом, он не мог бы прийти к тому, чтобы передать государственную власть единственной партии, не представляющей большинство избирателей, и которую к тому же отличает нетерпимость, недостаток дисциплины, а часто даже склонность к насилию. В иностранных делах очень важно сохранять крайнюю осмотрительность и позволить, чтобы вопросы, требующие разрешения окончательно созрели. Мы должны во что бы то ни стало избегать конфликтов с другими государствами. Что же касается состояния внутренних дел, то следует избегать обострения противостояния конфликтующих сторон, и все силы должны быть направлены на предотвращение экономического бедствия»15.

Зная о том, что произошло после достижения Гитлером власти, опасения Гинденбурга относительно нацистов оказываются пророческими. Со всей очевидностью пожилой президент вполне осознавал, какая опасность подстерегает Германию под властью Гитлера в роли канцлера. Поэтому иначе и быть не могло: политические требования Гитлера были решительно отвергнуты. Тем не менее всего лишь через пять месяцев, когда нацистская партия, взорванная внутренним кризисом, потеряла многие из голосов, на ноябрьских выборах в рейхстаг Гитлер был назначен канцлером по решению того самого президента Гинденбурга. Почему? Популярность нацистской партии, как кажется, достигла своего пика летом 1932 года. Поддержка партии была довольно непостоянной, и единство самой партии поддерживалось в большей степени эмоциями и харизмой ее вождя, чем четкими положениями программы или твердой политикой. Быстрый рост популярности партии был связан с кризисом, в котором оказалась Германия и который нацисты никоим образом не контролировали. Если бы Германия ощутила экономический подъем, успех нацистов очень быстро испарился бы. Следует заметить, что признаки улучшения экономического состояния уже появлялись, а политическое соглашение на Лозаннской конференции в июне 1932 года положило конец выплатам репараций Германией.

На ноябрьских выборах 1932 года количество голосов, отданных избирателями за нацистскую партию, упало с 37 до 33 процентов. Геббельс предвидел опасность, нависшую над партией, когда ранее, еще в апреле, записал в своем дневнике: «Мы должны прийти к власти в обозримом будущем. Иначе мы на выборах доголосуемся до смерти». Провал на ноябрьских выборах 1932 года, как указывает доктор Бессель, произошел, несмотря на массированную пропагандистскую кампанию – еще одно доказательство того, что «судьба партии не в первую очередь определялась пропагандой»16. Партия и сама переживала финансовые трудности – бесконечные туры выборов опустошили источники ее финансирования. Хуже того, Грегор Штрассер, лидер северонемецкого крыла нацистской партии, отказался от своей должности, устроив при этом весьма эмоциональную сцену 7 декабря 1932 года. Штрассеру предложил пост вице-канцлера новый канцлер – генерал фон Шлейхер (который сменил фон Папена 2 декабря 1932 года), но Гитлер настаивал на том, чтобы тот отверг это предложение. Штрассер выполнил требование, но оставил политику, резко осудив настойчивость Гитлера в его стремлении к верховной власти в стране. Могло показаться, что Гитлер рискует утратить контроль над нацистской партией, теряющей свою устойчивость (Гитлер не простил Штрассеру этого «предательства», и тот был убит в «Ночь длинных ножей» 30 июня 1934 года).

Наряду с упомянутыми событиями произошел ряд других, которые убедили стареющего президента Гинденбурга изменить свое мнение и назначить Гитлера канцлером. В ноябре 1932 года Ялмар Шахт, бывший глава Рейхсбанка, был одним из группы финансистов и промышленников (хотя немногие в этой группе были столь же выдающимися фигурами), которые подписали обращение к президенту Гинденбургу с просьбой назначить Гитлера канцлером. Письмо было выдержано в уважительном тоне, но со всей очевидностью составлено под влиянием того факта, что на выборах в ноябре 1932 года отмечалось усиление успеха коммунистов. Большая часть немецкой промышленной элиты недолюбливала нацистов, но еще больше они боялись коммунистов. Ясно было также, что аристократичный кабинет министров фон Папена не вызывает особенной общественной поддержки. «Вполне очевидно, – говорилось в обращении, – что частые роспуски рейхстага с увеличивающимся количеством выборов и обостряющейся партийной борьбой отрицательно сказываются не только на политической, но также на экономической стабильности и устойчивости. Ясно также, что любые конституциональные изменения, не поддерживаемые широкими народными массами, будут иметь еще худшие политические, экономические и духовные последствия. Далее послание призывало передать политическое руководство рейха «лидеру самой широкой национальной группы». Имелся в виду Гитлер. Такой ход действий «поднимет миллионы людей, сегодня стоящих на краю, превращая их в утверждающую и положительную силу».

Гитлер не относился к личностям, с которыми этим промышленникам ранее хотелось иметь дело. Но экономический кризис и мощная народная поддержка нацистского движения внушили им теперь необходимость достижения некоего соглашения. Ключевые фигуры консервативного правого крыла также стремились к авторитарному решению проблем Германии. Но без Гитлера ни одна их инициатива не нашла бы народной поддержки. Иоганн Цан, выдающийся немецкий банкир, говорит, что, поскольку молодые люди шли или в штурмовые отряды или в коммунисты, бизнесмены отдавали предпочтение нацистам за их «дисциплину и порядок». Кроме того, «поначалу, – говорит он, – сегодня обязательно нужно об этом сказать, поначалу невозможно было определить национал-социализм – это что-то хорошее с отрицательными побочными эффектами или что-то плохое с положительными побочными эффектами. Это невозможно было определить». Велись разговоры о стратегии «укрощения Гитлера». Такую политику охотно предлагал фон Папен, когда его вынудили подать в отставку в пользу генерала фон Шлейхера 2 декабря 1932 года.

Затем Гинденбург получил другие тревожные новости. В начале декабря 1932 года, на заседании кабинета министров, обсуждались результаты армейских учений «Планшпиль Отт». Вооруженные силы изучали ряд гипотетических сценариев гражданских волнений в контексте способности сил безопасности ответить на такие события чрезвычайными мерами. Майор Отт представил следующие выводы: «…Были проведены все приготовления для введения, в случае соответствующего приказа, чрезвычайного положения. Но после тщательного изучения вопроса было показано, что силы безопасности рейха и немецких земель не обладают достаточным потенциалом для поддержания конституционного порядка в случае необходимости противодействия национал-социалистам и коммунистам при одновременной охране границ»17. Иными словами, армия признавалась в своей неспособности контролировать события в стране в случае гражданской войны между нацистами и коммунистами. Генерал фон Шлейхер пытался исправить ситуацию на заседании, но безрезультатно: «Несмотря на то, что Шлейхер пытался смягчить эффект от сказанного, заявив в конце заседания, что учения всегда основываются на худшем из возможных сценариев развития событий, но далеко не всегда следует ожидать наихудшего развития событий. В действительности отчет Отта произвел глубокое впечатление на весь кабинет и даже на канцлера, постоянно промокавшего глаза носовым платком»18.

Четвертого января 1933 года фон Папен и Гитлер встретились в доме кельнского банкира Курта фон Шредера, чтобы обсудить планы на будущее. Это была первая из целого ряда встреч, в результате которых фон Папен согласился поддержать назначение Гитлера канцлером. При этом он выдвинул непременные условия: что он, фон Папен, станет вице-канцлером и что в кабинете министров помимо Гитлера окажутся только два нациста (Геринг, в качестве имперского министра без портфеля, осуществляющего контроль за авиацией и Министерством внутренних дел Пруссии, и Вильгельм Фрик, в качестве рейхсминистра внутренних дел). Гитлер согласился. 30 января 1933 года, в результате описанных интриг, когда влияние фон Папена на президента Гинденбурга наконец открыло Гитлеру дверь на самый верх, он был назначен канцлером Германии.

Бруно Хенель, убежденный нацист, описывает свою тогдашнюю реакцию на эту новость как «ликование». Реакция политических оппонентов нацизма была менее прямолинейной. Йозеф Фельдер из Немецкой социалистической партии (СПД), в то время член парламента, рассказывает, что в СПД считали: раз Гитлер законно назначенный канцлер, социалистическая партия представляет легальную оппозицию и таким образом сохраняет стабильную демократию). «Мы еще не вполне понимали, что это на самом деле означает, – говорит герр Фельдер. – Мы полагали, что способны контролировать его через парламент, – какая безрассудная глупость!»

Когда Ойген Левине услышал, что Гитлер стал канцлером, его это обеспокоило не столько из-за того, что он [Левине] еврей, сколько из-за того, что он коммунист. Левине вспоминает, что «не так мало штурмовиков встречались с еврейскими девушками, и поэтому многие немцы рассуждали: ничего страшного не случится – у них у самих девушки – еврейки, значит, они не могут всех нас ненавидеть». У него были также личные основания предполагать, что антисемитизм нацистов до некоторой степени может сдерживаться: «В одной из школ, где я был, некий нацист сказал мне: “Тебе нужно быть одним из нас”. Я ответил: “Как же я могу, я ведь еврей”. А он в ответ: “Мы не против тебя. Приличные парни вроде тебя будут прекрасно себя чувствовать в новой Германии”».

Что касается коммунистической партии, то ее отношение к назначению Гитлера канцлером вряд ли можно было назвать призывом к мировой революции. «Все случилось очень быстро после того, как мы видели постепенное приближение события, – объясняет Ойген Левине. – Линия коммунистической партии, к которой я принадлежал, состояла в том, что приход Гитлера к власти не имеет значения. Тем лучше. Он очень быстро докажет свою некомпетентность, и настанет наша очередь… Невероятным образом они не осознавали, что он, придя к власти, тут же изменит законы». Алоис Пфаллер ясно видит, в чем урок назначения Гитлера: «Во время кризиса всегда есть опасность появления людей, которые заявляют, что они обладают мудростью и необходимыми ответами, и могут принести спасение всем и каждому».

Адольф Гитлер пришел к власти законно, в рамках существующей конституционной системы. Теперь ему предстояло выполнить свои обещания и очистить Германию от демократии.

Глава 2
Как нацисты правили Германией

Расхожие мифы утверждают, что более всего немцам присущи стремление все делать на совесть и склонность к порядку. Об этом трубит автомобильная реклама («Вот бы в жизни все было так же надежно, как в “фольксвагене”»!). Национальная сборная по футболу демонстрирует надежность и стабильность («Немецкая команда, как всегда, показывает отличный результат!»). Едва ли удивительно, что именно эти качества чаще прочих приписывают нацистам. Коль скоро любовь к дисциплине привычно считают естественной для фашистов (Муссолини якобы «заставил поезда ходить по расписанию»), то, согласно логике, с укоренением фашистской идеологии в Германии должно было родиться государство, где царят образцовый порядок и безукоризненная дисциплина. Пропагандистские кинокадры нацистских парадов, известные по фильму Лени Рифеншталь «Триумф воли» (1936), несомненно, только подкрепляют эту идею. Если верить пропаганде, основой немецкого общества при нацистском режиме действительно были ясность и порядок. Но было отнюдь не так.

«Фюрер лично ведет смотр войск, – рассказывает доктор Гюнтер Лозе, бывший сотрудник Министерства иностранных дел и член нацистской партии, воскрешая в памяти все эти кадры как в “Торжестве воли”. – Пропаганда! И впечатляющая… Солдаты стоят ровнехонько, безукоризненной шеренгой! Но за кулисы лучше не заглядывать. Никакого порядка не было – царил полнейший беспорядок». Доктору Лозе приходилось выступать посредником между Министерством иностранных дел и другими правительственными ведомствами в 1930-е годы. По его подсчетам, не менее двадцати процентов рабочего дня уходило на борьбу за юрисдикцию с другими министерствами. Еще один бывший чиновник внешнеполитического ведомства говорит, что тратил на подобную деятельность и все шестьдесят процентов времени. Можно по-разному описывать нацистский режим в Германии 1930-х годов, но говорить о каком-либо «порядке» или «дисциплине» вовсе не следует.

В первые семнадцать месяцев гитлеровского канцлерства радикальная, хаотичная и разрушительная природа нацистского правления обнаруживалась на каждом шагу. Едва лишь придя к власти, Гитлер объявил о новых выборах, однако недвусмысленно дал понять, что они, по сути, сведутся к вотуму доверия. В итоге этих выборов не поменялись бы ни состав кабинета министров, ни управление. (Даже принимая во внимание то, что публичные собрания, осуждающие новое государство, и соответствующие печатные сообщения были запрещены, а тысячи политических противников преследовались, в марте 1933 года нацисты получили только 43,9 процента голосов и не добились абсолютного большинства, на которое рассчитывали.) На следующий день после того, как 27 февраля подожгли Рейхстаг (почти наверняка поджог был делом рук Маринуса ван дер Люббе, убежденного коммунистического приверженца), начались повальные аресты «красных», и вступил в силу указ рейхсканцлера «О защите народа и государства», ограничивавший личные права и свободы граждан. Согласно положениям указа, политические узники могли подлежать бессрочному «предварительному заключению». В марте рейхстаг принял закон о ликвидации бедственного положения народа и государства, наделивший Гитлера абсолютной властью. По словам одного бойца штурмовых отрядов, члена нацистской организации, на улицах воцарился беспорядок: «Людей арестовывают на каждом шагу в обход официально предписанного порядка, все грозят друг другу или предварительным заключением, или Дахау… Всякие уличные метельщики чувствуют себя вправе решать вопросы, о которых и слыхом не слыхивали»1.

В те первые месяцы нового режима произвольный террор направлялся преимущественно на бывших политических противников нацизма. Так, Йозефа Фельдера, члена рейхстага от социал-демократической партии, схватили и выслали в незадолго до того созданный концентрационный лагерь Дахау, неподалеку от Мюнхена. Фельдера бросили в камеру и приковали к железному кольцу, а тюремщики-нацисты забрали соломенный матрац, лежавший на бетонном полу, сказав: «А зачем он тебе? Все равно выйдешь отсюда только вперед ногами». Этим жестокое обращение не закончилось: какой-то охранник принес веревку и показал Фельдеру, как управляться с ней на случай, если он захочет повеситься. Фельдер отказался: «У меня семья. Не пойду на такое. Вздерните меня сами!» Его освободили только спустя полтора года с лишним – после того, как обнаружился туберкулез.

Дальновидные политические противники нацистов либо бежали из Германии, либо попытались приспособиться к требованиям нового режима; лишь немногие решились оказывать сопротивление, подобно Алоису Пфаллеру. В 1934 году он попытался возродить бывшее коммунистическое молодежное объединение. Этот поступок был геройством, однако, направленный против беспощадного режима, считавшего коммунистов своими заклятыми врагами, заведомо был обречен на провал. Пфаллера предал двойной агент – женщина, работавшая одновременно на коммунистическую партию и на гестапо. Пфаллера схватили, доставили в полицейский участок и подвергли жестокому допросу: сломали переносицу и до потери сознания избили ремнями: «Когда я очнулся, избили вторично, пока я снова не упал в обморок, потом в третий и четвертый раз. Опять обморок, и только потом они угомонились – я так ничего и не сказал». После этого тактику допроса сменили. Один из них сидел за пишущей машинкой, чтобы протоколировать «признания» заключенного, в то время как остальные по очереди били Пфаллера по лицу всякий раз, как он отказывался говорить. Допрос стал еще более бесчеловечным, когда разъяренный полицейский вывихнул себе правую руку и взялся лупить левой. Он ударил Пфаллера по уху, отчего у того лопнула барабанная перепонка. «На меня будто волна обрушилась, – рассказывает Пфаллер. – Я словно оказался на морском дне, шум был просто невыносимым». Пфаллер исполнился решимости убить своего мучителя, хотя и знал, что этим обрекает себя самого на верную смерть. В молодости он изучал дзюдо, поэтому рассчитывал исхитриться и растопыренными пальцами вышибить полицейскому глаза. Но как только он собрался с духом, открылось кровотечение. Допрос остановили, Пфаллеру принесли ведро с тряпкой и приказали смыть с пола всю кровь. На ночь его снова отвели в камеру, а позднее перевезли в концентрационный лагерь. Он вышел на свободу только в 1945 году.

В эпоху соглашательства и предательства история Алоиса Пфаллера воодушевляет. Он – человек, которого пытали, требуя выдать товарищей, но который не сказал ничего: «Это – вопрос чести, – говорит он. – Я бы дал забить себя до смерти, но никогда не предал своих. Скорее умер бы страшной смертью».

Большинство немцев не сопротивлялись режиму. Многие пошли по стопам Манфреда Фрайхерра фон Шредера, сына гамбургского банкира, поддержавшего новый режим и присоединившегося к партии нацистов в 1933 году. Он считал себя идеалистом и верил, что в 1933 году начался новый, прекрасный для Германии исторический период: «Везде царил порядок, наступила полная ясность. Повсюду витал дух национального освобождения, нового начала». Как и большинство немцев, фон Шредер отлично знал, что социалисты и коммунисты томятся в концентрационных лагерях, но считал, что с точки зрения исторической это не так уж важно: «В истории Англии такого, разумеется, не встретишь со времен Кромвеля… Пожалуй, те времена можно сравнить скорее с Великой французской революцией. Едва ли французские дворяне были рады очутиться в Бастилии! Но все говорили: «Что ж, такова революция. Да, наш переворот прошел необычайно мирно, но его революционная суть от этого ничуть не поменялась». Концентрационные лагеря существовали и тогда, но в те времена о них говорили: “Помилуйте, еще англичане придумали это для пленных буров во время войны”». И действительно, хотя и не сбросить со счетов ужасы нацистских концентрационных лагерей, не забывайте о том, что лагеря 1933 года нельзя сравнивать с «лагерями смерти», в которых истребляли евреев, и которые появились позднее, уже во время войны. Те, кто попадал в Дахау в начале 1930-х годов, чаще всего выходили на свободу после года мучений или около того (Алоис Пфаллер – исключительный случай: политического противника, арестованного в 1934 году, продержали в концентрационном лагере целых одиннадцать лет).

После освобождения бывших заключенных принуждали подписывать соответствующие документы, согласно которым им надлежало молчать о пережитом, под угрозой немедленного возвращения в лагерь. Благодаря этому немцы, при желании, могли убедить себя в том, что концентрационные лагеря представляли собой «всего лишь» исправительные учреждения, цель которых была приучить противников нового режима к порядку. А поскольку террор касался преимущественно политических противников или евреев, большинство немцев просто глядели на то, что Геринг называл «сведением счетов» причем глядели невозмутимо, если не с удовольствием.

Шестого июля 1933 года Гитлер объявил, что хочет положить конец произволу и жестокости, творящимся на улицах. «Революция – это состояние преходящее», – заявил он, осознав, что штурмовики представляют угрозу порядку в новой Германии. Гитлера поддержало мощное объединение немцев, преданных ему всем сердцем, – армия. Кадровый военный, Иоганн Адольф граф фон Кильмансегг делится своими воспоминаниями по этому поводу: «Люди чуждались штурмовиков из-за того, как те себя вели, как выглядели, из-за всей их… сущности. Их ненавидело и большинство солдат». Фон Кильмансегг подтверждает: регулярная армия была убеждена, что Эрнст Рем, лидер нацистских бойцов штурмовых отрядов, планирует захватить власть над вооруженными силами Германии. Военные считали: он хочет сделать штурмовиков составной частью армии, а потом и стать верховным главнокомандующим. Это не было на руку ни армии, ни Гитлеру.

Фон Кильмансегг подчеркивает: очень важно различать поддержку нацистов как таковых и поддержку Гитлера лично. Он утверждает: нацистов «чурались» такие же кадровые военные, как он сам, но подобное отношение не распространялось на самого Гитлера. Учитывая, что Гитлер единолично представлял свою партию, оказавшую ему такое доверие, какого не удостоивался прежде ни один политический лидер, такое разграничение кажется нам бессмысленным. Его с глубочайшей уверенностью отрицал и сам Гитлер, заявляя: «Фюрер – это партия, а партия – это фюрер». Несмотря на это, грань, которую фон Кильмансегг проводит между Гитлером и нацистами, существовала и в умах некоторых офицеров того времени. Иными словами, кадровые военные, одобрявшие гитлеровские намерения перевооружиться, скрывали свое беспокойство по поводу зверств, чинившихся штурмовиками.

Вскоре и Гитлер понял, что штурмовиков самое время усмирить. Помимо того, что армия высказывала недовольство ими, фюрер и сам заметил неладное в поведении Рема. Рем заговорил о «второй революции», от которой штурмовики получили бы должное, все еще недополученное ими. Этого Гитлер допустить не мог. Генрих Гиммлер выбрал подходящий момент и пустил слух о том, что Рем планирует государственный переворот, – Гитлер принял его слова на веру. Гиммлер, эсэсовцы которого по-прежнему официально входили в число штурмовиков, отправил свои отряды против Рема 30 июня 1934 года – позднее это событие назвали «Ночью длинных ножей». Гитлер также воспользовался этим случаем, чтобы свести старые счеты с Грегором Штрассером, вышедшим из нацистской партии в 1932 году, и генералом фон Шлейхером, бывшим канцлером Германии; оба в ту ночь погибли. В целом было убито по меньшей мере восемьдесят пять человек.

Генерал фон Бломберг, министр обороны, настолько обрадовался этим вестям, что тут же поспешил выразить благодарность Гитлеру от лица всей армии. Уже через несколько недель (после смерти Гинденбурга 2 августа 1934 года) он лично привел вооруженные силы к присяге на верность Гитлеру. Все военные, кого нам удалось опросить, подчеркивали важность присяги в контексте происходящего; они поклялись на верность не государственному чиновнику, а личности, человеку как таковому – Адольфу Гитлеру. Карл Бем-Теттельбах принял присягу в 1934 году, будучи молодым офицером люфтваффе – военно-воздушных сил Германии. Для него, как и для многих других, присяга была священна; ее он пронес с собой до самого конца войны. Он и по сей день чувствует, что если бы нарушил ее тогда, то вполне мог бы «наложить на себя руки». Бем-Теттельбах почувствовал на себе значимость этой клятвы, когда в 1944 году попал в ставку Гитлера в Восточной Пруссии Вольфшанце («Волчье логово»), где стал свидетелем покушения на жизнь Гитлера, совершенного графом фон Штауффенбергом [6] . Самого Бема-Теттельбаха не приглашали принять участие в заговоре, однако если бы такое предложение последовало, он отказался бы, чтобы не нарушить присяги.

Карл Бем-Теттельбах занимал должность атташе министра обороны генерала фон Бломберга, который был ему «вторым отцом». «Бломберг знал толк в военном деле, – вспоминает Бем-Теттельбах, – но даже он видел в Гитлере хорошего военачальника». По более поздним рассказам Бломберга, в 1933 году назначение Гитлера на должность канцлера принесло веру, любовь к фюреру и глубочайшую преданность идее. От случайного доброго слова из уст Гитлера у Бломберга слезы наворачивались на глаза, он даже поговаривал, будто дружеское рукопожатие фюрера исцеляло его от любой простуды. Бему-Теттельбаху было особенно хорошо известно, как искренне Бломберг почитал Гитлера, потому как он постоянно возил начальника в автомобиле после встреч с фюрером: «Едва ли можно припомнить хотя бы одну поездку, когда он не превозносил бы фюрера до небес и не рассказывал, какие прекрасные тот высказывал мысли»2.

Уничтожив Рема, Гитлер стал главой государства, а не просто канцлером (после смерти Гинденбурга), и торжественно привел армию к присяге на верность. Власть Гитлера стала абсолютной. Помимо нацистской партии, он подчинил себе всю Германию. Гитлер проводил простейшую политику – политику перевооружения. Что же до текущих бытовых вопросов, которые всегда неподъемным грузом ложатся на плечи большинства политических лидеров, то их Гитлер либо делегировал, либо просто оставлял без внимания. Хаос на улицах, возможно, исчез, но внутри нацистской администрации и правительства он рос и процветал.

Фриц Видеман, один из адъютантов Гитлера, писал, что фюрер «ненавидел бумажную волокиту. Иногда он принимал решения, даже касающиеся важных вопросов, даже не ознакомившись с соответствующими документами. Он придерживался мнения, что многие вопросы разрешатся сами собой, если в них не вмешиваться». В результате, по словам Отто Дитриха, пресс-секретаря Гитлера, «за двенадцать лет правления в Германии Гитлер внес такую сумятицу, какой не знало прежде ни одно цивилизованное государство».

Да и распорядок дня Гитлера в те времена не походил на типичное расписание трудоголика от политики. Фриц Видерман упоминал, что «Гитлер обычно появлялся незадолго до обеда, перебирал газетные вырезки, подготовленные пресс-секретарем Дитрихом, а затем уходил обедать. Когда Гитлер оставался в Оберзальцберге (гора в Южной Баварии, на склонах которой Гитлер построил свою резиденцию – Бергхоф), дела обстояли еще хуже. Большую часть дня он проводил в прогулках, а вечером, сразу после ужина, смотрел кино».

Альберт Шпеер, архитектор, которому суждено было стать рейхсминистром вооружения нацистской Германии, рассказывает, что когда Гитлер оставался в Мюнхене, то отводил на официальные встречи самое большее «часа два в день»: «Большую часть времени он гулял по строительным площадкам, отдыхал в различных студиях, кафе и ресторанах или просто держал пространные речи перед своими подчиненными, которые уже достаточно хорошо были знакомы с неизменными темами фюрера и мучительно пытались скрыть скучающие выражения на лицах»3. Бездарная трата рабочего времени Гитлером стала настоящим проклятием для Шпеера – человека, всякую минуту своей жизни проводившего в трудах. «Когда же, – часто думалось Шпееру, – этот человек работает?» Вывод напрашивался невольно: «В глазах народа Гитлер выглядел вождем, денно и нощно следившим за судьбой нации. Но дело обстояло совсем иначе»4.

Гитлер не был диктатором, похожим на Сталина, рассылавшего бесконечные письма и приказы, вмешивавшегося во все сферы политики, – но обладал не меньшим авторитетом, и положение его было не менее надежным, чем у любого диктатора в традиционном понимании этого слова. Как возможно подобное? Как могло современное государство существовать при вожде, большую часть времени проводившем в постели или в кафе? Ответ на этот вопрос дает профессор Ян Кершоу, который тщательно изучил речь Вернера Вилликенса, статс-секретаря Министерства продовольствия и сельского хозяйства. Речь произнесена 21 февраля 1934 года; ей прежде не уделяли особого внимания. Вилликенс сказал следующее: «Все, у кого есть возможность лично общаться с фюрером, знают, что он не диктует свою волю, а лишь говорит о своих намерениях, которые предполагает осуществить рано или поздно. По сей день все, кто занимают важные должности в новой Германии, работают лучше, если, так сказать, служат фюреру и его идее… По сути, это долг каждого – служить фюреру, выполнять его волю. Каждый, кто допустит ошибку, довольно скоро вынужден будет исправить ее. Но для каждого, кто честно работает на фюрера, следуя его политике и цели, наступит день – не сегодня, так завтра, – когда его удостоят наивысшей награды, официальной похвалы за проделанную работу»5.

Принцип «служения фюреру и его великой идее» лег в основу удивительной политической системы, опиравшейся не на тех, кто был у власти и раздавал приказы, а на тех, кто находился в самом низу этой иерархии и действовал по собственной инициативе, согласно тому, в чем они видели дух режима, останавливаясь лишь тогда, когда им указывали на ошибки. Подобное происходило в британской истории лишь во времена Генриха ІІ, когда он, если верить источникам, однажды спросил: «Избавимся ли мы от этого строптивого священнослужителя?» Бароны тут же бросились в Кентербери, чтобы заколоть Томаса Бекета, архиепископа Кентерберийского. Не требовалось отдавать непосредственного приказа – придворные подхалимы сами догадались, как и чем порадовать государя.

Профессор Кершоу считает, что практика «служения идее фюрера» – ключ к пониманию движущей силы, благодаря которой нацистское государство функционировало не только в 1930-х, но и во время войны. При ближайшем рассмотрении эта идея представляет исключительную ценность, если расценивать ее как источник многих административных решений, принимаемых на оккупированных территориях. И это сводит на нет оправдания, которыми объясняют свое поведение некоторые нацисты, утверждая, что всего лишь «выполняли приказы». В действительности, они сами отдавали себе приказы в духе того, что, как им казалось, от них требовали. Однако эта практика не снимает ответственности и с самого Гитлера. Причиной действий всех нацистских функционеров было то, что они осознанно пытались предугадать, чего бы хотел от них Гитлер, и в большинстве случаев их решения вступали, по существу, в законную силу. Система не могла действовать как без самого Гитлера, так и без тех его подчиненных, которые воплощали в жизнь то, что, по их мнению, отвечало интересам фюрера.

Принципом «работать ради фюрера» можно объяснить механизм принятия решений во многих сферах внутренней политики, которым Гитлер, в силу своего темперамента, постоянно пренебрегал. Большинство политических партий, например, строят свои манифесты на тщательно продуманной экономической политике. Нацистов же это не заботило. Более того, один мой знакомый лектор как-то пошутил: дескать, на вопрос «в чем заключалась экономическая политика Гитлера?» очень легко ответить – «ее вовсе не было». Однако в каком-то смысле это утверждение несправедливо, поскольку, несмотря на отсутствие политики, у Гитлера всегда были экономические цели. Он обещал избавить Германию от безработицы и перевооружить страну, хотя последнюю, жизненно важную в его глазах цель он широкой огласке не предавал. Изначально он видел лишь один способ воплотить в жизнь этот план – обратиться за помощью к Ялмару Шахту, бывшему президенту Рейхсбанка и блестящему экономисту, которому было вполне под силу «справиться с такой задачей» (см. главу 3). Не считая вопросов перевооружения и укрепления армии, Гитлера мало интересовала внутренняя политика.

К удивлению тех, кто полагал, будто экономические реформы могут иметь успех лишь тогда, когда их проводит политический предводитель страны, очень скоро оказалось, что передача полномочий в экономических вопросах Шахту отлично способствовала восстановлению государственной экономики. Благодаря займу, Шахт искусственным путем возобновил инфляцию и одновременно внедрил программу создания рабочих мест, основанную на обязательной трудовой повинности для всех безработных. Для обычных граждан, которые не принадлежали к числу «расово неполноценных недочеловеков», или политических врагов режима, жизнь стала налаживаться. Они мало знали об экономической теории, стоявшей за «рефляцией» экономики. Они также не догадывались о бездеятельности Гитлера в вопросах внутренней политики. Вместо этого они собственными глазами видели, что именно привнес в их жизнь новый режим. Большинству нравились нововведения. Почти все из тех, с кем нам удалось побеседовать, подчеркивали, что при нацистском режиме значительно сократился уровень безработицы, а с улиц исчезли обездоленные жители, ищущие пропитания. Количество безработных (хотя последующие цифры явно были подтасованы) сократилось с шести миллионов по состоянию на январь 1932 года до 2,4 миллиона в июле 1934-го. Программа общественных работ – в частности, по крупномасштабной постройке скоростных автострад – стала ярким свидетельством положительной промышленной динамики в новой Германии. «Все были счастливы, – рассказывает Карл Бем-Теттельбах (хотя, очевидно, и преувеличивает). – Вот люди говорят теперь: мол, мои жена и дочери могут ночью прогуливаться по парку, не боясь, что кто-то к ним станет приставать, но нет – в наши дни такие прогулки снова рискованны в отличие от тех времен. Тогда в стране царила безопасность, и все были счастливы».

В отличие от большинства офицеров, в 1930-х Бему-Теттельбаху представилась возможность познакомиться с правящей верхушкой нацистов. Будучи помощником фельдмаршала фон Бломберга, он сидел бок о бок с ними на званых обедах и не уставал удивляться тому, что видел. Так, Герингом все восхищались из-за его подвигов в эскадрилье истребителей под началом Рихтгофена во время Первой мировой войны. Геббельс был «любезен», частенько интересовался за бокалом шампанского, какие фильмы видел фельдмаршал, а затем рассказывал о своих любимых фильмах, например о картине «Унесенные ветром», которой не уставал восхищаться. Был и еще один нацистский главарь, о котором Бем-Теттельбах отзывается тепло – Генрих Гиммлер, глава охранных отрядов СС, а с 1936 года – глава политической и уголовной полиции всей Германии: «Он всегда был приятным, обходительным гостем, часто заводил разговоры с молодыми людьми вроде меня, любил расспрашивать о моей службе в военно-воздушных силах, о том, как я справляюсь со своими обязанностями, о том, как долго работаю с Бломбергом и нравится ли мне это, что мне запомнилось из последней поездки в Венгрию и о многом-многом другом». Бему-Теттельбаху казалось тогда, что эти люди прекрасно знают свое дело. Когда, много позже, он узнал об ужасах, которые творил Гиммлер, то просто поверить не мог, что воспитанный человек, с которым он виделся на званых обедах, мог творить подобное. Неприятно признавать это сегодня, но дело было не только в нацистском режиме, который пользовался повсеместным признанием в 1930-х годах, но также во многих представителях нацистской элиты, чьи имена навсегда превратились в синонимы зла»6.

Эрна Кранц была подростком в 1930-х годах. Сегодня она уже растит внуков и живет за городской чертой Мюнхена. Она помнит первые годы нацистского правления. 1934 год она называет «лучом надежды… не только для безработных, но и для всех остальных, потому что все чувствовали тогда, как восстаем из пепла». Она вспоминает о том, какое влияние оказала нацистская политика на ее собственную семью, и рассказывает следующее: оклады жалованья тогда выросли, у Германии снова появилась жизненная цель. «Я, разумеется, могу говорить лишь о себе самой, – снова и снова подчеркивает она во время нашей беседы, несомненно понимая, что сегодня ее взгляды вряд ли сочтут верными и правильными, – но мне казалось, что время было хорошим. Все нравилось. В стране не было сегодняшнего достатка, но были порядок и дисциплина». После того как мы попросили Эрну Кранц сравнить свою жизнь сегодня с тем, что было при нацистах, в 1930-х, она ответила: «Думаю, тогда нам жилось лучше. Знаю, говорить такое рискованно, и все равно скажу».

Эрна Кранц с теплотой вспоминает о различных увеселениях, которые нацисты организовывали для молодежи, например шествиях и торжествах. Одним из известнейших «театрализованных» шествий была «Ночь амазонок», которую ежегодно устраивали в Мюнхене на протяжении четырех лет начиная с 1936 года. В уцелевшем цветном фильме, запечатлевшем это необычайное событие, мы видим немецких девушек с обнаженной грудью, едущих верхом в карнавальной процессии. Предполагалось, что полуголые молодые женщины представляли живописные исторические картины, включая сцены охоты из греческой мифологии. Эрна Кранц тоже принимала участие в таком параде, правда, не в качестве полуобнаженной девы, а в роли мадам Помпадур, в платье с глубоким вырезом и кринолине. Она не видит в этом представлении ничего, даже близко напоминающего порнографию: «Девушки представали перед зрителями такими, какими их создал сам Бог. Думаю, настоящей целью этих парадов было просто порадовать зрителей и стать примером для подражания». В конце интервью она даже добавляет: «В Сикстинской капелле ведь тоже все голыми изображены!»

Такие мероприятия, как «Ночь амазонок», были не просто торжественными шествиями, устраиваемыми для того, чтобы воплотить в жизнь фантазии нацистских вождей, – в них заключался гораздо более глубокий смысл. По словам Эрны Кранц, цель таких парадов состояла в том, чтобы подчеркнуть избранность немецкой нации: «Немцы уверенно заявляли, что их нация – особенная, что в их жилах кипит чистая кровь новых немцев, что они стоят выше остальных». Идея оказалась заразительной: «У нас тогда поговаривали, мол, если молодым людям твердить каждый день, что они – особенные, то рано или поздно они и сами в это поверят».

Сегодня, когда мы знаем обо всех немыслимых ужасах, ответственность за которые лежит на режиме, людей, которые утверждают, что при нацистах им жилось лучше, чем в наши дни, в лучшем случае высмеют. Однако очень важно, чтобы они, подобно Эрне Кранц, говорили и дальше, потому что без их свидетельств у людей современности может создаться упрощенное, менее опасное видение нацизма – будто люди мучились под гнетом диктатуры с самого начала. Научные исследования показали, что Эрна Кранц – не единственная, кому тогдашняя жизнь представляется в радужных тонах. Более сорока процентов немцев, опрошенных во время исследовательского проекта после войны, подтвердили, что 1930-е годы остались в их памяти как «хорошие времена». А поскольку опрос проводили в 1951 году, когда немцы уже были прекрасно осведомлены о зверствах лагерей смерти военного времени, наличествующая статистика отражает действительное положение вещей.

Сейчас кажется непостижимым или по меньшей мере едва ли понятным с культурно-исторической точки зрения, почему немцы, удивительно разрозненный народ, так легко поддались влиянию одного политического деятеля, хотя и пользовавшегося неслыханным влиянием. Но этому есть и другое объяснение, и чтобы его понять, достаточно представить себя на месте Эрны Кранц и ее семьи в 1934 году. Что хорошего случилось с ними за последние двадцать лет? Война, которая оставила страну без мужчин и обернулась национальным позором; завершилась мирным соглашением, нанесшим стране гибельный экономический ущерб и значительно сократившим ее территорию; принесла свирепствующую инфляцию, которая полностью уничтожила народные сбережения; породила бесконечное множество политических партий, которые только и знали, что грызться между собой, развязала уличные бои между вооруженными приверженцами соперничающих течений, вызвала на свет безработицу, возросшую до невиданного прежде уровня. Разве кажется теперь удивительным тот факт, что очевидная устойчивость, которую принес с собой нацистский режим в 1934 году, была встречена населением радушно?

Какой бы неожиданной ни казалась реакция немцев на режим в 1930-х годах, она меркнет на фоне недавно появившейся информации о печально известной нацистской тайной полиции – гестапо. Если верить сложившемуся стереотипу, гестапо – всемогущее, всевидящее орудие террора, вселяло ужас в людей и держало в страхе все население. Но это весьма далеко от правды. Чтобы докопаться до истины, мы отправились в небольшой городок Вюрцбург в Юго-Западной Германии. На первый взгляд Вюрцбург ничем не отличается от других немецких городов, но кое-что выделяет его среди остальных: он – один из трех городов во всей Европе, где в конце войны нацисты не успели уничтожить документы гестапо. Здесь, в вюрцбургском архиве, покоится около восемнадцати тысяч папок, уцелевших благодаря скорее везению, нежели чьему-то дальновидному замыслу; сотрудники гестапо как раз начали жечь дела, когда в здание вошли американские солдаты. Бумаги жгли в алфавитном порядке, поэтому папок от «А» до «D» уцелело совсем немного; а остальные документы сохранились в полном объеме.

Профессору Роберту Джеллатели из Канады первому удалось ознакомиться с секретными сведениями, содержавшимися в этих папках. Как только профессор приступил к работе, к нему подошел пожилой мужчина из местных, увидевший, чем занимается американец, и сказал: «Не могу ли вам помочь? Я живу здесь издавна, так что много знаю». Профессор Джеллатели побеседовал с ним за чашечкой кофе и спросил его, сколько сотрудников гестапо работали в этой части Германии. «Они тут повсюду были»7, – ответил старик, подтверждая тем самым общепринятый миф о немецкой тайной полиции.

Уже после того, как он изучил дела, профессор Джеллатели обнаружил, что гестапо просто не могло «пребывать повсюду». Вюрцбург принадлежит к административному округу Нижняя Франкония, где проживает около миллиона человек. На всю эту местность приходилось только двадцать восемь сотрудников гестапо. Двадцать два из них размещались в самом Вюрцбурге, почти половина занималась исключительно административной работой. Очевидно, что здесь, как и в иных местах, гестапо не могло своими силами постоянно следить за населением. Но как же случилось, что ничтожное количество людей обладало невообразимой властью? Ответ прост – гестапо пользовалось широчайшей поддержкой среди простых немцев. Как и все современные системы охраны общественного порядка, само по себе гестапо едва ли руководствовалось бо́льшим количеством моральных ценностей, чем те, чьей помощью оно так успешно пользовалось, – а судя по документам, население было полностью на стороне тайной полиции, что и делало гестапо исключительно действенной секретной службой. Только десять процентов политических преступлений за период с 1933 по 1945 год были раскрыты непосредственно сотрудниками гестапо; еще десять процентов передавались в гестапо регулярной полицией или партией нацистов. Это значит, что остальные восемьдесят процентов политических преступлений были раскрыты обычными гражданами, рядовыми доносчиками, работавшими на полицию или гестапо. Из документов также видно, что большая доля неоплачиваемой помощи поступала от людей, которые даже не состояли в нацистской партии, от «простых» граждан. Таким образом, никто никого не заставлял доносить. Большинство дел в вюрцбургских архивах были заведены лишь потому, что каждый раз находился человек, не состоящий в партии, но добровольно доносивший на своего же товарища. Так что едва ли в гестапо занимались упреждающей деятельностью, самостоятельно и целенаправленно разыскивая политических врагов режима. Они всего лишь собирали и проверяли доброхотные доносы граждан.

Истории, зафиксированные в документах, не сообщают, чем же, собственно, руководствовались доносчики. В одном из дел говорится о еврее – торговце винами из Вюрцбурга, который вступил в любовную связь с женщиной нееврейских кровей, овдовевшей в 1928 году. С 1930 года он стал оставаться у нее на ночь, потом объявил, что хочет жениться. Из документа видно: с приходом Гитлера к власти соседи вдовы начали возмущаться ее близостью с еврейским мужчиной, начались скандалы на лестничной клетке. В итоге еврей перестал ночевать у этой женщины, однако помогал ей деньгами и обедал вместе с нею. Тогда пятидесятишестилетняя соседка написала донос в гестапо. Суть ее жалобы заключалась в том, что она против отношений вдовы с евреем, хоть это и не преступление. Из переписки партии с полицией становится ясно, что соседи взывали к партии, требовали «принять меры». Местная нацистская ячейка в свою очередь давила на СС. В августе 1933 года эсэсовцы сопроводили обвиняемого еврея в полицейский участок. На шею ему повесили плакат с унизительной кроваво-красной надписью, который сохранился и по сей день, приложенный к документам. Старательно выведенные буквы гласят: «Еврей, господин Мюллер. Жил в грехе с немецкой женщиной». Герр Мюллер попал в тюрьму на несколько недель, после чего в 1934 году выехал из Германии. Этот человек не нарушил ни единого немецкого закона.

Доносы стали для немцев способом заставить систему, все менее походившую на демократию, прислушаться к ним: попался на глаза человек, который должен служить в армии, а сам разгуливает по улицам – пиши донос; услышал, как кто-то рассказывает анекдот о Гитлере – пиши донос. Доносы делали и ради собственной выгоды: хочешь вселиться в квартиру, где живет еврейская старушка, – сообщи куда следует, соседи раздражают – донеси на них.

В долгие месяцы, проведенные среди вюрцбургских архивов, профессор Джеллатели тщетно пытался найти хотя бы одного «героя» – того, кто попытался восстать против режима, – обнаружить некое «противоядие», если можно так выразиться, которое спасло бы профессора от гнетущего чувства, посещавшего каждый раз при виде гестаповских бумаг. Однажды Джелателли показалось, что он нашел такого человека – Ильзу-Соню Тоцке, которая приехала в 1930-х в Вюрцбург учиться музыке. Согласно документам гестапо, она стала вызывать подозрения у окружающих. Первым на нее донес собственный дальний родственник, который сообщил, что она слишком дружна с евреями и слишком много знает о вещах, которые женщин заботить не должны – например, хорошо разбирается в военном деле. Этот родственник рассказал также, что заявляет об этом в гестапо лишь как офицер запаса (хотя офицеры запаса не обязаны становиться доносчиками). Гестапо установило за Тоцке наблюдение, которое приняло странную форму: сотрудники тайной полиции просто попросили соседей приглядывать за девушкой. Сразу за этой пометкой следует стопка противоречивых соседских доносов. Оказалось, что Тоцке не всегда использует «гитлеровское приветствие» («Хайль Гитлер!») и ясно дает понять, что не собирается прекращать общение с евреями, хотя тогда это и не считалось преступлением. Один анонимный информатор намекнул, что Тоцке – лесбиянка («Госпожа Тоцке, по всей видимости, обладает необычными половыми склонностями»). Не нашлось ни единого свидетельства о том, что Ильза-Соня совершала какие-либо преступления. Тем не менее для гестапо этих доносов оказалось достаточно, чтобы вызвать ее на допрос. Отчет о допросе, подшитый к делу, свидетельствует, что ее открыто предупредили о всеобщих подозрениях, но сотрудники гестапо все же не сочли ее «шпионкой» и признали несостоятельными все нелепые обвинения по ее адресу. Ильза-Соня просто отличалась от прочих. Однако продолжали поступать все новые и новые доносы, и в итоге дело оказалось на столе одного из самых кровожадных сотрудников гестапо в Вюрцбурге – герра Гормоски из отдела II-Б, который занимался делами евреев.

28 октября 1941 года Тоцке вызвали на допрос. Сотрудники тайной полиции записали порядка ради каждое слово. Тоцке подтвердила, что осведомлена о том, что «если буду снова замечена с евреями, то меня отправят в концентрационный лагерь». Все же она не оборвала отношений со своими друзьями и снова пришла в гестапо – отчитываться. Вместе с приятелем она попыталась пересечь швейцарскую границу, но сотрудники швейцарской таможни передали обоих немецким властям. В ходе долгого допроса, устроенного в Юго-Западной Германии, Ильза-Соня сказала: «Лично я нахожу Нюрнбергские расовые законы и нацистский антисемитизм абсолютно неприемлемыми. Считаю недопустимым само существование такого государства, как Германия, больше не хочу жить в этой стране». В конце концов, после еще одного, не менее продолжительного допроса в Вюрцбурге Тоцке выслали в женский концентрационный лагерь в Равенсбрюке, и мы так и не обнаружили никаких свидетельств о ее освобождении. Смелость стоила жизни.

Мы решили продолжить изучение этого дела и найти живых свидетелей и обвинителей Тоцке. В конечном счете нам удалось встретиться с Марией Краузе, которая жила вместе со своими родителями менее чем в сотне метров от дома Тоцке. Ко дню беседы ей было семьдесят шесть лет, и внешне г-жа Краузе ничем не отличалась от остальных уважаемых престарелых дам, гуляющих по Вюрцбургу, превратившемуся в прекрасный, почтенный город. Но в деле Тоцке мы обнаружили донос от 29 июля 1940 года, подписанный двадцатилетней Марией Краузе. В комментарии к нему написано следующее: «Мария Терезия Краузе родилась 19 мая 1920 г.; явилась утром в тайную государственную полицию». В беседе с этой женщиной мы процитировали ее заявление, в котором среди прочего говорилось: «Ильза-Соня Тоцке живет по соседству с нами, в собственном домике. Я обратила внимание на вышеназванную особу потому, что она походит на еврейку… Следует отметить: госпожа Тоцке никогда не отвечает на нацистское приветствие «Хайль Гитлер!». Из разговоров явствует, что г-жа Тоцке враждебно относится к Германии, сочувствует Франции и евреям. Кроме того, она рассказала мне, что немецкая армия вооружена гораздо хуже французской… Время от времени к ней приходит одна женщина, лет тридцати шести, похожая на еврейку… Думаю, госпожа Тоцке ведет себя подозрительно. Думаю, она принимает участие в подрывной деятельности». Под заявлением значится подпись – Рези Краузе. Мы спросили фрау Краузе, ей ли принадлежит эта подпись. Она подтвердила, что это действительно ее подпись, но сказала, что не понимает, откуда взялось это заявление. Она отрицала, что когда-либо писала такое донесение, настаивая на том, что не припомнит, чтобы ей доводилось когда-нибудь бывать в гестапо. «Не знаю, – недоумевает она. – Адрес точен. И подпись – моя. Но откуда взялась эта бумага, понятия не имею». Сегодня мы не можем с уверенностью сказать, имеет ли амнезия Рези Краузе под собой какие-либо медицинские основания или же представляет собой вполне понятный дипломатический ход. Конечно же в наши дни едва ли найдется человек, который захочет сознаться в том, что донес на соседа в гестапо. Но в конце нашего короткого разговора она отпускает многозначительное замечание: «Разговаривала сегодня с подругой, и она сказала: “Боже милостивый! Только подумать, что кто-то поднял дела полувековой давности”. Поверьте, я никого не убивала. Я не хотела никого убивать».

Я никак не могу выбросить из головы фрау Краузе, когда мы оказываемся после беседы на мощенной булыжником площади Вюрцбурга; обыкновенная женщина в свое время приложила руку к обличению ни в чем не повинной девушки. Если и вы по-прежнему верите в то, что в те времена существовали люди, которые сотрудничали с нацистским режимом, и те, кто всецело избежал этого, то встреча с фрау Краузе, несомненно, стала бы открытием и для вас. Ведь несмотря на лежащий среди гестаповских документов донос, подписанный ее именем, она оказалась обыкновенной, добропорядочной женщиной – из тех, кто дружески расспрашивает вас о детях, о том, сколько им лет, и о том, куда вы собираетесь поехать летом.

Если даже фрау Краузе была доносчицей (хотя сама этого и не помнит), то что уж говорить о сотрудниках гестапо? При ближайшем рассмотрении оказывается, что подобно рассказам о том, что «гестапо было повсюду», к мифам можно отнести и образ гестаповцев, фанатиков из СС, которые с момента становления нацистского режима оттолкнули прочь законопослушных, честных полицейских служак и заняли их места. На самом же деле с появлением нового режима большинство полицейских остались при своих должностях, они просто начали работать несколько иначе, безо всяких ограничений. При нацистах немецкая полиция получила полную свободу действий – теперь можно было игнорировать права подозреваемых и делать то, чем, по ее мнению, должна заниматься сильная полиция, поддерживающая правопорядок.

Генрих Мюллер, печально известный начальник тайной государственной полиции, заступивший на эту должность в 1939 году, не был исключением из этого правила. До прихода нацистов к власти он служил в полиции, работал в политическом ведомстве, где особое внимание уделял партиям левого крыла. Вообще-то Мюллера трудно звать ревностным нацистом, поскольку местная партийная ячейка советовала в 1937 году отказать ему в повышении: Мюллер не обладал качествами, необходимыми для службы на благо нацистов. При оценке его деятельности против объединений левого крыла до того, как нацисты оказались у власти, партийные деятели писали следующее: «Надлежит отметить: его действия против данных движений были крайне жестокими, отчасти он даже пренебрегал законом. Однако несомненно, что Мюллер действовал бы не менее ожесточенно и против правых партий, будь ему такое велено». В отчете высказывают страшную догадку о мотивации, которую предположили у Мюллера нацисты: «С его величайшими амбициями и бесконечным запасом энергии он готов на все, чтобы получить признание в глазах своего руководителя в любой системе». Несмотря на такую отрицательную оценку, Мюллер все же повышение получил. Его непосредственные руководители, Генрих Гиммлер и Рейнхард Гейдрих, должно быть, подсознательно почувствовали: гораздо лучше будет отдать эту должность кому-то суровому и честолюбивому, но умелому и знающему свое дело, чем тому, кто просто чуть более соответствует занимаемой должности согласно своим политическим убеждениям»8.

Большинство немцев, разумеется, никогда бы не стали связываться с гестапо. Если человек был законопослушен (в глазах нацистов), он пребывал в безопасности. Террор редко принимал произвольные очертания – конечно, если его жертва не принадлежала к числу преследуемых – к нищим, к отбросам общества, коммунистам или евреям.

Хаотичная природа нацистской управленческой системы в Германии указывала на то, что даже нацистская политика антисемитизма до начала Второй мировой войны была не слишком последовательна с точки зрения партии, столь ревностно преследовавшей евреев. Основные положения антисемитизма всегда оставались неизменными, однако у твердокаменных нацистов они приняли особо непримиримые очертания, а потому гонения постоянно ужесточались.

Сразу после выборов марта 1933 года был проведен ряд разрозненных мероприятий против евреев. Отголосок одного из них мы уже видели в Вюрцбурге – публичное унижение и лишение свободы еврея за любовную связь с чистокровной немецкой женщиной (и снова следует упомянуть, что в этом не было ничего противозаконного). Однако неофициальные антисемитские мероприятия могли принимать куда более жестокие формы. Арнон Тамир, пятнадцатилетний юноша-еврей, узнал от своего друга, что сразу после прихода Гитлера к власти в его деревню вошли отряды штурмовиков и отхлестали всех евреев плетьми так, что те «не могли присесть еще несколько недель». Изо всех уголков Германии поступали сообщения о евреях, которые подвергались самым разным оскорбительным наказаниям. (Например, им сбривали бороды и заставляли пить касторовое масло.)

Руди Бамбер вместе со своей семьей, входившей в нюрнбергскую еврейскую общину, довольно скоро познакомился с людоедскими методами, применяемыми нацистскими штурмовиками по отношению к евреям: «В 1933 году штурмовики пришли и забрали моего отца и многих других евреев, живших в Нюрнберге. Их увели на заброшенный стадион и приказали зубами прополоть всю траву…Унижали, низводили до скотского обличья, измывались».

От Гитлера не поступало ни одного соответствующего распоряжения, хотя, должно быть, он отнесся бы вполне благосклонно к мотивам тех, кто занимался подобной деятельностью. 1 апреля фюрер одобрил бойкот всех еврейских магазинов и предприятий. Изначально планировалось, что этот бойкот будет бессрочным, но под влиянием Гинденбурга и других членов партии (опасавшихся того, что это скажется на внешней торговле) Гитлер сделал бойкот однодневным. Однако для еврейского населения Германии этот день стал незабываемым. Арнон Тамир видел, как штурмовики обливали краской витрины еврейских магазинов, а затем выстраивались перед входом с угрожающим видом, не подпуская никого к дверям. Военные выкрикивали лозунги: «Немцы никогда ничего не купят у евреев!» и «Евреи – наше проклятие!». Он видел нескольких отважных немцев, которые все же прорвали ограждение, однако эти редкие случаи лишь укрепили его уверенность в безысходности положения евреев в Германии. «Я чувствовал, будто лечу в глубокую пропасть, – рассказывает он. – И впервые осознал, что ни один из тогдашних законов не распространялся на евреев… С евреями можно было вытворять все, что угодно… Евреи – вне закона». В тот самый момент он решил, что прекратит всякое общение с чистокровными немцами. В какой-то мере именно на такую реакцию рассчитывали штурмовики. Нацисты хотели, чтобы все евреи отделились от остального немецкого общества, «основав» отдельное еврейское государство на территории Германии. Впоследствии евреи учредили собственные школы, собственные молодежные и спортивные клубы – они добровольно начали изолироваться от остального общества. Еще более трагичные масштабы эта ситуация принимает на фоне того, что многие евреи приложили нечеловеческие усилия, чтобы стать частью Германии. Хотя географически они и продолжали обитать в пределах нацистского государства, по сути, режим отправил этих людей во внутреннее изгнание.

Среди еврейского населения по-прежнему оставались те, кто цеплялся за надежду на то, что бойкот – не про них, верноподданных граждан Германии, – а про так называемое «мировое» еврейство. Именно такой точки зрения придерживались Арнон Тамир, его родители и друзья. Сегрегация евреев и вступление в силу Нюрнбергских расовых законов осенью 1935 года юридически ограничили степень исключения представителей этой нации из немецкого общества (лишив их германского гражданства и запретив вступать в брак с «арийками»), поэтому многие евреи решили, что режиму удалось побороть ненависть к еврейскому народу. Благодаря усилиям Ялмара Шахта, министра экономики и президента Рейхсбанка, который предвидел тяжкие экономические последствия гонений на евреев, и осознавал необходимость достойно представить рейх на Олимпийских играх (1936), 1936–1937 годы стали для евреев Германии периодом относительного спокойствия. Нельзя сказать, что расовые преследования прекратились – просто по сравнению с жестокими притеснениями прошлых лет жить стало немного легче.

Тем не менее страдания этого народа не прекратились. Программа «ариизации» – изъятия у евреев частных предприятий – лишала их всех средств к существованию. Даже те евреи, что работали на должностях, изначально не запрещенных для них, были разорены. Сразу после бойкота 1 апреля 1933 года на небольшой табачной фабрике отца Арнона Тамира начались неурядицы. Городские табачные торговцы, с которыми у этого человека всегда были добрые отношения, один за другим отказывались иметь с ним дело, объясняя это тем, что с тех пор, как всем стало известно о его расовой принадлежности, его товары дальнейшей продаже не подлежат. Спустя несколько месяцев этого неофициального «бойкота» фабрикант был вынужден свернуть производство. «Для него это стало тяжелым ударом, – рассказывает Арнон Тамир, – ибо уже в третий раз, после войны и инфляции, он остался без гроша. Несколько недель после закрытия фабрики отец лежал на диване и смотрел в пустоту».

Многие тысячи евреев впали в нищету не из-за неофициального бойкота, как отец Арнона Тамира, а из-за принятия в 1930-х многочисленных законов о запрете на работу евреев в ряде сфер, например на государственной службе. Многие впали в отчаяние и попытались бежать из Германии.

Карл Бем-Теттельбах соглашается с тем, что несправедливо было вынуждать этих людей покинуть страну, однако «разделяет» чувства нацистов на том основании, что «девяносто процентов» юристов в Берлине в то время были евреями. Бывший банкир Иоганн Цан объясняет сложившуюся ситуацию тем, что «все считали в то время, будто в Германии евреев стало слишком много», упоминая также вышепоименованную «загвоздку»: евреи занимали ведущие позиции в определенных сферах (например, юриспруденции). Если бы не эти ценные замечания современников, легко было бы предположить, с оглядкой на политику антисемитизма, что нацистскую идею расовой дискриминации насаждали вопреки воле большей части населения. Однако от самых разных очевидцев, с которыми удалось побеседовать, мы узнали, что многие немцы радостно поддержали ограничение нацистами еврейских прав.

Разумеется, причина того, что евреи сосредоточились на определенном роде занятий, уходила корнями своими в далекие века – столетиями евреев не допускали к иным сферам деятельности. «Фактически нас преднамеренно сгоняли все это время в один сектор, – поясняет Арнон Тамир. – Так, двести лет назад нам запрещали заниматься земледелием или ремеслами». Но разве может здравый смысл поспорить с предрассудками?

Неевреи делали вид, что все это их не касается. Я спросил Карла Бема-Теттельбаха, как можно было уважать Гитлера и приветствовать то, что он делал для Германии в то время, как евреи массово теряли работу и вынуждены были бежать из страны. Своим ответом, думаю, он выразил всеобщую тогдашнюю точку зрения: «Такое никому и в голову не приходило. Все мыслили одинаково, все были одним целым, не следовало выделяться из толпы. Эпидемия! В какой-то мере таким единством и объясняются события тех лет». Вспоминая собственную службу в люфтваффе в 1930-х, он поясняет: «Мы были молодыми летчиками, целый день проводили в воздухе. Не хотелось обсуждать подобные вещи, мы никогда не поднимали таких тем за офицерским столом. А потом приходили домой, сытно ужинали и ложились спать или отправлялись на танцы».

Арнону Тамиру через многое довелось пройти, взрослея в атмосфере столь «заразительного» антисемитизма. Он то и дело смотрелся в зеркало, разглядывал свой нос – не слишком ли он велик? А нижняя губа – не слишком ли заметно выдается вперед? С немками и вовсе было сложно: «Одну только мысль о дружбе или чем-то более серьезном с немецкой девушкой тут же отравляли отвратительные карикатуры и газетные заголовки, кричащие о том, что евреи заразны». Арнон Тамир заметил, что для убежденных нацистов евреи были не просто чужаками – к ним относились так, будто они состояли родичами дьявола. Однажды, подрабатывая на строительном участке, он с ужасом услышал историю, которую с глубочайшей серьезностью рассказывал молодой штурмовик. Она была о еврейке из его деревни, которую все считали колдуньей. Парень уверял всех, что еврейка могла обернуться лошадью, а потом снова стать человеком. Однажды кузнец изловил ее, когда она не успела еще принять человеческий облик, и подковал, после чего она так и не смогла вернуть себе прежнего обличья. «Я наотрез не мог понять, – рассказывает Арнон Тамир, – как вообще можно верить подобным россказням». В нелепых предрассудках молодого штурмовика отражались представления всего немецкого общества, где евреи составляли очень малую долю: 0,76 процента от всего населения Германии. Иногда гораздо легче бояться невидимого врага, обладающего почти сверхъестественными силами, чем обыкновенного соседа, живущего через дорогу.

Общественные настроения несколько раз накалялись – весной 1933-го и летом 1935 года, но пик антисемитизма в Германии пришелся на лето и осень 1938-го. Жестокость по отношению к евреям вылилась в беспрецедентную форму террора в ночь на 9 ноября – «Хрустальную ночь», ночь битых витрин. За два дня до этого события Эрнста фом Рата, германского дипломата в Париже, застрелил Хершел Гринцпан, еврей польского происхождения, оскорбленный отношением нацистов к евреям, в частности – к его семье. Его родные оказались в числе тех, кого безжалостно выслали с территории Польши. Йозеф Геббельс узнал о смерти фом Рата и, когда верхушка нацистской партии собралась в Мюнхене, чтобы отметить годовщину Пивного путча, целью которого было свержение баварского правительства, предложил Гитлеру предоставить нацистским штурмовикам полную свободу действий. Тот согласился.

Для Руди Бамбера и его близких «Хрустальная ночь» началась с того, что рано утром их входную дверь с грохотом выбили: «Едва только рассвело, какие-то вооруженные люди ворвались в дом и начали крушить все вокруг. Это были штурмовики. Пока они разносили всю нашу мебель, прибыли еще военные». Он попытался позвонить в полицию, но потом понял всю бессмысленность своей затеи: те, кто вторгся насильно в его дом, сами были представителями властей. «На втором этаже жили три пожилых женщины. Одну из них втащили по полу в гостиную и избили только потому, что она попалась им по пути. Меня тоже били, а потом заперли в кухонном погребе… Потом арестовали и вывели на улицу, где я под охраной дожидался, пока они угомонятся». Часто настроение штурмовиков резко менялось. Так случилось и с Руди Бамбером – они передумали заключать его под стражу: «Той ночью многих арестовали, та же судьба наверняка ожидала и меня. Но спустя некоторое время обнаружили, что начальник подразделения уже ушел домой. Должно быть, решил, что уже достаточно сегодня потрудился – это вывело их из себя. Они решили не тратить больше время зря, поэтому, отвесив мне затрещину, сказали: “Пошел вон!” или что-то в этом роде и ушли, оставив меня у дверей». Когда Руди Бамбер вернулся в дом, он застал полнейшее разорение: «Я поднялся наверх и нашел там своего отца. Он был при смерти, умер у меня на руках. Я пытался сделать ему искусственное дыхание, но впустую: наверное, было уже слишком поздно… Это меня потрясло, в голове не укладывалось, как такое могло случиться… Ничем не оправданное насилие против ничего не подозревавших неповинных людей».

Для немцев, таких, как Эрна Кранц, «Хрустальная ночь» тоже стала потрясением, потому что «именно с этой ночи мы о многом задумались. И действительно – сначала всех нас окрыляла надежда. Затем наша жизнь стала налаживаться, в стране воцарились порядок и благополучие. И вдруг довелось заново осмысливать происходящее». Мы спросили, стала ли она противницей режима после этого события. «Нет, что вы, – горячо возразила она, – разумеется, не стала. Когда вся нация кричит: “Хайль!”, что может поделать один человек? Мы смирились. Мы все поддерживали режим. У нас не было выбора, все остались верноподданными».

Простые жители отреагировали на «Хрустальную ночь» по-разному. Многих она ошеломила, кто-то испытал отвращение, кого-то эта ночь насилия и вандализма потрясла до глубины души. Кто-то ругал режим за громадный ущерб, нанесенный всем жителям страны. Некоторым стало стыдно за то, что цивилизованная нация покорилась и не смогла воспрепятствовать подобному варварству. Кто-то исполнился хоть и молчаливого, но все же чисто человеческого сочувствия. Однако подавляющее большинство немцев, как оказалось, всецело поддерживали гонения евреев в Германии. Евреи были брошены на произвол судьбы.

После «Хрустальной ночи» местное население в Нюрнберге не стало скрывать своего отношения к безутешному Руди Бамберу и его родным: немцы выбили окна в их доме камнями.

Не сохранилось ни одной достоверной записи о том, сколько евреев погибло в «Хрустальную ночь», или о том, сколько имущества тогда уничтожили. Согласно последним исследованиям профессора Мейера Шварца (биолога из Тель-Авива, чьего отца также прикончили нацисты), в ту ночь в Германии разрушили свыше тысячи синагог, и убили по меньшей мере четыреста евреев.

Обстоятельства, при которых произошло это трагическое событие, в очередной раз показали, насколько важные события могли приключиться в Германии при нацистском режиме и какой размах могло принять насилие, стоило Гитлеру лишь дать свое согласие. Собственная репутация фюрера ничуть не пострадала. Он никогда открыто не обсуждал «Хрустальную ночь», и те немцы, которые хотели верить в его непричастность к погрому, вновь списали жестокость штурмовиков на Геббельса и рядовых членов партии.

После «Хрустальной ночи», в том же году, по проекту Альберта Шпеера построили новое здание рейхсканцелярии, которое символизировало власть и авторитет нацистского режима. Но и в новых стенах стиль управления Гитлера не поменялся – в правительстве царил хаос. По словам доктора Гюнтера Лозе, немецкого министра иностранных дел, главная беда Гитлера была в том, что он мог назначить двух чиновников в два разных ведомства, но функции они выполняли почти одни и те же, поэтому возникали сложности с разделением обязанностей. Отсюда проистекали бесконечные разногласия в правительстве. Гитлер отдавал распоряжение, а подчиненные «строили на нем целую доктрину». Когда начинались неизбежные споры между чиновниками, Гитлер редко принимал решения, основываясь на объективной оценке предмета спора, и никогда не брал ничьей стороны. Он просто говорил своим министрам: «Сядьте вместе и обсудите вопрос, а договоритесь – приходите ко мне».

В духе вечного соперничества Гитлера обслуживало не одно ведомство, а целых пять. Среди них была Имперская канцелярия под руководством Ганса Генриха Ламмерса, Канцелярия руководителя партии во главе с Филиппом Бойлером, Президентская канцелярия, шефом которой служил Отто Мейснер, ведомство шефа адъютантов Гитлера Вильгельма Брюкнера, и Штаб заместителя фюрера, начальником которого был Мартин Борман. Поскольку все эти чиновники были официально объявлены представителями Гитлера, большую часть времени они боролись между собой за сферу полномочий. Все они постоянно искали новые способы угодить фюреру, чтобы увеличить круг своего влияния. В итоге правительство создало систему, при которой случайные события могли привести к проведению коренных реформ. Самым ужасающим примером того, как распри внутри рейхсканцелярии отражались на политике государства, можно назвать одну из самых отвратительных реформ Третьего рейха – программу «Эвтаназия». Когда ее приняли, в первые годы умерщвлялись неизлечимо больные дети до 3 лет9.

Примерно в конце 1938 – начале 1939 года Гитлеру на стол попала петиция – одна из сотен, получаемых Канцелярией руководителя партии каждую неделю. Ее написал отец ребенка-инвалида. Следует отметить, что в системе, в которой напрочь отсутствует демократическое представительство, личное письмо фюреру, напоминающее петицию королю времен Средневековья, стало для населения одним из немногих способов повлиять на свою судьбу. Этот человек писал о своем сыне, который родился слепым, умственно отсталым, с одной ногой и без части руки. Он хотел, чтобы его сыну «облегчили страдания». Чиновники тут же решили, что эта петиция непременно должна оказаться среди тех, которые они отнесут Гитлеру на личное рассмотрение, а не ответят на нее сами или передадут в другие правительственные учреждения. Процесс «отбора» почти всегда представлялся как «служение идее фюрера» и заключался в попытках предугадать, какие письма будут ему интересны. Для тех, кто знал об увлечении Гитлера социал-дарвинистскими взглядами, было очевидно, что эта просьба подкрепит его предрассудки (законы о принудительной стерилизации людей, страдающих психическими заболеваниями, уже были приняты). Гитлер прочел петицию и поручил своему личному врачу, доктору Карлу Брандту, осмотреть ребенка и умертвить его, если выяснится, что отец верно изложил суть проблемы. Согласно послевоенным свидетельствам доктора Ганса Хефельманна, высокопоставленного чиновника Канцелярии руководителя партии, именно «дело Кнауера», как его стали позже называть, вдохновило Гитлера на наделение Брандта и Бойлера полномочиями поступать так же в любых подобных положениях.

Так начался период, во время которого доктора и другие медицинские служащие составляли подробный перечень критериев, по которым, согласно новой политике, оценивалось, является ли ребенок «неполноценным». «Неполноценными» считались дети, страдающие «идиотизмом и болезнью Дауна… дети с любыми физическими дефектами, в частности, отсутствием конечностей, расщелиной позвоночника и др.». Истории болезни отправлялись в рейхскомитет, откуда их пересылали трем педиатрам, выступавшим в качестве экспертов. Те помечали каждую «историю» знаком «плюс», если ребенок подлежал умерщвлению, и знаком «минус», если он, по их мнению, умерщвлению не подлежал. Ни один из трех врачей, выносивших приговор, не видел детей вживе: решения принимались только на основании полученных бумаг.

Родные Герды Бернхард стали одними из тысяч тех, кто пострадал от политики «эвтаназии», разгар которой пришелся на первые годы войны. Младший брат девушки, Манфред, всегда отставал в развитии от других детей. Когда ему исполнилось десять, он по-прежнему говорил, как трехлетний ребенок. Все, что он мог сказать, – это слова «мама», «папа» и «Хайль Гитлер». Последним малыш страшно гордился. Некоторые соседи по подъезду бессердечно замечали, что лучше было бы просто «усыпить» мальчика, но мать Манфреда не могла согласиться на такое. В конце концов, мужу удалось убедить ее, что нужно отправить сына в детскую больницу «Аплербек», находящуюся неподалеку, в Дортмунде. Манфреду было уже двенадцать. Он становился для семьи обузой. «Аплербек» устроили прямо на ферме, и герр Бернхард успокаивал жену тем, что малышу пойдет на пользу общение с животными.

Сделав все необходимые приготовления, Манфреда отправили в лечебницу. Родители исправно навещали его раз в две недели – согласно правилам учреждения. Герда тоже приезжала к брату так часто, как только могла, привозила ему небольшие гостинцы. Но потом девушка заметила в малыше перемены – незадолго до первого его Рождества в этой больнице. Его вывели в приемную в одних трусиках, хотя прежде такого не случалось; он выглядел вялым и едва держался на ногах. Герда обняла его на прощание. То был последний раз, когда она видела его живым.

Руководство больницы сообщило, что Манфред умер естественной смертью – от кори, но от внимания Герды Бернхард не укрылось, что в то время в «Аплербеке» умерло немало детей. Она попросила разрешения взглянуть на тело брата, и, когда получила согласие, ее привели в комнату, где на полу лежало пятнадцать умерших малышей, завернутых в белые простыни. Медсестра переходила от одного тела к другому, открывала их лица и спрашивала: «Это ваш брат?», и каждый раз Герда отвечала: «Нет». Ее брата не оказалось среди них, его тело нашли в другой комнате. Оно все еще лежало на каталке.

После похорон отец объявил семье: «Они убили нашего сына»; но у него не было никаких доказательств. Только впоследствии вскрылись материалы, благодаря которым удалось полностью восстановить картину этой истории. Теперь мы с уверенностью можем сказать, что сотрудники «Аплербека» убивали детей, вверенных им в попечение.

Пауль Эггерт тоже содержался в «Аплербеке» примерно в то же время, когда там жил Манфред. Его отец был горьким пьяницей, а в семье насчитывалось двенадцать детей. Из-за такой семейной истории (нацисты классифицировали ее как «антиобщественную») Пауля Эггерта принудительно стерилизовали в больнице в Билефельде, когда ему исполнилось одиннадцать, а затем отправили в «Аплербек» для «оценки» здоровья. Поскольку Пауль не страдал психическими отклонениями, ему то и дело поручали какую-нибудь простую работу – сменить постельное белье или довезти каталку с грязным бельем до прачечной. Однажды ему показалось, что каталка тяжелее, чем обычно, и, покопавшись, он обнаружил тела двух девочек и мальчика.

Жизнь в «Аплербеке» мало отличалась от какого-нибудь современного фильма ужасов. Каждый день ужин становился для детей настоящим кошмаром: в столовую вместе с медсестрой приходил доктор Вейнер Зенгенгоф, один из ведущих специалистов «Аплербека». Они называли имена детей, которые должны были на следующее утро прийти в смотровую доктора на «вакцинацию»; но остальные довольно скоро заметили, что те, кого приглашали на эту «вакцинацию», никогда больше не возвращались. Однажды, когда Пауль Эггерт проходил мимо смотровой, оттуда выскочил мальчик, который буквально повис на нем, умоляя о помощи, но тут из комнаты выбежала медсестра и увела ребенка обратно. Пауль Эггерт рассказывает, что «эти образы до сих пор возникают у меня перед глазами, когда я ложусь спать ночью, я по сей день не могу их забыть».

Очень сложно оказалось собрать исторические свидетельства о том, что на самом деле происходило в таких лечебницах, как «Аплербек». Почти все документы, которые могли бы послужить неоспоримым доказательством, были сожжены в последние месяцы войны. И даже после 1945 года и те, кто злодействовал, и те, кто были очевидцами, по-прежнему хранили молчание. Так, Тео Нибель, руководивший детским отделением в «Аплербеке» при нацистском режиме, продолжал работать там до выхода на пенсию в 1960-х годах. По словам местного историка, Уве Битцеля, «возможность достучаться до правды появилась только тогда, когда непосредственные участники тех событий оставили свои должности в лечебнице». Герр Битцель приравнивает это к преступлению: «Мне отвратительна мысль о том, что после 1945 года ни один из этих людей не встал и не воскликнул: “Я совершал ужасные дела. Признаю, мы все участвовали в этом кошмаре”. Но они отмалчивались, все отрицали и лгали – в большинстве случаев их реакция была весьма и весьма банальной».

Уве Битцель ведет нас в пыльный подвал «Аплербека» и показывает те немногочисленные сохранившиеся записи, благодаря которым он по кусочкам собрал истинную историю этого учреждения. Согласно официальным документам о смертях, случавшихся в больнице, большинство детей умирали от непримечательных заболеваний, вроде кори или «общей слабости». В тот же день, когда ушел из жизни Манфред Бернхард, скончалось еще двое детей. В последнюю неделю его жизни умерло еще одиннадцать пациентов лечебницы. А через неделю после его смерти было зафиксировано еще девять смертей. Уве Битцель приходит к такому выводу: «При таком высоком уровне смертности просто невозможно, чтобы все дети умерли по естественным причинам». На самом деле, за «корью» или «общей слабостью» в «Аплербеке» скрывалась смертельная передозировка фенобарбиталом (сильным успокоительным) или морфием.

Происхождение и практика детской эвтаназии в Третьем рейхе не только отвратительны, но и крайне поучительны. Как мы видим, ее истоки лежат не только в нацистской расистской идеологии, но и в беспорядочности решений, принимаемых в Германском рейхе. Одно случайное письмо фюреру на тему, близкую его сердцу, вылилось, в конце концов, в убийство более пяти тысяч детей. К тому времени, как умер Манфред Бернхард, то есть уже через два года после запуска этой политики, врачи таких специализированных лечебниц, как «Аплербек», даже перестали заполнять анкеты Бойлера. Типичный пример того, что может случиться, если политика выходит из-под контроля: сотрудники стали самостоятельно отбирать детей, подлежащих умерщвлению. Хаотичный радикализм, свойственный нацистской системе, заключался в том, что, в отличие от других фашистских государств – Италии и Испании, немецкий фашизм попросту не мог изменить существующее положение вещей, каким бы отвратительным и ужасающим оно ни было. Любая идея, заботливо преподнесенная вождю, постоянно витавшему в облаках, – преподнесенная с единственной целью: доставить вождю радость! – могла в мгновение ока вырасти в нечто невероятное. И последствия этого стали ужасающими не только для Германии, но и для всего мира.

Разумеется, в 1939 году подавляющее большинство немцев понятия не имели о беспощадном умерщвлении детей. Они не знали ничего ни о хаосе, царившем в нацистском правительстве, ни о его причинах. Никто не понимал, почему гестапо работало столь действенно. Все, что замечали жители Германии, – это отличное государственное развитие. Развитие государства, частью которого все они являлись.

Ни изучение документов, ни мнения ученых не смогли заставить меня понять, как можно было накануне Второй мировой войны искренне любить нацистскую Германию. Но после того, как я один за другим выслушал рассказы очевидцев, – которые, кстати говоря, не принадлежали к числу фанатиков, беззаветно преданных нацизму, но все же рассказывали о радостных переменах в своей жизни, – где-то на задворках моего сознания забрезжил проблеск. Пережив хаос и унижения, любой с радостью примет порядок и безопасность. И если за это нужно будет уплатить цену «меньшего зла», то люди согласятся принести нужную жертву. Однако это их не оправдывает, ибо на самом деле не существует понятия «меньшее зло». Мне на ум отчего-то приходит старый анекдот о мужчине, который предложил женщине провести с ним ночь за десять миллионов фунтов, на что женщина тут же согласилась. А мужчина ответил ей так: «Что ж, ваша порядочность несомненна; а теперь – поторгуемся».

Для немецкого народа цена «меньшего зла», в конце концов, оказалась невероятно высокой.

Глава 3
Ошибочная война

Вбергхофе, своей резиденции, скрывавшейся в тенистой долине Баварских Альп, Гитлер с увлечением смотрел художественные фильмы. Среди его любимых картин была голливудская эпопея о приключениях и завоеваниях – «Бенгальские уланы», вышедшая на экраны в 1930-х годах. Идея фильма пришлась Гитлеру по душе: показывалось, как одна из «арийских» наций поработила другую, более многочисленную, однако «низшую» расу.

«Стоит поучиться у англичан, – произнес Гитлер за обедом 27 июля 1941 года. – Всего лишь двести пятьдесят тысяч колониальных служащих, из них пятьдесят тысяч – военные, правят четырьмястами миллионов индийцев»1. Это, по мнению Гитлера, недвусмысленно свидетельствовало о превосходстве «арийской расы»: англичане сумели подчинить себе Индию с помощью относительно небольших военных сил только потому, что в английских жилах текла более чистая кровь. «Чем Индия стала для Англии, – сказал Гитлер в 1941 году, – тем же станут для нас русские земли. О, если бы я сумел растолковать немецкому народу, какую роль сыграют для нас эти бескрайние просторы в будущем!»2

Став в 1933 году канцлером, Гитлер решил завязать тесные дружественные отношения с Англией (под которой он понимал всю Великобританию). Доктор Гюнтер Лозе из немецкого Министерства иностранных дел говорит: «Он хотел, чтобы Англия стала Германии союзником, настоящим союзником». Другие дипломаты также подтверждают его слова. Так, Герберт Рихтер свидетельствует: Гитлер видел в англичанах равноправных членов клуба избранных «высших рас».

Но уже в 1939 году Гитлер начал войну с Великобританией – единственной страной во всем мире, с которой он хотел бы выступить единым фронтом, и подписал договор о ненападении с Советским Союзом – единственной страной, как выяснится позднее, в которой фюрер видел опасность для своего народа. Эта война не входила в его планы. Но и характер Гитлера, и тогдашнее международное напряжение, и само устройство нацистского государства – все это в сочетании сделало войну неизбежной. Тем не менее, согласно изначальной точке зрения Гитлера, война 1939 года была ошибкой. Как же мог он, человек, славившийся политической прозорливостью, допустить такой беспорядок в собственной внешней политике?

Придя к власти в январе 1933 года, Гитлер заявил перед лицом всего мира, что хочет избавить Германию от оков Версальского договора и снова сделать страну могучей. Для достижения этой цели государство остро нуждалось в массовом перевооружении. Ответ, который Гитлер дал рейхсминистру транспорта, предложившему в феврале 1933 года создать новое водохранилище, наглядно демонстрирует, что для Гитлера политика перевооружения была важнее всего прочего: «В следующие пять лет Германия посвятит себя перевооружению, дабы немецкие граждане снова получили возможность носить оружие. Теперь каждое государственное начинание, увеличивающее трудовую занятость, надлежит рассматривать с главной точки зрения: необходимо ли оно для того, чтобы немцы снова смогли носить оружие и служить в армии?»3

Однако перевооружение было возможно лишь в том случае, если бы немецкая экономика хоть как-то подкреплялась финансово. Но Гитлер почти ничего не знал об экономической теории. «Нацистское движение действительно было крайне примитивным», – подтверждает банкир Иоганн Цан, который лично был знаком с Ялмаром Шахтом – человеком, поднявшим на ноги немецкую экономику в 1930-х годах. Верно, Гитлер не разбирался в управлении экономикой – зато Шахт полагал себя всеведущим. «Вполне очевидно, – с осторожностью замечает Цан, – что Шахт был весьма самоуверен». В 1923 году Шахта в возрасте сорока шести лет назначили государственным комиссаром по валютным делам. Он получил приказ стабилизировать экономику в условиях безудержной инфляции; несколько позднее, в том же году, он стал президентом Рейхсбанка. В 1930 году, в знак протеста против предложенного немцам и принятого немецким правительством Плана Янга – режима репарационных выплат победителям в Первой мировой войне – Шахт вышел в отставку. Он вновь присоединился к Гитлеру и нацистам, чтобы решить экономические проблемы Германии. «Я хочу, чтобы Германия стала великим и сильным государством, – сказал тогда он, – и ради этого я вступлю в союз хоть с самим дьяволом»4.

Гитлер назначил Шахта на должность министра экономики в 1934 году и принял закон, наделяющий его неограниченной властью в этой сфере. Безработица уже пошла в то время на спад в итоге обширных программ по созданию рабочих мест, – например программы строительства скоростных автострад, а экономика в целом начала оправляться от последствий Великой депрессии. Шахт сумел выделить средства на перевооружение благодаря векселям «МЕФО» – разновидности дефицитного финансирования, у которой есть два преимущества: эти векселя позволяли проводить первые рискованные этапы перевооружения в относительной секретности, а также давали немцам возможность платить за перевооружение в кредит. На руку нацистскому режиму сыграл также стремительный подъем мировой экономики и последующая отмена репарационных выплат, «выторгованная» канцлером Брюнингом на Лозаннской конференции в 1932 году.

Гитлеру эти радикальные изменения в экономике, должно быть, казались настоящим волшебством – или попросту еще одним проявлением его собственной воли. Его, разумеется, мало заботило, каким образом Шахт совершает подобное чудо. В августе 1942 года Гитлер сказал по этому поводу следующее: «Во время наших встреч я никогда не спрашивал Шахта, откуда брались средства, поступающие в наше распоряжение. Я только говорил: Вот что мне требуется и вот что мне необходимо”»5.

Армия ликовала – действия Гитлера вызывали у военных бескрайний восторг. Гитлер наконец-то избавлял Германию от «позора», именовавшегося разоружением. «Он везде пользовался безоговорочной поддержкой, – вспоминает граф фон Кильмансегг, который был тогда в чине армейского офицера, – и никогда не спрашивал о цене происходящих перемен. Наконец-то, по всеобщему мнению, была создана армия, способная по-настоящему защитить Германию. Рейхсвер (догитлеровские германские вооруженные силы), в котором числилось около ста тысяч человек, не мог служить защитой. Кстати, вспомните: после Первой мировой войны Германия оказалась окружена своими главными врагами». Для большинства солдат, с которыми мы беседовали, перевооружение имело символическое, почти духовное значение: благодаря ему страна вернула себе прежнее могущество. Некоторые считали, что, если бы перевооруженные войска пригрозили соседям Германии, многие несправедливости Версальского мирного договора были бы исправлены – и тогда все пошло бы на должный лад. Никто из тех, с кем мы беседовали, не считал, что в 1930-х немецкий народ готовился к новой захватнической мировой войне. Еще в 1924 году Гитлер четко обрисовал в книге «Майн кампф» новые внешнеполитические цели: «Мы возвращаемся на шестьсот лет назад и начинаем сызнова. Мы прекращаем вечное германское стремление на юг и на запад Европы и устремляем свои взоры к востоку… Впрочем, говоря о нынешних новых землях в Европе, следует иметь в виду главным образом Россию и сопредельные, подчиненные России, государства. Здесь, похоже, сама Судьба желает указать нам путь»6. Но каким образом Германия займет эти новые земли? Ответ прост и понятен: «Ныне существуют на Земле огромные пространства неиспользованной земли, ожидающие своих пахарей. Однако, несомненно, что эта невозделанная земля вовсе не создана самой Природой как будущее достояние определенной нации либо расы. Напротив, земли предназначены людям, обладающим силой, чтобы взять их, и трудолюбием, чтобы их возделать»7.

Мало кто в то время был знаком с «Майн кампф», а те немногие, которые все же прочли эту книгу, оставили ее без внимания. «Никто не полагал, будто “Майн кампф” играет хоть малейшую роль, – говорит дипломат Манфред Фрайхерр фон Шредер. – И что скажут нынче политики, вспоминая, как отзывались они об этом труде двадцать лет назад?»

«Я хотел бы немного отвлечься от нашей темы, – предлагает Иоганн Цан. – Возьмите, к примеру, христианство, библейские заповеди, катехизис. Вы знакомы хоть с одним человеком, который выполнял бы или хотя бы делал вид, что выполняет их все – на сто процентов? Вот так же все думали и о “Майн кампф” – в ней изложены “заповеди”, идеи, но никто не собирался воспринимать их буквально». Герберт Рихтер, бывший сотрудник внешнеполитического ведомства, рассказывает: «Каюсь: я прочел первые пятьдесят страниц и счел это настолько безумным произведением, что решил не читать его дальше».

Если бы эти господа более серьезно восприняли прочитанное в «Майн кампф», они бы знали: Гитлер считал, что Германии не хватает Lebensraum, жизненного пространства. Если жизнь – это борьба между сильнейшими расами, то для триумфа немцам нужно было найти правильное соотношение между количеством населения и площадью сельскохозяйственных угодий. Но, по словам Гитлера, Германии катастрофически не хватало земли, столько необходимой для поддержки сильного населения. С его точки зрения, немцы были «нацией без земли».

Гитлер изучил политическую карту мира и обнаружил лишь одну страну, которая успешно разрешила проблему с недостатком пространства для жизни – Англию. В первые годы своего канцлерства Гитлер лелеял мечту о заключении союза с Англией. Ему претила мысль о разрешении конфликтов в коллективной Лиге Наций – он собирался разделаться со всеми европейскими нациями, одна за другой.

Обдумывая политику дружественных отношений с Англией, Гитлер одновременно старался пошатнуть ограничения, наложенные Версальским соглашением. После того, как Гитлер вознамерился добиться пересмотра условий Версальского договора, касающихся вооружения Германии, но ему ответили отказом, Германия в октябре 1933 года демонстративно выходит из состава Лиги Наций и отказывается от участия в Женевской конференции по разоружению. Теперь Гитлер попытался заключить отдельное соглашение с Англией. Именно в эти дни выходит на сцену самый странный германский нацист – Иоахим фон Риббентроп. Гитлера настолько впечатлил этот бывший торговец вином, женившийся по расчету ради положения в обществе, что он тут же сделал его своим личным эмиссаром и отправил в Лондон заключать пакт о ненападении между двумя странами. Скрытый смысл этой предполагаемой дружбы между государствами заключался, по словам бывшего дипломата Рейнхарда Шпитци, в следующем: «Фактически Британия и Германия должны были поработить весь мир. Британия должна была властвовать на море, а Германия – от Рейна до Урала».

В 1935 году «ухаживания» за Англией принесли первые плоды. В результате ряда встреч Гитлера и Риббентропа с сэром Джоном Саймоном, британским министром иностранных дел, и Энтони Иденом, его заместителем, было заключено англо-германское морское соглашение, согласно которому Германия могла построить надводный флот в размере тридцати пяти процентов и подводный – в размере ста процентов от английского. Важным фактором, повлиявшим на решение Британии подписать это соглашение, было то, что англичане считали наказание, примененное к Германии Версальским договором, слишком жестоким, и думали, что пришла пора сделать разумную уступку Адольфу Гитлеру.

В марте 1935 года Германия объявила, что не намерена в будущем придерживаться оборонных ограничений, обусловленных Версальским соглашением. В апреле Лига Наций одобрила предложение о вынесении вотума недоверия немцам. Англичане, подписав морское соглашение, продемонстрировали, сколь малое значение они придали реакции Лиги Наций на военную экспансию Германии. Гитлер описывает день, когда он узнал о заключении морского соглашения, как «самый счастливый день своей жизни»8.

В следующем году Риббентропа назначили послом Германии в Великобритании. И он в первый же день не произвел хорошего впечатления. При вручении верительной грамоты королю он поднял правую руку в гитлеровском приветствии. Британская пресса осудила его, но он с тех пор повторял знаменитый жест каждый раз, когда встречался с королем, иначе бы потерял лицо. Доктор Лозе, который работал с Риббентропом, полагает, что тот «не мог и не желал простить англичанам свою собственную ошибку».

Атмосфера в лондонском посольстве была отнюдь не радужной. По словам Рейнхарда Шпитци, который служил там, с Риббентропом было практически невозможно работать, он бесконечно переносил встречи; был «напыщенным, самодовольным и не слишком сообразительным». Еще более серьезным ударом по его репутации стало его плохое обращение с английскими торговцами и лавочниками. Он заставлял портных ждать встречи часами, даже не догадываясь, что они могут рассказать о его опрометчивом поведении другим своим клиентам-аристократам. «Он вел себя безрассудно и заносчиво, – критикует его Шпитци, – а англичане заносчивых людей не любят».

Риббентроп вызывал острую неприязнь у всех, кто встречался ему на пути. Геббельс говорил о коллеге следующее: «Он купил себе имя, женился по расчету и обманом попал в министерство»9. Граф Чиано, итальянский министр иностранных дел, отмечал, что «дуче как-то подметил, что достаточно посмотреть на голову Риббентропа, чтобы понять, насколько мал его мозг»10. Этот человек был единственным представителем верхушки правящей партии, о котором мы услышали только отрицательные отзывы. Герберт Рихтер считал Риббентропа ленивым и бесполезным, а Манфред фон Шредер называл его «тщеславным и амбициозным». Ни один нацист не вызывал такого враждебного отношения у своих же соратников.

Гитлер отлично знал о том, какого низкого мнения его подчиненные о Риббентропе. По словам герра Шпитци, как-то в разговоре с Гитлером Геринг назвал немецкого посла «ослом». Гитлер ответил: «Но все же он знает многих важных людей в Англии», на что Геринг резко возразил: «Мой фюрер, возможно, вы и правы, но гораздо хуже, что эти люди тоже отлично знают его».

Так почему же Гитлер столько времени упрямо поддерживал Риббентропа? На самом деле ответ лежит на поверхности. Риббентроп лучше других понимал, как вести себя с Гитлером. Для начала он превратился в обычного блюдолиза. «Риббентроп ничего не смыслил во внешней политике, – рассказывает Герберт Рихтер. – Единственным его желанием было угодить Гитлеру. Хорошие отношения с Гитлером – вот в чем заключалась его единственная политика». Воплощая эту «политику» в жизнь, Риббентроп не гнушался никакими средствами, даже услугами доносчиков. Он часто просил тех, кто обедал с Гитлером, пересказывать ему каждое слово фюрера. А на следующий день излагал ему те же мысли так, будто они были его собственными. Гитлер, естественно, не мог не согласиться с предложениями Риббентропа. Но была и еще одна причина особого отношения фюрера к этому человеку. Как рассказывает Рейнхард Шпитци, «когда Гитлер говорил “серое”, Риббентроп тут же кричал “черное, черное, черное”. Он всегда повторял все по нескольку раз и бросался в крайности. Как-то раз мне довелось услышать такие слова Гитлера о своем преданном слуге, пока того не было рядом: “С Риббентропом просто, он всегда придерживается радикальной точки зрения. А все остальные мои подчиненные приходят сюда со своими проблемами, боятся чего-то, их головы загружены всякими посторонними задачами, и я просто вынужден ругать их, чтобы они стали сильнее. А Риббентроп разглагольствовал целый день, покуда я молчал и бездействовал. Я сумел передохнуть – и отлично”».

Так, несмотря на свои очевидные промахи, Риббентроп подобрал ключик к доверию Гитлера, нашел нечто, чего не хватало большинству его заметно более одаренных коллег: он понял, что фюрера всегда радуют радикальные меры. Одно это уже значило, что нацистская внешняя политика неизбежно кончится кризисом. Для Гитлера самым заманчивым решением любой и всякой проблемы было радикальное решение. Не важно, принималось ли такое решение – будучи предложено, оно свидетельствовало о высших нацистских доблестях того, кто предлагал. Как результат Гитлер ценил в своих подчиненных верность и радикализм выше, чем ум и способности. Одним из первых это заметил Ялмар Шахт, самый образованный представитель правящей верхушки нацистской партии.

«Нацисты все силы бросили на борьбу с наиболее насущными проблемами, – говорит Иоганн Цан, – то есть безработицей и разоружением, по сути, не имеющими глубокой связи с вопросами экономическими». Вспоминая политику Шахта в 1933–1935 годах, Цан рассказывает следующее: «Нацисты решили проблему просто – повысив денежный оборот, не понимая при этом истинной сути понятия инфляции». Беда нацистской политики перевооружения и дорожно-строительных работ крылась, по мнению г-на Цана, в том, что «автомагистраль не выставишь на витрину магазина, и автостраду нельзя продать, поэтому покупательская способность населения остается на том же уровне». Как экономист, Цан знал то, о чем Гитлер даже не подозревал: деньги – это покупательная способность, а искусственно повышать покупательную способность, не имея товаров для продажи, возможно лишь на собственный страх и риск.

По словам герра Цана, Шахт прекрасно был осведомлен о дестабилизирующем и инфляционном давлении, которое оказывали на немецкую экономику его краткосрочные решения, касающиеся финансирования перевооружения. Ему было известно и о том, что, если промышленность не произведет как можно скорее товары, которые можно будет выставить на продажу в магазинах или экспортировать с целью привлечения иностранной валюты, Германия неотвратимо двинется к разрухе. Он обрисовал сложившееся положение в ноябре 1938 года: произнес речь, эхом повторяющую слова герра Цана касаемо того, что с увеличением денежного оборота германская экономика создавала спрос, которого не могла удовлетворить. В тот день Шахт пришел к следующему выводу: «Уровень жизни и объем производства оружия находятся сегодня в обратном соотношении»11.

Иоганн Цан рассказал о том, что к 1938 году неизбежность провала нацистской экономической политики понимал не только Шахт: «Все мы, в том числе и я сам, недооценивали то, к чему может привести государственная политика, направленная на замораживание заработной платы, валютный контроль и открытие концентрационных лагерей».

После того, как страна просуществовала на дефицитном финансировании несколько лет (взамен «первоначального вливания денег», которое одобрили бы опытные экономисты; в этом случае дефицитное финансирование служит лишь «первотолчком», выводящим экономику из застоя), Шахт, должно быть, задался следующим вопросом: как теперь вывести Германию из этого хаоса? Ответ был пугающе очевиден (во всяком случае, для герра Цана): «Однажды нацистский режим потерпит полный экономический крах, а Гитлер без лишних сантиментов решит, что чего нам не дали по собственной воле, то он возьмет сам, развязав войну. Так началась война, и так она была проиграна».

Документы свидетельствуют о том, что, хотя Гитлер и знал об экономических проблемах, возникших в результате финансирования перевооружения, в его глазах внутриполитические сложности меркли на фоне назревающих глобальных проблем во внешней политике, решить которые могла только политика перевооружения. В меморандуме, выпущенном в Берхтесгадене в 1936 году, Гитлер объявил: «Германия, как всегда, станет основным полем боя в борьбе западного мира с большевизмом. Для меня такое положение неприемлемо, это – непосильная ноша и серьезная преграда на пути развития нашей нации… Масштабы милитаризации нашего производства не могут быть слишком велики, а ее темпы будут только расти… Если мы не успеем как можно скорее поднять наши вооруженные силы до уровня величайшей армии в мире, если не успеем обучить войска и улучшить подготовку каждого солдата, под которой я понимаю как навыки обращения с оружием, так и прежде всего идейное воспитание, Германия потерпит поражение!» Гитлеру казалось нелепым заниматься маловажными экономическими заботами, когда требовалось вооружить страну ввиду ощутимой большевистской угрозы. «Именно поэтому все прочие стремления без исключения должны отходить на второй план на фоне нашей главной задачи [перевооружения]. Ибо здесь речь идет о жизни и о том, как уберечь жизнь, а все остальные «пожелания» – которые были бы вполне понятны, сложись обстоятельства иначе, – ничтожны и даже опасны, и потому надлежит их отвергнуть»12.

В то же время, когда Гитлер выпустил этот меморандум, предвосхищая внедрение «Четырехлетнего плана», он решил, что Шахта нужно отстранить «на обочину», поручив управление ускоренным производством вооружения кому-нибудь другому – кому-то, кто меньше интересуется тонкостями экономической теории и больше заботится о жесткой доктрине нацизма. Этим человеком стал Герман Геринг. В гитлеровском правительстве у Шахта больше не было будущего. В конце концов, он вышел в отставку и покинул пост министра экономики 26 ноября 1937 года.

Шахт – олицетворение всех приверженцев нацизма, которые видели в новом режиме долгожданный поворот к лучшему – прочь от зыбкой ненадежности Веймарского периода, – всех, кто боролся за устойчивое государственное правление, всех, кто хотел жить в сильной и процветающей Германии. Если этого можно достичь лишь установлением диктатуры, то да будет так! Краткий опыт демократического правления не пошел Германии на пользу. Но, по мере того как гитлеровский режим набирал силу, Шахта все больше тревожило истинное лицо нацизма. Он верил, что не следует препятствовать перевооружению как таковому. Фактически эта политика должна была помочь возродить экономику, отринуть постыдные условия Версальского договора, отнявшего у германских граждан чувство собственного достоинства и выставившего их на всемирное посмешище. Но для Гитлера выполнение этой задачи стало единственной целью, он готов был уплатить любую цену, лишь бы Германия оказалась готова к новой войне.

В ходе подготовки материалов для съемок телевизионного сериала, на котором основана эта книга, мне встретилось много людей, которые «прозрели» подобно Шахту, хотя в большинстве случаев прозрение пришло несколько позже. Многие считали, что нацизм принесет стабильность Германии, и первые годы после установления режима, ознаменованные проведением в Берлине Олимпийских игр в 1936 году, лишь укрепляли их веру. Многие пытаются сегодня настаивать на том, что, по сути, страной управляли совершенно разные «Гитлеры». Они вспоминают «доброго» Гитлера 1930-х годов, «воинственного» Гитлера первых лет войны и «злого» Гитлера времен холокоста. Их можно понять – лишь немногие готовы согласиться с тем, что служили составной частью чего-то изначально гнилого и страшного; но так оно и было. «Ночь длинных ножей», Дахау и другие концентрационные лагеря, расизм и антисемитизм – все эти коренные проявления истинной нацистской идеологии появились в Германии с самого начала. Поговорив со всеми этими людьми, мне в какой-то момент показалось, что для них принятие нового режима было в чем-то сродни полету на ракете. Люди хотели испытать захватывающие, новые ощущения. Потом, когда ракета поднялась выше облаков, люди забеспокоились. «Было славно и весело, но теперь пора возвращаться», – могли бы сказать они. Но ракету уже нельзя было развернуть в обратную сторону. Она мчалась все выше и выше, в зловещую, непроглядную даль. «Но мы ведь желали всего лишь увеселительного полета, – отчаиваются они в конце этого безумного странствия, – мы не собирались отправляться во тьму!» Однако стоило им только подумать загодя – и стало бы ясно, что ракета устремится именно во тьму.

Многим пришлось разделить судьбу Шахта незадолго до начала войны – режим уже просто не был способен «угомониться». Даже оставляя без внимания призрачные устремления Гитлера, описанные в книге «Майн кампф», можно сказать, что его понятия о власти и престиже всецело покоились на вере в непрерывный успех. После ряда неожиданных удач – выхода из Лиги Наций (1933), ремилитаризации Рейнской области (1936) и аншлюса (насильственного присоединения) Австрии (1938) – Гитлер, чтобы снискать общественное одобрение, объявил плебисцит и, вполне предсказуемо, нашел широчайшую поддержку. В то время как посредственные политики тревожатся лишь о том, чтобы их переизбрали на второй срок, Гитлер больше всего заботился о том, как бы всеобщее восхищение режимом и любовь к отечеству не охладели. «На смену подъему приходят застой и бесплодие, – пояснил он в ноябре 1937 года, – и, как следствие, со временем неминуемо придут общественные беспорядки».

Значит ли это, что Гитлер планировал войну уже в 1930-х? Этот вопрос, несомненно, является самым спорным в истории нацистского государства тех лет. Предметом полемики чаще всего становится документ, известный как «протокол Хоссбаха» [7] . Полковник Фридрих Хоссбах, военный адъютант Гитлера, вел протокол заседания рейхсканцелярии от 5 ноября 1937 года, в котором принимали участие главнокомандующий военно-воздушными силами Герман Геринг, главнокомандующий сухопутными войсками Вернер фон Фрич и главнокомандующий военно-морскими силами адмирал Эрих Редер, военный министр рейха фельдмаршал Вернер фон Бломберг и министр иностранных дел барон Константин фон Нейрат.

Согласно записям Хоссбаха, Гитлер открыл собрание речью, напыщенной до крайности: «Фюрер с самого начала объявил: предмет настоящего обсуждения столь значителен, что в иных странах ему посвятили бы отдельное заседание кабинета министров в полном составе, но он, фюрер, решил не выносить этот вопрос на обсуждение более широкого круга членов рейхскабинета именно из-за его необычайной важности. К такому выводу фюрер пришел в итоге тщательных размышлений и четырех с половиной лет пребывания у власти. Он пожелал изложить присутствующим свои основные идеи касательно дальнейшего развития государства в сфере внешней политики и обусловленных ею требований, а также попросил, в случае его кончины, рассматривать эту речь как завещание и последнюю волю»13.

Уже в этих нескольких строках нам открывается истинное лицо Гитлера как политика: мы видим его недоверие к правительственным заседаниям, а также страх перед лицом преждевременной смерти, которая обманом отберет у него славу. Также видим: Гитлер считал себя одной из важнейших фигур во всемирной истории.

Как пишет далее Хоссбах, Гитлер сообщил, что, по его мнению, Германия не сможет поддерживать самообеспеченность, «учитывая запасы продовольствия и состояние экономики в целом», без расширения нынешних границ государства – рейху необходимо новое Lebensraum, пространство для жизни, искать которое нужно на территории Европы. Однако, ни словом не упоминалась кампания против России. Напротив, Гитлер планировал ввести войска на территорию Чехословакии не позднее 1943–1945 годов и присоединить Австрию, даже рискуя развязать войну с западными державами, поскольку после указанных сроков относительная сила Германии лишь пойдет на спад.

Во время Нюрнбергского процесса протокол Хоссбаха предстал в качестве доказательства того, что уже тогда у Гитлера имелся подробнейший план дальнейших захватнических действий. Разумеется, сложно согласиться с этими обвинениями, хотя бы потому, что Россия ни разу не упоминается в этом документе. Некоторые специалисты считают, что Гитлер намеренно не называл этой страны, чтобы «не встревожить слушателей»14. С другой стороны, историк А. Дж. П. Тейлор полагал, что протокол Хоссбаха излагает, по сути дела, «пустые мечтания, не имеющие касательства к тому, что последовало в действительности»15. По его мнению, данный документ – довольно спорная, «щекотливая тема». Однако недавнее изучение документов, недоступных Тейлору (например, полного корпуса дневников Геббельса), ясно свидетельствует: Гитлер прекрасно понимал, что мирным путем ему не получить желаемого. Но, даже не прочитав ничего, кроме полного текста протокола Хоссбаха, вряд ли примешь гитлеровскую речь за разглагольствования обычного пустого мечтателя. Нельзя сказать яснее и понятнее: «Цель германской политики – обеспечить безопасность расовому сообществу, сохранить его и умножить численно. Таким образом, речь идет о проблеме жизненного пространства… Для Германии вопрос стоит так: где возможно добиться наибольшей пользы с наименьшими усилиями? Германский вопрос разрешим лишь путем насилия, а этот путь неизменно сопрягается с риском». Протокол едва ли можно назвать «подробнейшим планом» военных действий, но агрессивные намерения по отношению к соседним государствам в нем совершенно очевидны. Настаивая на такой внешней политике, Гитлер ставил весь остальной мир перед очень простым выбором – капитулировать или сражаться.

В протоколе Хоссбаха зафиксировано еще одно важное политическое решение: в «истории любви» Германии и Англии теперь можно было смело ставить точку. На этом заседании Великобритания вместе с Францией рассматривались исключительно в качестве потенциальных противников, возможную реакцию которых на германскую агрессию необходимо было тщательно проанализировать. Риббентроп давно уже пытался настроить Гитлера против Великобритании и по-прежнему не оставлял своих попыток подтолкнуть его к разрыву дипломатических отношений с этой страной. В 1938 году он написал Гитлеру следующее: «Я уже долгие годы пытаюсь установить дружественные отношения с Англией; достижение этой заветной цели принесет мне ни с чем не сравнимое счастье. Прося фюрера отправить меня в Лондон, я скептически относился к будущей своей миссии. Все же, помня о симпатиях Эдуарда VIII, стоило сделать последнюю попытку. Теперь я больше не верю в то, что мы когда-нибудь придем ко взаимопониманию. Англия не желает, чтобы мы построили в относительной близости к ее границам могущественное государство, которое станет постоянной угрозой для Британских островов»16.

О прохладном отношении со стороны Англии Гитлеру сообщали и другие источники. Так, в 1937 году Карл Бем-Теттельбах сопровождал военного министра фельдмаршала фон Бломберга в поездке в Лондон на коронацию короля Георга VI. Германская делегация воспользовалась возможностью и устроила переговоры с ведущими британскими политиками. Бломберг позднее рассказал своему помощнику о том, насколько его разочаровали результаты обсуждения ряда вопросов с Болдуином, Чемберленом и Иденом. Последний показался Бломбергу особенно «недружелюбным». Но королевская семья произвела на них гораздо более приятное впечатление, даже несмотря на отсутствие на переговорах отрекшегося от престола Эдуарда VIII, печально известного своей особой благосклонностью к новому нацистскому режиму. На банкете в честь коронации, устроенном в Букингемском дворце, Бломберг удостоился чести сидеть за одним столом с королевской четой, которая всячески пыталась показать, как сильно дорожит дружбой с новой Германией. К сожалению германской делегации, политики страны придерживались иной точки зрения, о чем Бломберг и сообщил Гитлеру по прибытии в Берхтесгаден. Бем-Теттельбах следовал за Гитлером и Бломбергом на почтительном расстоянии во время долгой прогулки по горам, когда фельдмаршал сообщал фюреру дурные вести. По пути назад, в Берлин, Бем-Теттельбах спросил военного министра, что же Гитлер ответил, узнав о сложившейся ситуации. «Ничего», – просто ответит тот. Но вскоре после этого случая Гитлер выделил дополнительные ресурсы на укрепление армии, что, по мнению Бема-Теттельбаха, «было ответной реакцией на коронацию».

Бломберг, разумеется, также вошел в состав доверенных участников заседания Хоссбаха. В своих мемуарах Хоссбах писал, что ни Бломбер, ни Фрич, главнокомандующий сухопутными войсками, не выказывали особого энтузиазма по поводу намерений Гитлера: «Своим поведением Бломберг и Фрич ясно дали фюреру понять, что не стоит ждать от них аплодисментов и одобрения – только взвешенных и объективных возражений. Уже тогда он понял, что оба его генерала откажутся принимать какое-либо участие в войне, которую мы собирались развязать»17.

Гитлеру не пришлось по нраву поведение этих двух офицеров. Уж очень резок был контраст между их разумными замечаниями и агрессивной непримиримостью Риббентропа. К несчастью для них, Гитлеру оказался более близок риббентроповский подход. По словам дипломата Рейнхарда Шпитци, Гитлер как-то заметил: «Мои генералы должны быть, как бультерьеры на цепи, они должны стремиться только к войне, войне, войне! А я должен лишь сдерживать их в случае необходимости. Но что же я вижу? Я хочу двигаться дальше, внедрять новую, сильную политику, а мои генералы пытаются остановить меня. Так не годится».

Через несколько месяцев после «заседания Хоссбаха» высокопоставленные военные чиновники, посмевшие встретить критикой планы Гитлера, были смещены с постов. Бломберг и Фрич вынуждены были уйти в отставку, а министра иностранных дел барона Константина фон Нейрата перевели на маловлиятельную должность «президента» тайного совета рейха. Связь между этими событиями и «заседанием Хоссбаха» была очевидна, у многих тогда возник соблазн связать между собой эти видимые причину и следствие – будто бы Гитлер решил, что коль скоро эти люди вызвали его недовольство, их следует сразу устранить. Но на самом деле все обстояло совсем иначе. Истинные обстоятельства смещения Бломберга и Фрича с должностей открывают политическую стратегию Гитлера и нацистской элиты в новом свете – они не подстраивали этого намеренно, просто воспользовались подходящим моментом.

Вскоре после этого Бломберг объявил о намерении жениться на Эрне Грюн – простой девушке незнатного происхождения. Гитлер с удовольствием одобрил его выбор: ему по душе пришлась мысль, что сердце великого полководца покорила самая обыкновенная женщина. 12 января 1938 года им устроили тихую церемонию, в свидетели молодожены взяли самого Гитлера и Геринга. Карл Бем-Теттельбах, помощник Бломберга, был огорчен скромностью свадьбы; ведь на нее не пригласили ни одного адъютанта, в том числе и его: «Я собрал всех адъютантов и возмутился: “Вот ведь странно! Он завтра женится, а нас и бокалом шампанского не угостил. Как это понимать?”» Сразу после свадьбы друзья по службе убедили его дать в газету небольшое объявление о бракосочетании. И уже на следующее утро эта заметка попалась на глаза одному полицейскому, который нашел на Эрну Грюн досье. Из досье явствовало, что жена фельдмаршала и главнокомандующего прежде состояла на учете в полиции как проститутка и однажды была осуждена за позирование для порнографических открыток, некоторые из которых были даже подшиты к делу. Все материалы передали начальнику берлинской полиции графу фон Хельдорфу. Тот в свою очередь сразу позвонил Карлу Бем-Теттельбаху и договорился о встрече с Бломбергом. Фон Хельдорф вошел в министерство тайно, через черный вход, и сразу после разговора с военачальником посоветовал Бему-Теттельбаху: «Ну что ж, юноша, начинайте искать себе новую работу…»

26 января 1938 года Гитлер принял отставку Бломберга. У военного министра попросту не оставалось иного выбора – ведь он всегда придерживался сурового кодекса чести немецкого офицерского корпуса. Бломберг вернулся в Министерство обороны, вошел в кабинет Бема-Теттельбаха и попросил его открыть сейф. «Вот завещание Гитлера, – сказал он, доставая оттуда документы, – возьми его и передай ему завтра вместе с моим маршальским жезлом». Затем он со слезами на глазах обнял своего теперь уже бывшего адъютанта и сказал: «Прощай, друг!» Для Бема-Теттельбаха в тот момент «обрушился весь мир, потому что я верил в него и с самого начала видел, какую ошибку он совершает, заключая брак с женщиной, недостойной фельдмаршала». Немаловажным является отказ Бломберга от пожалованного ему жезла – по традиции жезл остается с фельдмаршалом даже в отставке. Видимо, слишком велик был позор.

Гитлер не мог предвидеть, что это событие обернется таким скандалом, но вместе со своими «твердокаменными» подчиненными тут же воспользовался положением дел. Уже через несколько дней Фрич вынужден был последовать примеру Бломберга, поскольку Гиммлер и Геринг выдвинули против него сфабрикованные обвинения в гомосексуализме; они даже вызвали для дачи показаний лжесвидетеля. Кроме того, в отставку ушли шестнадцать опытных генералов, а еще сорок четыре – перевелись на другие должности. Почти одновременно с этими изменениями Гитлер сместил Нейрата с должности министра иностранных дел и назначил на его место Риббентропа18.

Такое радикальное устранение «сдерживающих» Гитлера факторов определенно началось с отставки Бломберга – события, которое стало неожиданным для всех. Однако сильной стороной Гитлера как политика было то, что он мог извлечь пользу из любой ситуации. Он ясно дал это понять в июле 1924 года, рассказав своим приверженцам, в чем видит роль любого политического лидера: «Какой-нибудь теоретик лелеет свою абстрактную идею, ни на секунду не отходя от нее; политик же должен думать не только о великой цели, но и о путях ее достижения». Корень множества противоречий, возникавших в германской внешней политике тех времен, лежит в умении Гитлера сыграть на любых, даже самых неожиданных обстоятельствах, пожертвовав чем-то незначительным ради достижения долгосрочной «абстрактной» цели (ярким примером подобных отхождений от выбранной стратегии может служить временный союз с Советским Союзом). Однажды за обедом, на котором также присутствовал Шпитци, Гитлер заявил: «Если кто-нибудь разожжет небольшой костер, я повешу над ним котелок с супом и подогрею его, чтобы накормить честный германский народ, – и к тому же чуть-чуть поддам огоньку». Шпитци пришел тогда к выводу, что фюрер «хотел извлекать пользу из всего, что подворачивалось под руку; он был достаточно гибок и для него были хороши все средства».

Сбросив оковы старой гвардии, Гитлер взял более радикальный курс во внешней политике, и Австрия стала его первой мишенью. Генерал Альфред Йодль записал в дневнике 31 января 1938 года: «Фюрер хочет отвлечь внимание от вермахта. Пусть непрерывно ахает Европа: многочисленные замены военных чинов – не проявление слабости, а сосредоточение сил. Шушнигу следует не ободряться, но трепетать»19. Курт фон Шушниг, канцлер Австрии, доблестно сопротивлялся влиянию нацистского режима, распространявшемуся по стране. В 1936 году было подписано соглашение, согласно которому Австрия признавала себя частью германского государства, но оставляла за собой право автономного управления внутренними делами. Гитлер усилил давление на австрийцев после первого же собрания кабинета министров, на котором было объявлено об отставке Бломберга. В январе 1938 года Франц фон Папен, ставший в результате известных кадровых изменений послом Германии в Австрии, передал Шушнигу письмо, в котором Гитлер приглашал его встретиться в Берхтесгадене.

На этой встрече фюрер был агрессивен, как никогда. Доктор Отто Пирхем, входивший в число австрийских делегатов, вспоминает: «Гитлер сразу же, прямо с лестницы, потащил Шушнига в свой кабинет». Как позже выяснилось, там он потребовал назначения на должность министра внутренних дел австрийского нациста Артура Зейсса-Инкварта, а также объявил об интеграции австрийской экономической и внешней политики с германской. Шушниг был потрясен такими требованиями. За обедом в тот день Гитлер исправно играл роль радушного хозяина дома и вел светские беседы, в то время как Шушниг не проронил ни слова. К концу дня австрийский канцлер и вовсе походил на бесплотную тень, поскольку так и не сумел оказать фюреру сопротивление в насущных для всех вопросах. «Молчание Шушнига, – отмечает доктор Отто Пирхем, – было вызвано тем, что во время беседы с Гитлером он едва ли услыхал что-нибудь особо приятное».

Сразу после конференции в Берхтесгадене Ютте Рюдигер довелось узнать мнение Гитлера о Шушниге. Ее пригласили на официальный партийный ужин в качестве имперского референта БДМ (союза немецких девушек). Когда фюрер подсел к ней за столик, внимание всех присутствующих переключилось на австрийского канцлера: «Гитлер заметил, что Шушниг напоминает ему коллекционера бабочек – только ботанизирок [8] не хватает». А затем фюрер привел метафору, по его мнению, отражающую взаимоотношения Австрии и Германии: «Я сказал ему, что у нас в рейхе так говорят: “От одного только хорошего двигателя много проку не будет, машина далеко не уедет. Нужна еще хорошая ходовая часть, но и хорошая ходовая часть бесполезна сама по себе”».

Канцлер Шушниг по-прежнему пытался помешать достижению конечной, по его мнению, цели нацистов – подчинения всей его страны. 8 марта 1938 года он объявил о проведении плебисцита, назначенного на 13 марта, где австрийцы смогли бы выразить свое мнение по поводу того, хотят ли они, чтобы их государство стало частью Германского рейха. Под давлением Гитлера Шушнигу пришлось отказаться от этого замысла, однако отношения между странами все равно сделались более напряженными. От Риббентропа фюреру стало известно о том, что Англия не собирается бороться за Австрию, поэтому он решил сосредоточиться на другой задаче – смягчить отрицательную реакцию в близлежащей Италии.

Десятого марта Гитлер отправил с принцем Филиппом Гессенским письмо, в котором объяснялось, что Италии не следует опасаться ничего, какими бы ни были действия рейха по отношению к Австрии; Гитлер обещал, что Бреннерский перевал по-прежнему останется границей между этими двумя государствами. На следующий день принц Филипп Гессенский связался с Гитлером по телефону и доложил о точке зрения Муссолини на вероятное вторжение в Австрию: «Я только что прибыл из Палаццо Венециа. Дуче выслушал все мое сообщение самым дружелюбным образом и шлет вам поклон»20.

Гитлер ответил: «В таком случае передай Муссолини, что я никогда не забуду ему этого. Никогда, никогда, никогда, что бы ни случилось. Как только уладим австрийский вопрос, я пойду рука об руку с дуче, хоть сквозь огонь и воду – и будь что будет».

Горячность в ответе Гитлера лишний раз доказывает, какие тревоги мучили его во время кризиса, и отчасти объясняет, почему он сохранил верность Муссолини до самого конца войны. Историк Иоахим Фест пишет об «истерии и сомнениях», охвативших Гитлера в то время: «Ни от кого в окружении Гитлера не укрылись ни невероятный хаос, сопутствовавший этому решению, ни паника и смятение, обуявшие их лидера накануне первого захватнического нападения. Множество поспешных, ошибочных решений, вспышки ярости, бессмысленные телефонные звонки; за те считаные часы до объявления Шушнигом плебисцита Гитлер отдавал сотни приказов, отменяя их буквально через минуту… Кейтель (начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами Германии) назовет позднее то время периодом настоящего «мученичества»21.

Такой образ Гитлера нам незнаком. В расхожем мифе (разумеется, любовно созданным самими нацистами) Гитлера представляют крайне решительным. На самом же деле твердость характера демонстрировал Геринг, который с ледяным спокойствием воспринял самое радикальное на тот момент решение режима – и именно он отдал войскам приказ переходить в наступление. Геринг был настоящим «бультерьером» – в полном соответствии с пожеланиями своего фюрера. Однако его решительность объяснялась и другой причиной – развязав австрийский конфликт, он надеялся отвлечь внимание от устранения Фрича, – устранения, к которому сам приложил руку.

12 марта 1938 года Гитлер с триумфом вошел на территорию Австрии – своей родины. В сохранившемся до нашего времени кинофильме мы видим бушующие эмоции австрийцев – они рыдают, кричат, скандируют: «Один рейх, один народ, один фюрер!» Немецких солдат осыпают цветами и поцелуями. Если даже посмотреть этот фильм таким, каков он есть, безо всяких комментариев, сопровождаемый лишь исступленными криками австрийцев, бьющихся в экстазе, то кажется, что кинопленка отражает истинный дух того времени. Восторгу немцев, удостоившихся такого искреннего почитания, также не было предела. «Это был лучший день в моей жизни, – вспоминает Рейнхард Шпитци. – Я ехал в кортеже вместе с Гитлером, в шестой машине, и не мог сдержать слез радости».

Для таких жителей Австрии, как Сюзи Зейтц, Гитлер предстал в новом свете – теперь они увидели у него искреннюю заинтересованность в их народе. Все тогда умоляли: «“Возьмите нас к себе, мы хотим стать частью Германии, давайте объединим наши державы!” Сам народ будто бы давал Гитлеру единодушный ответ на вопрос, который тот даже не собирался задавать; ведь все мы отлично знали о намерениях фюрера относительно Австрии – он не считал нашу страну равной рейху». Однако оказалось, что Гитлера глубоко тронул радушный прием австрийцев – настолько, что он принял решение изменить планы касательно политической судьбы их страны. Раньше он твердо намеревался ограничиться созданием марионеточного правительства в Австрии. Теперь же, увидев своими глазами, насколько искренней поддержкой он пользуется среди жителей своей исторической родины – города Линц, он изменил свое мнение. Фюрер решил, что Австрия достойна большего, чем просто стать безвольным орудием в руках рейха; теперь он готов был наделить австрийцев статусом равноправной нации. Германии и Австрии предстояло слиться в по-настоящему единое государство.

Сегодня нам трудно понять радость, с которой местные жители приветствовали на своей земле нацистов в целом и Гитлера в частности. Однако на самом деле именно такой реакции и следовало ожидать – ведь, по сути, немцы собирались исправить ошибки и несправедливость, допущенные Версальским договором, заключенным после Первой мировой войны. Еще двадцать лет назад Австрия и сама была державой мировой величины, утопала в роскоши, будучи Австро-Венгерской империей; но поражение в войне снизило статус этого государства до скромного уровня, скажем, Швейцарии. И теперь австрийцы намеревались вернуть себе былое величие, объединившись с Германским рейхом.

После триумфального шествия по Линцу в марте 1938 года четырнадцатилетней Сюзи Зейтц посчастливилось пожать руку самому Гитлеру: этот миг до сих пор остался светлым образом в ее памяти: «Мы увидели его. Воцарилась полнейшая тишина. Все так волновались – мне и самой казалось, будто сердце вот-вот выскочит из груди. Когда Гитлер поравнялся со мной, я чуть не забыла подать ему руку. Я только смотрела на него и видела добрые глаза этого человека. В душе я дала фюреру клятву: “Я всегда буду предана вам, потому что вы – добрый”. До сих пор не могу поверить, что это происходило со мной наяву. И позднее я сдержала свое обещание – все свободное время после школы усердно трудилась, потому что повсюду звучали его лозунги: “Вы все, – взывал к своему народу фюрер, – вы все должны помогать мне строить величайшую империю, где все будут счастливы и где каждый посвятит свою жизнь одним только добрым делам”».

И все же это объединение носило насильственный характер. На самом деле еще на австрийской границе Гитлера встретил Генрих Гиммлер, который прибыл в страну накануне ночью, чтобы «очистить» Австрию от любых «оппозиционных элементов». Первыми под удар попали австрийские евреи. Вальтер Каммерлинг, еврейский юноша пятнадцати лет, жил тогда в Вене: «Мы остались дома, но все равно слышали голоса, доносившиеся снаружи. Все население Вены – кроме, разумеется, евреев – вышло на улицы; люди ликовали, они праздновали приход Гитлера в Австрию. Но уже наутро нам открылось истинное лицо режима – витрины всех еврейских магазинов оказались разбитыми, а встречные прохожие уже могли напасть на любого из нас…

Мы были вне закона, нам не у кого было искать защиты. Любой чистокровный австриец мог сделать с нами все, что заблагорассудится; наши же сограждане врывались в наши дома и выбрасывали нас на улицу». СС, охранные отряды, всячески поощряли этот произвол, особенно им понравилось одно мероприятие, устроенное австрийцами, – принудительная уборка улиц. «Помню, я тогда тоже драил улицы вместе со всеми, – рассказывает Вальтер Каммерлинг. – В тот день мне особенно запомнилось то, как прилично одетая женщина (сразу видно – не из числа необразованных пролетариев) стояла и держала на руках чудесную белокурую девочку, поднимая ее повыше, так, чтобы той было лучше видно, как нацистский штурмовик, парень лет двадцати – двадцати двух, избивает ногами старого еврея. Предполагалось, что несчастный должен был скрести мостовую, не опускаясь на колени, а лишь наклоняясь низко, до самой земли. Однако тот, в силу преклонного возраста, не удержался на ногах и упал – за что его тут же наказал эсэсовец. Все вокруг глумливо смеялись, будто перед ними разыгрывали уморительную сценку. Малышка смеялась вместе со всеми. Это потрясло меня до глубины души».

Сюзи Зейтц также рассказывает о том, как легко местные жители приняли идеи антисемитизма: «Не стану скрывать – евреев у нас всегда недолюбливали… Они всегда казались нам совершенно другими, не такими, как мы. Даже дома, в семейном кругу, мы рассказывали анекдоты о евреях, настолько сильна была наша неприязнь. Хотя нельзя сказать, что этот вопрос очень уж занимал нас – нет, у нас были свои дела, хотелось поиграть, побегать, просто побродить по окрестностям родного города. Но мы точно знали – для евреев наша земля никогда не станет родной». Так, Австрия, страна, где к евреям зачастую относились безо всякой приязни, стала настоящими охотничьими угодьями для охранных отрядов. Австрийских иудеев вынудили бежать из страны. После аншлюса, за шесть месяцев травли, устроенной Адольфом Эйхманном, Вену покинула треть проживавших там евреев. Эмигрантам пришлось оставить в Австрии все нажитое трудом добро. Нацисты же попросту прибрали его к рукам.

Генрих Гиммлер понял, что в будущем территориальная экспансия может наделить СС новой властью. В ноябре 1938 года он сказал своим генералам следующее: «Перед Германией лежит сейчас два пути – стать величайшей Германской империей или кануть в Лету. Чем усерднее вы, охранные отряды, будете выполнять свой долг, тем скорее фюрер построит эту великую империю, великий Германский рейх, величайшую империю всех времен и народов»22. Насилие, которое принесли с собой в 1938 году в Австрию эсэсовцы, символизировало начало правления нацистов в государстве. За пределами Германии бойцы СС чувствовали, что у них развязаны руки, а потому и намеревались орудовать, не зная пощады.

Германское Министерство иностранных дел купалось в лучах славы, принесенной успешным аншлюсом. «О присоединении Австрии тогда действительно мечтала вся нация, – рассказывает мне Манфред фон Шредер. – Популярность Гитлера достигла пика. Это событие праздновали все жители Германии, без исключения». По словам Шредера, эйфория охватила и самого фюрера: «Он был опьянен собственным успехом, который подстегнул его манию величия».

Вдохновившись бескровным аншлюсом, Гитлер обратил свой взор на Чехословакию. Он понимал, что в силу стратегически выгодного географического положения этой страны на карте Европы ему не удастся продолжить экспансию, не нейтрализовав чешских войск. Самым очевидным способом ослабить Чехословакию было подстрекать этнических немцев – их проживало в Судетской области более трех миллионов – к дальнейшему недовольству, поскольку эти немцы уже сами требовали себе куда более широких прав. Всего недели через три после своего триумфального въезда в Австрию Гитлер созвал в Берлине конференцию, на которой встретился с лидерами Судетской немецкой партии и сообщил, что намерен «урегулировать» их вопрос «в ближайшем будущем». Гитлер знал, что мировая общественность не позволит ему напасть на Чехословакию без повода, а потому, одобрив агитационную программу Судетской партии, направленную против чешского правительства, он не стал ничего предпринимать, позволив дальнейшим событиям развиваться без его непосредственного участия.

Правительство Чехословакии оказалось в отчаянном положении – ведь, по сути, страна возникла только после установления Версальской системы. Это сделало Чехословакию объектом ненависти и презрения со стороны нацистов, а огромное количество разрозненных национальных меньшинств только усиливало внутренний экстремизм. Однако справедливость в ненависти немцев к Чехословакии видели и некоторые иноземные государства, например Англия, которая даже выступила в поддержку судетских немцев. Так, 7 сентября 1938 года в газете «Таймс» появилась редакционная статья, автор которой призывал жителей Судетской области присоединиться к Германскому рейху.

Когда в Чехословакии обстановка с национальными меньшинствами накалилась до предела, британский премьер-министр, Невилл Чемберлен, попытался вмешаться, чтобы предотвратить назревающий кризис. Для начала он нанес Гитлеру два визита – 15 и 22 сентября. Спор разрешился на Мюнхенской конференции 29 сентября, где представители Италии, Великобритании и Франции приняли решение поэтапно сдать территорию Судетской области Германии в период с 1 по 10 октября.

Чехословацкий кризис позволил Британии увидеть настоящий стиль управления государством Гитлера. Чемберлен назвал фюрера «самой заурядной шавкой» изо всех, когда-либо встреченных в жизни23. Англичане и французы собственными глазами увидели вечные склоки, сумятицу, интриги, без которых правительство фюрера просто не могло существовать. Однако Мюнхенское соглашение Гитлера не устраивало. Он все не мог поверить, что Англия и Франция действительно пошли на разделение Чехословакии, ему казалось, будто его обвели вокруг пальца. В конце концов, он даже пожалел о том, что Геринг и Муссолини пошли на своеобразный компромисс на этой конференции. Манфред фон Шредер, который также присутствовал при подписании соглашения, буквально на следующий день после этого исторического события услышал от Гитлера следующее: «Они украли мою войну!»

Однако фюрер по-прежнему хотел заполучить всю Чехословакию. Хотя нацистам и отошла территория Судетской области вместе со всеми укреплениями и горами, служившими стране природной защитой, по мнению Гитлера, Чехословакия по-прежнему представляла угрозу. И тогда он решил прибегнуть к уже отработанной тактике и расшатать оставшуюся часть этого государства, подстрекнув национальные меньшинства к мятежу. Для этого он побуждал словацких лидеров добиваться полной независимости от остальной части Чехословакии. В целом это отвечало их собственным намерениям, и Гитлеру пришлось лишь немного подтолкнуть их в нужном направлении. Фюрер пригрозил словакам: если те не выполнят его пожеланий, он поспособствует тому, чтобы Словакия вошла в состав Венгрии. Это была дипломатия в духе социал-дарвинизма [9] : мы сильнее вас, и если вы не выполните наших требований, мы сотрем вас с лица земли. Международные соглашения, законы, взаимная поддержка правопорядка посредством таких учреждений, как Лига Наций, – все эти меры, по сути, защищают более слабые государства от сильных захватчиков. И Гитлер ушел от курса Бисмарка, выбрав радикальный путь агрессии. Прежде свою политику запугивания он предпочитал представлять в ином свете – якобы аншлюс произошел по желанию самих австрийцев, а судетских немцев и вовсе спасли от ущемления их естественных прав. Однако теперь фюрер решил открыть миру истинную философию нацизма, в соответствии с которой сильные попросту «порабощают» слабых.

14 марта 1939 года словаки объявили о своей независимости (текст для выступления президента новообразованной республики написал Риббентроп). В ту же ночь пожилой чешский президент Эмиль Гаха прибыл в Берлин на переговоры. Гитлер публично унизил его – вначале заставил всю делегацию несколько часов ожидать встречи, а затем приказал сопровождающим поводить чешских дипломатов по длинным коридорам новой канцелярии. В конце концов он принял чехов в час ночи и объявил, что уже через пять часов немецкие войска вторгнутся на территорию их государства. Гитлер наслаждался отчаянием президента Гахи. Когда последний попытался связаться по телефону с Прагой, Геринг принялся описывать ему, как немецкие самолеты примутся бомбить чешскую столицу. Манфред фон Шредер своими глазами видел, что произошло после этого: «Сердце Гахи не выдержало – у него случился приступ». Фон Шредер вызвал личного врача Гитлера, доктора Теодора Моррела, который сделал чешскому президенту укол. Дипломат пришел в себя, после чего, в четыре часа утра, подписал договор, согласно которому вверял чешский народ «заботе» Гитлера.

Манфред фон Шредер также присутствовал на празднике, устроенном в огромном кабинете фюрера в честь подчинения Чехословакии: «Мы пили шампанское, отмечали победу – Гитлер, как всегда, ограничился минеральной водой. Тогда он открылся мне с новой стороны. Я впервые увидел, как он ведет себя среди друзей, когда ему не нужно играть на публику. Он показался мне несколько чудаковатым». Фон Шредер показывает, как Гитлер постоянно ерошил себе волосы, то и дело теребил верхние пуговицы рубашки, разваливался в кресле, свешивая ноги через подлокотник. «В тот вечер он не умолкал ни на секунду – и в то же время диктовал секретарям текст своего обращения к чехам и словакам и письмо, адресованное Бенито Муссолини. Мне тогда казалось, что он ведет себя странно, как и все гении, но, разумеется, это было не так. Сегодня, когда я вспоминаю, как он нервно метался по кабинету, то отчетливо понимаю, что уже тогда он представал законченным безумцем».

Хотя Гитлер и получил легкую добычу в виде Чехословакии, все – и даже его преданные сторонники – понимали, чем им грозили события ночи 14 марта. «Это был безрассудный поступок, Гитлер уже тогда обрек себя на провал, – вспоминает Рейнхард Шпитци. – В подчинении Чехословакии не было никакой необходимости: все линии электропередач, железнодорожные пути и водопроводные трубы можно было с легкостью перекрыть и на территории, которая уже отошла рейху. После Мюнхенского соглашения чехи и так уже были у нас в руках, мы могли бы покорить все их земли и более мирным путем». Манфреду фон Шредеру действия Гитлера казались дипломатическим самоубийством: «С той ночи начался новый виток истории – именно тогда фюрер открыл всем свои империалистические, захватнические цели. Его совершенно не интересовало самоопределение германского народа».

Гитлер, разумеется, не видел в своих намерениях ничего дурного. Устранение любой потенциальной угрозы для своего государства, которую, несомненно, представляла Чехословакия благодаря своему географическому положению, имело исключительную важность – теперь германская армия могла продолжить продвижение на восток. И все же оставалось еще одно препятствие – у Германии по-прежнему не было общей границы с Россией. На пути дальнейшей экспансии стояла еще одна страна, которая извлекла выгоду из Версальского соглашения, – Польша.

Парадоксально, но для захвата Польши, в результате которого и разгорелась Вторая мировая война, у Гитлера имелись хотя бы какие-то разумные основания, чего не скажешь о притязаниях на Прагу и остальные чехословацкие земли. Гданьск – бывший немецкий город Данциг – согласно положениям Версальского договора стал вольным городом, а Польский, или иначе Данцигский, коридор отделил германский анклав Восточная Пруссия от основной территории Германии. Так что как раз в этом случае действительно можно было говорить о восстановлении справедливости.

Вначале Риббентроп обратился к полякам с требованием о возвращении Данцига и прилегающих территорий Польского коридора, на которых рейх планировал построить железную дорогу между Восточной Пруссией и Германией. Тут Гитлер и встретил сопротивление. 31 марта 1939 года англичане и французы гарантировали сохранность границ Польши. Получив поддержку мировой общественности, поляки твердо решили не идти на компромисс. 1939 год стал для Советского Союза переломным. Если бы Сталин пошел на союз с Великобританией, то, рискнув развязать конфликт мирового значения, Германия вынуждена была бы вести войну на два фронта. Однако попытки англичан договориться с Советским Союзом ни к чему не привели – как по идеологическим, так и по исключительно практическим причинам (Сталин провел чистку в рядах своих офицеров, и потому Красную Армию рассматривали как военную силу третьего сорта). Сталин не хотел начинать навязываемую ему всеми войну, которая не принесла бы ему лично никакой пользы. И тогда нацисты сделали то, что Манфред фон Шредер называет сегодня «смелым» и «гениальным» ходом, – заключили собственное соглашение с Советским Союзом, своим величайшим идейным врагом.

Германское Министерство иностранных дел отметило исключительную важность речи Сталина, которую тот произнес в знак отказа от сотрудничества с Великобританией. Он объявил тогда, что «не позволит поджигателям войны, которые хотят, чтобы кто-то другой сделал за них грязную работу, вовлечь нашу страну в конфликт».

«Это был поворотный момент, – рассказывает Ганс фон Герварт, служивший тогда дипломатом в германском посольстве в Москве. После знаменательной речи Сталина Германия и Советский Союз начали переговоры об укреплении экономических связей между двумя государствами. Летом Риббентроп с благословения Гитлера форсировал переговоры и 23 августа заключил с СССР политический договор – Пакт о ненападении. На первый взгляд такое соглашение кажется невероятным – оно полностью противоречило взглядам как Гитлера, критически относившегося к идеологии Советского Союза, так и Сталина, который в свою очередь с подозрением относился к нацистскому режиму. Однако в этом пакте был секретный параграф, мало кому известный в то время. Именно в нем крылась разгадка, почему обе эти державы, жадные до военных трофеев, заключили соглашение, противоречащее их естественным национальным интересам. Ганс фон Герварт своими глазами видел секретный протокол, согласно которому Гитлер «обещал вернуть Советскому Союзу все, что тот потерял в Первой мировой войне. Разумеется, подобных обещаний не могли дать ни Франция, ни Великобритания, поскольку тогда им пришлось бы пожертвовать независимостью Прибалтики, Польши и даже, возможно, Финляндии».

Ганс фон Герварт совершенно четко осознавал грядущие последствия Пакта о ненападении. «Мы уже проиграли войну, – сообщил он тем летом своим коллегам. – Уверен, к нашим противникам примкнут американцы, и мы в любом случае потерпим крах». Но мнение Ганса фон Герварта разделяли очень и очень немногие. Для большинства пакт о ненападении с Советским Союзом стал настоящим переворотом в международной политике. Британия и Франция поняли, что совсем скоро нацисты перейдут в наступление, и первой их мишенью станет Польша. Сам Гитлер, если верить протоколу заседания, который вел адмирал Вильгельм Канарис (глава абвера, органа военной разведки и контрразведки германского верховного командования), выступил перед своими военачальниками с таким сообщением: «Теперь Польша очутилась в безвыходном положении… Заявление о соглашении с Россией ошеломило весь мир. Его важность невозможно переоценить. Сталин также считает, что общий политический курс пойдет на пользу обеим нашим державам. Для Польши последствия нашего сотрудничества будут невообразимыми»24.

На собрании в Берхтесгадене 22 августа 1939 года Гитлер предстал в наистрашнейшем своем облике. В тот день он связал воедино все положения нацистской идеологии: исключительность «права сильного» («Борьба не на жизнь, а на смерть… Противники слабее нас, это недочеловеки!»), важность мужества всех и каждого («Наши бойцы – не машины, а люди, из плоти и крови») и полный отказ от таких «второстепенных» ценностей, как жалость и сострадание («Замкните ваши сердца для жалости. Свирепствуйте!»).

Произнеся перед своими генералами эту ужасающую речь, Гитлер подтвердил, что заключил союз с единственной страной во всем мире, которую воспринимал как врага, – СССР и что собирается развязать войну с той самой державой, с которой когда-то намеревался выступить единым фронтом, – Великобританией. Когда мы делимся подобными соображениями с теми, кто был непосредственным свидетелем той исторической эпохи, они отказываются принимать такую точку зрения. «Не забывайте, – подчеркивает граф фон Кильмансегг, – что войну объявили Англия и Франция, а не Германия».

«Я всегда надеялся на то, – признается Карл Бем-Теттельбах, – что Англия – да-да, я не забыл, что даю интервью англичанину, – разгадает планы Германии и согласится прийти на помощь всем европейским государствам, каким бы ни было их политическое устройство».

Даже в это время – в августе 1939 года – немецкие офицеры не считали, что страна находится на пороге новой мировой войны. «Целью Гитлера было возродить немецкий народ. Гитлер не хотел порабощать Чехословакию. Она не была его целью, он лишь пытался помочь немцам, проживавшим на чехословацких землях. То же произошло и с Польшей. Он хотел избавиться от Версальского диктата, при котором Данциг и Кенигсберг отделялись от Германии. В намерениях Гитлера не было ничего дурного: он хотел объединить страну, поднять немецкий народ из пепла… С политической точки зрения я одобряю его идеи».

Нацистские предводители знали, что Гитлер не собирался ограничиваться «возрождением» Германии. На собрании 22 августа стало совершенно очевидно, что империалистические амбиции фюрера были весьма нескромными. 29 августа Герман Геринг умолял Гитлера не переходить в наступление. Но тот ответил ему, что «всю свою жизнь играл ва-банк и действовал очертя голову».

1 сентября германские войска вторглись на территорию Польши. Два дня спустя Великобритания и Франция объявили рейху войну. Изначально, эта война не входила в планы нацистов, но, учитывая политический курс Германии, она была неизбежна.

Разлад и жесткое соперничество внутри нацистского правительства только усилились перед угрозой мирового конфликта. Когда доктор Геббельс услышал о начале войны, он повернулся к своему заклятому врагу, Риббентропу, и сказал: «Герр фон Риббентроп, это – ваша война. Развязать войну легко; вот закончить ее – несколько сложнее»25.

Глава 4
Дикий Восток

Двадцатого июня 1946 года у жителей города Познань, что в Западной Польше, случился настоящий праздник. Люди толпами собирались на площадях и улицах, залезали на заборы и деревья, желая найти себе местечко, откуда будет лучше видно, как казнят ненавистного всем полякам Артура Грайзера – бывшего нацистского губернатора польского Вартегау. Анна Езерковская пришла туда с другом: «Что тут сказать… Когда Грайзера вздернули на виселице, людей охватил такой восторг, что они, не помня себя от счастья, стали целовать друг друга, прыгать, как маленькие, кричать, распевать песни». Анна вернулась домой в чудесном настроении. «После всех бед, что принес нам этот человек, – вспоминает она, – мы имели полное право порадоваться постигшему его возмездию».

Ни одна страна из всех, оккупированных Германией, не подвергалась таким унижениям, как Польша. Именно здесь нацисты явили присущую им свирепость в полной мере, именно здесь нацизм достиг апогея, своей чистейшей и жесточайшей формы. Шесть миллионов поляков погибли в этой войне – примерно восемнадцать процентов всего населения. Сопоставьте цифры: британцы потеряли менее четырехсот тысяч человек.

Артур Грайзер принадлежал к числу людей, причинивших польскому народу наиболее чудовищные страдания. Наравне с Гансом Франком, который управлял «гау», и Альбертом Форстером, наместником Данцига и Западной Пруссии, Грайзер получил в Польше безраздельную власть. Однако, представ перед военным трибуналом, он отнюдь не производил впечатления человека, наделенного такими невероятными полномочиями. Грайзер уверял судей, что на самом деле был другом польскому народу и что за все случившееся в ответе один лишь Гитлер. Грайзер признал, что и сам он стал «жертвой гитлеровской политики», простым «козлом отпущения за злодейства, совершенные его хозяевами». По сути, он утверждал, что всего-навсего исполнял чужие приказы. Но это было откровенной ложью. В действительности людям, подобным Грайзеру, приказы (то есть распоряжения, коих нельзя не исполнить) едва ли отдавались вообще.

Гитлер называл таких людей «расой властелинов, племенем повелителей»1. Этим «правителям» восточных земель была предоставлена невиданная свобода действий в принятии решений. Гитлер просто-напросто «велел гауляйтерам ровно через десять лет рапортовать о повсеместной и полной германизации соответствующих областей, причем обещал не спрашивать, какими способами они действовали»2. Вполне логичное развитие событий для режима, при котором партийные лидеры «силой прибирают к рукам власть», а функционеры «служат идее фюрера» в отсутствие приказов сверху: оккупанты принесли в пределы Польши ужас и хаос. Письмо, которое Грайзер написал в свое время Гиммлеру, также огласили на заседании трибунала. В нем Грайзер уверенно утверждал, что, в сущности, он волен поступать с польскими евреями, как заблагорассудится: «Со своей стороны, считаю: не следует снова беспокоить фюрера по этому поводу, особенно памятуя, что во время совсем недавнего нашего разговора о евреях он разрешил мне действовать по отношению к ним согласно моему собственному усмотрению»3.

Гитлер пообещал установить на Востоке «новый порядок». Вероятно, режим, принесенный им на польские земли, мог и впрямь называться новым, однако порядка в нем наличествовало весьма немного.

Когда 1 сентября на территорию Польши вошли германские войска, их политические хозяева не удосужились принять даже наипростейших решений касаемо грядущего политического устройства на новоприобретенных землях. Какую их часть следует включить в состав рейха? Стоит ли вообще оставлять на политической карте какой-либо клочок земли, именуемый Польшей? Зато совершенно точно было известно, что нацисты намерены сделать с самими поляками: превратить их в рабов, получающих лишь самое скудное школьное образование. Таким образом, Польше предстояло стать «испытательным полигоном» для крупнейшего расового эксперимента во всемирной истории. В ходе упомянутого эксперимента миф о том, что Европу двадцатого века населяли только вполне цивилизованные люди, разлетелся вдребезги.

По отдельным признакам уже изначально можно было понять, что появление немецких войск в Польше не имело ничего общего с обыкновенным военным вторжением. Следуя за регулярными войсками по территории Польши, отряды СС являли неописуемую и бесцельную лютость. Вильгельм Мозес служил в то время в транспортном полку и нагляделся такого, что пришел к выводу: «нацисты свирепствовали в Польше похлеще, чем дикие звери в лесу». Как-то ему пришлось остановиться в одной польской деревне, и он стал свидетелем того, как под звуки духового оркестра из полка СС «Великая Германия» семь или восемь местных жителей были вздернуты на виселицу. Он видел, как эсэсовцы связывали каждой жертве ноги, потом прикрепляли к ступням по камню, и медленно опускали, дабы усилить и продлить мучения казнимых. Языки несчастных вываливались наружу, лица синели и зеленели. «Я никак не мог поверить, что это происходит наяву, – вспоминает Вильгельм Мозес. – У меня даже нет слов, чтобы описать то, что я тогда видел. А оркестр играл, только чтобы заглушить предсмертные вопли».

Позднее эсэсовцы приказали Вильгельму Мозесу перевозить польских евреев из одного города в другой, от одного подразделения СС к другому. Он до сих пор помнит мольбы тех людей. «Выпустите нас, спасите, они ведь убьют нас!» – кричали они.

«С чего вы взяли, что они вас убьют?» – спросил он.

«Конечно, убьют, ведь так случилось со всеми остальными – они уже убили мою мать, моего отца, моих детей. То же самое ждет и нас!»

«Так вы – евреи?» – удивился герр Мозес.

«Евреи».

«А что же я мог поделать? – говорит герр Мозес. – Я злосчастный человек. Мне стыдно за то, что я немец. Я больше не чувствовал себя частицей этого народа… Причем настолько, что уж лучше бы польскую пулю схлопотал – хоть не пришлось бы зваться немцем потом, после конца войны!»

Вильгельм Мозес ничего не знал ни о причине, по которой эсэсовцы казнили восемь человек, ни о том, какими соображениями они руководствовались, отбирая еврейские семьи, вывозимые на погибель. Даже сегодня, после тщательного изучения всех уцелевших документов, затруднительно сказать, чем был вызван подобный террор. В отличие от систематических убийств, ответственность за которые лежит на айнзацгруппах (печально известных «специальных отрядах» под началом Рейнхарда Гейдриха), свирепствовавших в 1941 году в Советском Союзе, в Польше подобные злодейства творились едва ли не наобум. Вероятно, эсэсовцы убивали всех, кто был им не по нраву, – особенно польских евреев, которые чем-либо их раздражали. В то время не существовало ни одного закона, хоть как-то ограничивавшего жестокость штурмовиков.

Кроме отдельных актов террора против евреев, а также «партизан», которые сопротивлялись вторжению, нацисты устроили настоящий погром среди другого особо ненавистного гитлеровцам польского общественного слоя – интеллигенции. Так родилась политика, которую повторила тридцать лет спустя Камбоджийская коммунистическая партия, руководимая Пол Потом, – политика «генетического очищения» целой страны. Нацисты считали, что если устранить представителей интеллигенции, то будет гораздо проще превратить Польшу в государство невежественных рабов. А если разумные люди не оставят после себя потомства, то следующее поколение будет состоять исключительно из глупцов. На практике эта политика была впервые реализована в ноябре 1939 года в Ягеллонском университете в Кракове.

Оккупанты собрали весь профессорско-преподавательский состав этого университета с богатейшей историей в одной из лекционных аудиторий. Среди них был и Мечислав Брозек, старший преподаватель кафедры филологии. Он думал, что представители новых германских властей просто хотят отдать указания относительно того, чему им будет дозволено обучать своих студентов. Несколько минут он вместе со своими коллегами просидел в аудитории, а затем, обернувшись, увидел, что позади них выстроилась шеренга солдат. Нацисты приказали преподавателям спуститься вниз, к доске, избивая их прикладами на ходу. Потрясенный Брозек глядел, как пожилых профессоров колотят молодые немецкие солдаты. «Меня воспитывали в лучших католических традициях, – рассказывает он, – мне даже в голову не могло прийти, что возможно подобное зло… Да и кто бы на моем месте мог такое подумать! Такого прежде никогда не случалось».

Профессор Станислав Урбанчик также был среди преподавателей, пострадавших от дьявольского плана нацистов, согласно которому «поляки должны были превратиться в низшую расу… рабов». В концентрационных лагерях, куда выслали всех преподавателей, «выжить было попросту невозможно – несчастных морили голодом и холодом. Зима в том году выдалась очень холодная, только за первый ее месяц насмерть замерзло более десяти профессоров». Тех, кто осмеливался нарушить хоть какие-нибудь, даже самые ничтожные правила, немедля начинали истязать. «Один из моих коллег получил письмо от матери и носил его при себе, в кармане, – вспоминает профессор Урбанчик. – Когда во время обыска письмо обнаружили, несчастному туго скрутили руки за спиной и за руки подвесили к столбу. Так он провел более часа. Провинившихся также били палками».

Для этих умнейших людей, привыкших во всем искать здравый смысл, столь начисто незаслуженные страдания были просто невыносимы. Мечислав Брозек поглядел однажды на то, как немецкий охранник любовно прижимает к груди своего маленького сына, и подумал: «Это существо нагромоздило в здешнем подземелье целые горы трупов – и оно же любит своего ребенка, жену, еще кого-нибудь. Подобное раздвоение личности невероятно». Брозек мучился от последствий душевной пытки даже долгие годы спустя. Лагерный опыт «уничтожил всякое понятие о ценностях. Поглядев на подобное, понимаешь: никаких ценностей более нет. Все на свете бессмысленно. Я так мучился этим открытием, что стоял на грани самоубийства».

Через четырнадцать месяцев после памятного собрания в университете почти всех выживших преподавателей выпустили на свободу. Новость об их заточении облетела весь мир, а потому давление мировой общественности – в частности, со стороны Италии и Папы Римского – усилилось. Кажется удивительным, что нацисты в те дни поддавались подобному постороннему нажиму: достаточно вспомнить, как немного времени спустя они действовали в ходе операции «Барбаросса» и после нее. Однако преподаватели Краковского университета сделались жертвами «нового порядка» в начале первого года войны – еще до разгрома Франции; а тогда нацисты еще прислушивались к мнению других европейских держав.

В те первые месяцы войны кое-кто из германского военного руководства оставался недоволен, узнавая о злодействах, творимых солдатами, преимущественно эсэсовцами. Генерал-полковник Иоганнес Бласковиц, главнокомандующий восточной группой войск, дважды возражал против этого в представляемых служебных докладах. Вот выдержка из его докладной записки от 6 февраля 1940 года: «Нынешнее истребление десятков тысяч евреев и поляков – наша немалая ошибка. Акты насилия над евреями, происходящие на глазах у всей общественности, порождают среди богобоязненных поляков не только глубочайшее отвращение, но и искреннее сострадание… Действия эсэсовцев и полиции вызывают у регулярных войск либо негодование, либо ненависть. Солдаты едва сдерживаются, они не хотят терпеть преступлений, которые совершают в Польше подданные рейха и представители государственных органов»4.

Гитлера такие доводы не трогали. В своем дневнике его военный адъютант, майор Энгель, описывает реакцию фюрера на первую докладную генерал-полковника, полученную 18 ноября 1939 года: «[Гитлер] в пух и прах раскритиковал “ребячество”, которым страдают его военачальники; заявил, что вермахт – это не Армия Спасения и милосердием не выиграть войны. Должно быть, фюрер снова намекал на неугодного ему генерала Бл., которому никогда не доверял»5.

В окружении Гитлера все отлично понимали, что он никогда не примет сторону Бласковица. И все же одно то, что такие сведущие генералы позволяли себе высказываться против злодеяний, ужасавших германскую армию, в известной степени свидетельствует: бесчисленные и бесчеловечные убийства в Польше были, по-видимому, чистым произволом. Менее чем через два года, сразу после вторжения в пределы Советского Союза, верховное германское командование станет глядеть на зверства эсэсовцев гораздо спокойнее.

Через шесть недель после вторжения, принесшего хаос на польские земли, планы нацистской администрации относительно Польши приняли более четкие очертания. Страну поделили между Германией и Советским Союзом согласно тайному протоколу германо-советского пакта, подписанного в августе 1939 года Молотовым и Риббентропом. Земли, отошедшие Германии (сто восемьдесят восемь тысяч квадратных километров с населением более двадцати миллионов), вошли, подобно Восточной Пруссии, в состав тогдашнего Рейха, где их разделили на три новых области. Управление каждой из них доверили убежденному нацисту. Альберт Форстер стал гауляйтером Западной Пруссии, Артур Грайзер получил власть над Вартеландом (сердцем коего был город Познань, или Позен, как его называли немцы), в 1940 году переименованным в Вартегау. Под управление Ганса Франка отошла остальная оккупированная территория, поименованная Генерал-губернаторством. Западная Пруссия и Вартеланд сразу вошли в состав рейха. Такая же судьба ожидала и Генерал-губернаторство, по крайней мере, так намечалось изначально, однако этим землям было суждено стать местом ссылки для ненавистных нацистам евреев и поляков.

Возможно, у Гитлера имелся особый «взгляд» на будущее Польши – фюрер собирался расово изменить ее, так чтобы Западная Пруссия и Вартеланд полностью «онемечились», в то время как Генерал-губернаторство стало бы своеобразной «свалкой для общественных отбросов», куда сгоняли бы всех неугодных. Однако столь обширную затею нелегко довести до успешного конца во время войны. Это обстоятельство в сочетании с хаотичным стилем нацистского правления значило, что гауляйтеры, осуществлявшие гитлеровский замысел, получали весьма широкую свободу решений и действий – как мы увидим, настолько широкую, что могли действовать вопреки самому духу этого замысла.

Всего важнее для расового переустройства Польши было передвижение и перемещение. Нацисты швыряли поляков с места не место, словно мешки на складе, покуда не оставались довольны итогом. Руководил этой обширной деятельностью Генрих Гиммлер. Важнейшей задачей было освободить на вновь объединенных территориях место для постоянно прибывающих в страну этнических немцев, которым, согласно секретному соглашению, подписанному с Советским Cоюзом, позволили выехать из стран Прибалтики и других держав, оккупированных Сталиным. Тем временем «неугодных» поляков (например, представителей интеллигенции и других людей, представляющих угрозу режиму) высылали на юг, в Генерал-губернаторство. Кроме того, всех местных жителей оценивали и классифицировали в зависимости от их расовой принадлежности как «второстепенное население» или «расово нежелательных». Евреев (которые, разумеется, оказались в числе «неугодных») собирали в районах гетто до новых распоряжений об их дальнейшей судьбе. При режиме, который и так уже был предрасположен к абсолютному хаосу в органах правления, это повсеместное «разупорядочение» польского населения привело к анархии в государстве.

Чтобы понять, как воздействовал безумный нацистский замысел на людей, мы искали ныне здравствующих представителей каждой «расовой категории» – от немцев, изначально живших в Вартегау, до евреев из польской Лодзи, от обездоленных поляков Познани до прибывавших туда из балтийских стран этнических немцев. Благодаря их показаниям удалось восстановить полную картину бесчеловечной политики.

Часть Польши входила в состав Германии до подписания Версальского договора, а потому ее населяло множество этнических немцев. Эта категория не представляла особой сложности в плане нацистской классификации – разумеется, их тут же причисляли к полноценным немцам, «сливкам» национальной иерархии. Карл Бликер-Кользат принадлежал к старинному немецкому роду, который испокон веков жил в Позене (Познани). Его дед и бабка владели шестьюстами гектаров земли и роскошным помещичьим домом. В конюшнях насчитывалось пятьдесят четыре лошади, а во всем имении служили двадцать восемь польских семей – в общей сложности почти триста человек. Бликеры гордились своим немецким происхождением и не сменили гражданство даже после того, как по Версальскому договору Позен стал частью Польши. Еще до вторжения германских войск на польские земли бабушка Карла Бликера, намеренно пренебрегавшая местным языком и выучившая из него лишь несколько слов, полагала, будто немцы – высшая раса по сравнению с поляками. «Она частенько говаривала, что в наших жилах течет немецкая кровь и мы находимся на высшей ступени эволюции. А это мужичье – просто полячишки, посему и языка их учить незачем, – вспоминает Карл Бликер. – Мы были богаты, и местным жителям напоминалось об этом всегда и недвусмысленно».

Для Бликеров новость о приближении немецких войск стала настоящим праздником: «Все взрослые очень хотели снова жить в Германии», – утверждает Карл Бликер. Ему самому тогда только исполнилось одиннадцать. Он помнит, как в деревню въехал на мотоцикле самый первый немецкий солдат, ознаменовав своим появлением их освобождение. «Я учтиво поздоровался с ним, – рассказывает он, – а тот посмотрел на меня и ответил: “Здравствуй, мальчик. Как ты хорошо по-немецки говоришь!». А я гордо улыбнулся: “Потому что я немец!”. Настал его черед удивляться – он ведь думал, что в Польше живут одни поляки. Я с любопытством разглядывал его мундир: еще бы – передо мной стоял настоящий немец! Меня в нем восхищало абсолютно все – его речь, его прекрасный мотоцикл, его поведение. Я был вне себя от счастья!» Но через несколько дней всеобщее ликование сменилось страхом. Как немцам по происхождению, Бликерам разрешили оставить себе имение – нацисты даже переименовали деревню в их честь, назвав ее «Бликердорф». Однако польских соседей, тоже владевших земельными наделами, ждала совсем другая судьба. «Их изначально велели угнать куда-то, – вспоминает Карл Бликер, – и поляки приходили к нам, на коленях умоляли вступиться, походатайствовать, чтобы им позволили остаться на родной земле. Но мы не взяли их под свою защиту – просто не хватило смелости. А потом поползли слухи о том, что кого-то из наших соседей лишили собственности, кого-то застрелили, взяв в заложники. Мы подумали тогда: “Силы небесные! Должно быть, эти люди в чем-то провинились, иначе германское правительство не стало бы отбирать у них имущества, расстреливать их как заложников”. Наверняка они были не без греха…»

В поисках объяснений страданиям, которые причинялись окружающим их полякам, Бликеры отправились на вокзал, чтобы встретить прибывающих этнических немцев из Прибалтики, Бессарабии и других регионов, оккупированных сталинскими войсками. Однако там их ждало еще одно разочарование: с поездов сходили отнюдь не представители высшей расы, которых они себе представляли. «Нам они совсем не понравились, во всяком случае, нашей семье. Эти люди едва объяснялись по-немецки, с поистине устрашающим выговором, мы их не понимали, а сначала и вовсе приняли за поляков».

Среди этнических немцев, вернувшихся наконец на родину, было и семейство Эйги. Они согласились переехать в нацистскую Германию из Эстонии, после присоединении Эстонии к СССР. Семнадцатилетняя Ирма Эйги вместе со своей семьей проделала длительное путешествие на корабле, чтобы бежать из Советского Союза в Польшу. «Разумеется, мы отнюдь не радовались, – рассказывает она. – Мы не верили в реальность происходящего, все было как во сне». Ирме нравилось жить в Эстонии, семья Эйги считала эту страну прекрасной, удивительной. Однако у них не было особого выбора, кроме как уплыть на германском судне. Разумеется, они могли остаться, но при этом прекрасно помнили, что Сталин может выслать их в Сибирь. Поэтому Эйги сели на корабль, полагая, будто отправляются на историческую родину. Но, как и Бликеров, нацистское «расовое переустройство» неприятно поразило их. Семья Эйги возмутилась, узнав, что на самом деле отправляется не в Германию, а в Польшу. «Мы не ждали подобного и были потрясены, узнав о том, что движемся в Вартегау», – возмущается Ирма. Когда корабли причалили, первая остановка оказалась пересыльным лагерем, который устроили в какой-то школе, попросту набросав соломы на пол. Однако эти неудобства не шли ни в какое сравнение с методами, которыми нацисты обеспечивали прибывающим этническим немцам жилье. «Поляков выселяли из дому, чтобы мы могли занять освободившиеся квартиры, – негодует Ирма. – Мы не ждали ничего подобного».

Фрау Эйги до сих пор с ужасом вспоминает тот день накануне Рождества 1939 года, когда семья оказалась в нацистском жилищном управлении Познани. Эйги спросили, не сыщется ли для них какого-нибудь жилища. Сотрудники отдела тут же выдали им разрешение на заселение. Им вручили ключи и карту города с отмеченным на ней адресом, и семья Эйги отправилась на поиски своего нового дома. «Мы чувствовали себя ужасно, когда вошли в высокий старинный дом, запущенный, с какими-то странными окнами», – рассказывает Ирма. Поднялись по лестнице, отомкнули квартиру. Внутри царил полный беспорядок. «Было заметно, что хозяева покидали свое жилье в большой спешке, – вспоминает Ирма. – Шкафы стояли открытыми, пустые ящики валялись на полу. Столы были усеяны объедками, на неприбранных кроватях разбросаны вещи». Отец фрау Эйги не мог позволить своей семье вселиться в чужую квартиру, поэтому они вернулись в жилищный отдел. Там сказали, что в канун Рождества не смогут предложить ничего лучшего, и семья снова очутилась в той же квартире. Порешили временно обустроиться в одной лишь комнате, и тесно жались друг к другу, содрогаясь при мысли о случившемся. «Странно: я до сих пор помню каждую мелочь, увиденную там, – рассказывает женщина. – И каждый раз, когда начинаю вспоминать, мурашки ползут по коже. Та квартира возникает у меня перед глазами каждый раз, когда я чем-либо испугана – чем угодно».

Теперь, обеспечив Эйги жильем, согласно программе переселения, нацисты должны были подыскать работу для отца семейства. В Эстонии герр Эйги работал управляющим в гостинице. В Позене таких вакансий не нашлось, однако осталось несколько ресторанов, еще не отобранных нацистами у поляков. Поэтому герру Эйги предложили прогуляться по улицам и присмотреть себе кафе по вкусу из числа подлежащих экспроприации. Он взял с собой жену и дочь. «Большинство ресторанов уже были заняты немцами, – рассказывает Ирма, – должно быть, мы приехали позже остальных. Балтийские переселенцы разобрали наилучшие рестораны». В конце концов, Эйги набрели на маленькое кафе, принадлежавшее поляку, после чего вернулись к нацистам за разрешением на работу. Герр Эйги «занял» понравившийся ему ресторан, просто подписав необходимые документы. Подобное повторялось при нацистском режиме не раз, поскольку полностью соответствовало новой идеологии. Именно так, по мнению нацистов, должны были вести себя все немцы, представители «высшей расы». Если понравился польский ресторан – отчего же не отнять у «недочеловека» того, что тебе понравилось?

Ирма Эйги не помнит, что случилось тогда с поляком, владевшим этим кафе, она даже не уверена, что они когда-нибудь с ним встречались. «Вполне возможно, этого человека уже выслали прочь, – рассуждает она. – Мы не хотели мириться с подобным, не хотелось жить, помня, каким образом нашей семье достались жилье и работа. Нельзя жить с таким грузом на душе. В душе не спишешь вину на государственную политику. Но, с другой стороны, у всех возобладал инстинкт самосохранения. Что еще оставалось делать? Куда идти?»

Фрау Эйги и по сей день гадает, что случилось с прежними жителями квартиры, в которой поселилась ее семья. Но Анне Езерковской гадать не приходится – ей самой довелось пройти через все эти испытания. Вечером 8 ноября 1939 года Езерковские, все до единого поляки, спокойно сидели у себя дома, в Позене, покуда мать Анны случайно не выглянула в окошко и не ахнула: «Немцы идут!» К их дому один за другим подъезжали грузовики и военные машины, а минуту спустя в двери уже колотили немецкие солдаты. «Они ворвались в гостиную, – рассказывает Анна Езерковская, – заглянули в каждую комнату, даже на кухню. Повсюду царило смятение, до нас доносились крики, плач. Немцы вытолкали нас в коридор, ударили отца по лицу, мы перепугались и принялись рыдать. Братишка был совсем маленький, его вырвало прямо на пол». Немецкие военные потребовали, чтобы родители вынесли им все деньги и драгоценности, а затем выгнали несчастных поляков из квартиры. Мать отдала им все свои украшения, даже обручальное кольцо. «Я до смерти напугалась, – вспоминает Анна, которой тогда было всего десять, – ребенку сложно вынести такое». Семью Езерковских вместе с соседями отправили в пересыльный лагерь, где им пришлось спать на соломенных тюфяках. «Для детей условия, в которых нас содержали, были невыносимыми, – говорит Анна. – Нас не кормили горячим. Давали только абсолютно несъедобный суп с репой».

Несколько дней спустя Езерковским сообщили, что их прежнюю квартиру заняли немцы. «Я расплакалась, – рассказывает Анна, – мы с сестрой забились в угол, прижавшись друг к другу, и со слезами на глазах вспоминали свои игрушки и старые добрые времена, которых уже не вернуть. Ужасное чувство, словами его не опишешь, мне и поныне больно вспоминать те дни». Через пять месяцев семью отправили на новое место – в железнодорожных вагонах, предназначенных для перевозки скота. Почти десять дней Езерковские провели в полной темноте, дрожа от холода, после чего оказались в Голице, небольшом городке в Генерал-губернаторстве. Ошарашенную семью бросили на городской площади, потом какой-то старик сжалился над ними и пригласил поселиться у него, хотя и сам жил довольно скромно. «Условия, конечно, были не из лучших, – вспоминает Анна. – Кроватей не было, мы спали на полу, без всяких удобств, без водопровода… Тяжело нам пришлось. Но все же у нас была комната – совсем крошечная комнатенка».

Подобные выселения и депортации происходили повсеместно – судьбу семьи Езерковских разделили многие поляки, как в городах, так и в селах. В сельских районах с насиженных мест выживали целые деревни. Франц Ягеманн, немец польского происхождения, служил у нацистов переводчиком. Он отлично помнит день, когда его привезли в глухую деревеньку неподалеку от города Гнезно, который немцы называли Гнесеном. Местные эсэсовцы остановили грузовики с двадцатью – двадцатью пятью полицейскими на въезде в деревню. Нацисты караулили местных жителей, которые так ничего и не заподозрили. Затем прибыли фургоны с эсэсовцами из дивизии «Тотенкопф» («Мертвая голова»). В три часа ночи полиция и эсэсовцы вошли в деревню и начали врываться в дома, в то время как местные штурмовики оцепили деревню. «Людей жестоко избивали, – рассказывает Франц Ягеманн, – повсюду была кровь. Мне стало совсем не по себе, когда я увидел одну пожилую пару, лет за семьдесят, которые растерянно озирались по сторонам, не понимая, что происходит. Их тоже избили и бросили в грузовик. Один эсэсовец, родом из Верхней Силезии, кричал на селян и с силой расталкивал их по машинам, едва ли не рыча от ярости. Поляков беспощадно пинали, били ногами, угрожали им пистолетами. Это был самый настоящий вооруженный налет».

Стефан Каспшик, сын польского крестьянина, до сих пор не может забыть ту ночь, когда в их селении появились эсэсовцы: «Они окружали хуторы так, чтобы никто не сумел сбежать. Люди брали с собой все, что могли унести. Лишь немногим удалось впоследствии вернуться в родные места. Моего отца едва не замучили до смерти, он скончался после выселения. У нашего соседа погибли двое детей».

Нацисты, терроризировавшие эту крошечную польскую деревеньку, освобождали место для немцев, которые должны были прибыть в страну в тот же самый день. И они решили проблему, избавившись от всех местных жителей разом. Франц Ягеманн тоже видел, как этнические немцы селились на новых местах. «Постели наверняка еще не успели остыть, а в дом уже въехали новые жильцы», – рассказывает он. Некоторые немцы были ошарашены тем, что им придется занять чей-то дом в чужой для них деревне. «Люди недоумевали: “И что же, нам теперь жить в чужом доме? Здесь ведь жили другие!» – я слышал такое собственными ушами, – вспоминает Франц. – Но чего уж тут скрывать… Большинство из них считали, что имеют полное право заселиться в чужой дом, только лишь потому, что рейх победил в войне с Польшей».

Став очевидцем зверств, учиненных охранными отрядами, Франц Ягеманн каждый раз пытался предупредить селян, которых ждала депортация, однако не считает себя героем: «Да, я участвовал в том, что сегодня мы осторожно зовем “этническими чистками”. И отлично сознавал собственную вину… Я ведь так и не осмелился сбежать или скрыться от нацистов, не присоединился к движению Сопротивления. Смелости недостало».

У крестьян, схваченных эсэсовцами и впоследствии депортированных, не было ни малейшей надежды повлиять на свою судьбу, даже заявляя: дескать, я немецкого происхождения – занесите меня в иную расовую категорию. И все же многие поляки пытались воспользоваться такой возможностью. В своем стремлении «германизировать» польские земли (кроме Генерал-губернаторства) нацистские чиновники пользовались полной свободой действий. Именно они решали, кого считать поляком, а кого рейхсгау немцем. И именно эта неограниченная свобода действий стала причиной столкновения между двумя наместниками на оккупированных Германией польских территориях, – Артуром Грайзером, гауляйтером Вартегау, и Альбертом Форстером, гауляйтером Данцига – Западной Пруссии. Это столкновение в очередной раз доказало: в военное время «служение идее фюрера» может привести к непредвиденным и противоречивым последствиям огромного размаха.

Артур Грайзер, ученик самого Гиммлера, был наихудшим из твердокаменных нацистов. Его цель заключалась в том, чтобы превратить Вартеланд в образцовую немецкую рейхсгау (область). Он пренебрежительно относился к коренным полякам, а потому взял на себя труд составить перечень подробных критериев, согласно коим поляк подлежал или не подлежал «германизации». Он горой стоял за безжалостное, последовательное расовое разделение. Гауляйтер соседней рейхсгау Данциг – Западная Пруссия Альберт Форстер, который был не менее предан идеям нацизма, чем Грайзер (за военные преступления позднее приговорен к смерти), придерживался несколько иных взглядов на расовую политику. Говорят, что однажды Форстер отпустил шутку: «Если бы я обладал внешностью Гиммлера, я бы не стал столь рьяно защищать Расовую Теорию».

Ромуальд Пилачинский из Быдгоща, польского города, пребывавшего в юрисдикции Альберта Форстера, на собственном опыте прочувствовал последствия разногласий между двумя гауляйтерами. Форстер не утруждал себя утомительной классификацией населения в индивидуальном порядке. Он решил классифицировать поляков en masse [10] , не вникая в подробности. В конце концов, разве Гитлер не сказал «не важно, какими способами» наместники достигнут заветной цели – «германизации»? «Если мои подсчеты верны, – рассказывает г-н Пилачинский, – примерно восемьдесят процентов населения Быдгоща откликнулись тогда на призыв Форстера подписать так называемый фолькслист, «список германских граждан». После подписания этого документа семью Пилачинских отнесли к «третьей категории немцев» [11] . Благодаря этому они получили некоторые привилегии, недосягаемые для обычных поляков: льготы на выдачу продуктов питания, право на образование и проживание в пределах оккупированных земель. Но эта формальность никак не повлияла на личные впечатления Ромуальда Пилачинского: «Мы все равно жили, как и раньше: говорили по-польски. Никто из тех восьмидесяти процентов, кто получил удостоверения о принадлежности к третьей категории, на самом деле не считал себя немцем». Но у г-на Пилачинского также был дядя, семья которого жила близ Позена (Познани), в области, вверенной заботам Артура Грайзера: «Моему дяде никто не предлагал подписать фолькслист – семью немедля депортировали». Разумеется, Пилачинские и по сей день не находят объяснения событиям, происходившим в то время. Все они принадлежали к одному роду одного и того же этнического происхождения. Немецкой крови не было ни у тех ни у других, и все же Пилачинским из Быдгоща удалось избежать тягот депортации, выпавших на долю их познаньских родичей.

В отличие от Форстера, Грайзер всячески унижал поляков и их культуру – из чисто идеологического рвения. В сентябре 1940 года он издал распоряжение, гласившее: «Должно пройти немало времени, прежде чем мы воспитаем в каждом германском гражданине отношение к полякам, приличествующее нашему национальному достоинству и целям Германского рейха»6. Иными словами, немцы по-прежнему слишком дружелюбно относились к полякам. Теперь всем, не желавшим числить поляков рабами добровольно, «за совесть», числили поляков рабами поневоле, «за страх». Далее в распоряжении говорится следующее: «Каждый член немецкой общины, продолжающий поддерживать с поляками отношения, выходящие за рамки обслуживания либо торговли, будет взят под стражу ради его же безопасности. В любом случае слишком частое и дружелюбное общение с поляками будет расцениваться как нарушение предписанных правил поведения».

В собственном поместье за Позенской городской чертой Грайзер стремился жить согласно своим идеалам. Данута Павельчак-Грохольская служила у гауляйтера горничной и вспоминает: он был «высокого роста и мощного телосложения. Выглядел человеком гордым и надменным. Грайзер был донельзя тщеславен, полон самим собой – словно выше его не стояло никого и ничего. Эдакий земной божок… Все боялись лишний раз попадаться ему на пути, а при встрече кланялись и отдавали честь. Поляков он откровенно презирал, относился к ним как к рабам, которые годятся только для черной работы». Данута Павельчак-Грохольская пришла в ужас, узнав, что ей предстоит работать у самого Грайзера: «Один только звук его имени заставлял людей дрожать от страха: все ведали, каков он». Грайзер был немцем по происхождению, однако вырос в Польше, говорил по-польски, учился в польской школе. А теперь его прозвали «полякоедом». Данута уже знала, на что способен этот человек, – она видела, как по его приказу на местной сельской площади расстреляли двадцать поляков. «Расстреляли только за то, что они были поляками, – с ужасом вспоминает Данута, – страшное зрелище. До сих пор, когда пересекаю площадь, на которой это случилось, у меня перед глазами стоят казнимые. Вина за их смерть лежит на Грайзере, и только на нем». Узнав, у кого предстоит работать его дочери, отец Дануты не смог скрыть своих опасений: «Ты отправляешься волку в зубы! Кто знает, удастся ли тебе вернуться оттуда живой». Данута пробрела в слезах шесть километров от дома до поместья Грайзера. Ее тут же заставили прибрать весь дом – в полном соответствии немецким требованиям: «Нельзя было и пылинку проглядеть. Бахрому на ковре нужно было расчесывать, и Боже упаси, чтобы хоть одна прядка лежала криво. Всю эту роскошь нужно было каждый день доводить до совершенства. Помню, экономка поручила нам вымыть окна, это было незадолго до сочельника, на улице стояла стужа. У нас руки примерзали к оконному стеклу, мы пытались согреть их своим дыханием, но отрываться от работы нам строго-настрого запретили». Все в этом семидесятикомнатном дворце, равно как и во всем поместье, принадлежавшем Грайзеру с женой, должно было содержаться в идеальном порядке: «Оранжерея, рыбные садки, охотничий домик… И все хозяйство велось только во имя и ради этих двух людей. Повсюду царила роскошь, истинная роскошь».

Грайзер не просто эксплуатировал покоренный народ для того, чтобы самому жить в чистоте и уюте, – он считал, что имеет на это полное право, равно как и весь немецкий народ. Он находился на вершине расовой иерархии и, как представитель высшей расы, должен был жить лучше представителей рас подчиненных, согласно законам самой природы. Позднее Грайзер пояснял свою философию следующим образом: «История знавала много наций, которые долгие века пользовались благами цивилизации, заставляли других работать на себя бесплатно. Так же и мы, немцы, хотим поучиться у других народов. Нечего нам топтаться за кулисами, следует выйти на сцену как раса господ!»7

Грайзер глядел на расовое разделение как условие, неотъемлемо важное для будущего рейха, а потому «германизировал» свою гау последовательно и всеусердно. Легкомысленное отношение его соседа, Альберта Форстера, к вопросу расовой классификации выводило Грайзера из себя. В письме от 16 марта 1943 года Грайзер жалуется Гиммлеру на халатность Форстера: «…с самого начала я не пытался добиться легкого успеха и германизировать тех, у кого нет достоверных доказательств немецкого происхождения… Я неоднократно обращал Ваше внимание на то, что этническая политика, осуществляемая в гау Данциг – Западная Пруссия, угрожает успеху моих собственных реформ, поскольку поверхностным наблюдателям она кажется более действенной»8.

Гиммлер в ответ заверил своего ученика, что «более чем доволен» работой по германизации, проводимой Грайзером. Более того, оказалось, что почти полутора годами ранее рейхсфюрер уже делал Форстеру письменный выговор. В нем он цитировал слова самого Гитлера: «“Я не хочу, чтобы гауляйтеры восточных земель устраивали соревнование в процессе германизации, толкаясь локтями в гонке за право первым доложить спустя уже два-три года о том, что «германизация в гау полностью завершена9. Я всего лишь хочу, чтобы тамошнее население сделалось расово безукоризненным, и буду вполне доволен, если об успехе на этом поприще вы доложите мне лет через десять, – пишет Гиммлер и добавляет: – Вы ведь сами национал-социалист старой закалки, поэтому знаете: стоит одной капле нечистой крови попасть в жилы человека, и ее уже ничем не вытравишь».

Тот факт, что Гиммлер написал подобное письмо Форстеру в 1941 году, но продолжал получать жалобы по существу вопроса от Грайзера и в 1943-м, свидетельствовал о том, что даже Гиммлеру было свойственно ошибаться. Все, что интересовало Форстера, – это выполнение приказа фюрера касательно германизации польских земель. Здесь ему предоставили полную свободу действий. По мнению Форстера, он служил идее фюрера так, как ему казалось целесообразным. И едва ли гауляйтера беспокоило то, что Гиммлеру казалось, будто его приемы германизации в корне противоречат положениям расовой теории. Он прекрасно знал: Гиммлер здесь может поделать немного. То есть отсутствие прямых указаний и четкого перечня обязанностей, присущих каждому партийному функционеру, – все особенности нацистского режима, присущие ему изначально еще с 1920-х годов, оставили кровавый след в истории польского государства.

Ярким примером разногласий между нацистскими правителями Польши и свойственное им отсутствие подробного плана действий правящей верхушки может служить ряд столкновений между Гансом Франком, который управлял Генерал-губернаторством, и Артуром Грайзером. Гиммлер и Грайзер стремились очистить оккупированные территории от «нежелательных» элементов: они попросту сажали «неугодных» на поезда и высылали их из Вартегау, как мы уже знаем из трагической истории Анны Езерковской. Франк выступал против таких мер: ведь поезда привозили к нему в область все новый и новый «человеческий груз», и уже негде было размещать прибывающих поляков. «Каждую ночь в Генерал-губернаторство прибывала бесконечная череда поездов, в которых ютились и теснились многочисленные переселенцы, – рассказывает доктор Фриц Арльт, бывший штурмовик, в 1940 году занявший должность главы отдела по вопросам населения и благосостояния в Генерал-губернаторстве (ему, кстати, не предъявили никаких обвинений в военных преступлениях). – Людей просто выкидывали из поездов, где придется – на рыночной площади или на вокзале. Никому не было до них дела… Однажды нам позвонил по телефону один местный начальник, заявивший: “Не знаю, что и делать. Они все едут и едут. Мне негде их расселить, нечем кормить…” Вне сомнения, тогда творились чудовищные дела…» Положение вещей не улучшалось из-за вражды между Франком и обергруппенфюрером Фридрихом Вильгельмом Крюгером, который руководил отрядами СС в Генерал-губернаторстве. Франк считал, что коль скоро его назначили гауляйтером этой области, то Крюгер ему подчинен. Гиммлер же настаивал на том, что Крюгер назначен Франку «в помощь», а никак не в «подчиненные». Гитлер так и не решил, кто тут прав, а кто виноват…

Разногласия, возникшие между Франком, с одной стороны, и Гиммлером и Грайзером – с другой, сказывались не только на административных сложностях с организацией железнодорожного расписания – поскольку поезда привозили тысячи депортированных «в никуда», оставляя людей бездомными и неприкаянными. По сути, конфликт начался на почве коренных идеологических противоречий. Франк хотел превратить Генерал-губернаторство в «житницу» рейха, намеревался оставить местных крестьян возделывать родные земли, чтобы довести экономическую эксплуатацию территорий до возможного предела, сведя неудобства, чинимые бессмысленными, по его мнению, депортациями, к минимуму. Грайзер и Гиммлер глядели на дело гораздо шире: для них первейшей задачей было не решение насущных экономических проблем, а достижение поставленных идеологических и расовых целей на оккупированных территориях – то есть превращение их в жизненное пространство для чистокровных немцев. И если это означало, что Генерал-губернаторству предстоит стать «свалкой» для всех «неугодных» рейху, то быть по сему.

12 февраля 1940 года Геринг устроил в своем поместье, Каринхалле, расположенном неподалеку от Берлина, встречу, на которой должны были разрешиться все внутренние разногласия. Туда пригласили всех непосредственных участников конфликта: Гиммлера, Франка, Грайзера и Геринга. Франк выступал бок о бок с Герингом, который решил поддержать его. Действительно, из Генерал-губернаторства лучше всего было бы сделать «житницу», утверждал Геринг, это непременно укрепило бы военный потенциал государства. Гиммлер возражал: по его мнению, в стране наблюдалась острая нехватка жизненного пространства для прибывающих этнических немцев. Наконец они пришли к компромиссу – Гиммлер объявил, что «согласует процедуру последующих выселений» с Франком10. Франк ликовал: он считал, что нанес расовой политике Гиммлера чувствительный удар. Должно быть, аргумент Геринга касательно первостепенной важности тылового обеспечения в начавшейся войне с Францией возымел действие.

Однако Гиммлер не собирался отступать так легко. Он последовал примеру Франка, обратившегося за помощью к Герингу, и решил искать поддержки у самого Гитлера. Нацистская система не знала манипулятора более искусного, чем Гиммлер, – и так он начал свою большую игру. Он образцово выбрал время для того, чтобы вручить Гитлеру докладную записку, красноречиво озаглавленную «Несколько мыслей об отношении к инородному населению на Востоке» – 15 мая 1940 года. Как раз тогда стало совершенно ясно, что германские войска одерживают на французском фронте победу за победой. В записке он вновь подчеркнул, что Генерал-губернаторство и впредь должно оставаться свалкой для расовых отбросов, а поскольку нацисты на тот момент захватили уже почти всю Францию и получили в распоряжение все французские колонии, Гиммлер предложил новое решение польско-еврейского вопроса. Он придумал для всех неугодных лиц новый пункт назначения – африканские колонии. Рейхсфюрер также кратко перечислил способы, с помощью которых «неонемеченных» поляков можно превратить в «бесправный рабочий класс».

Позднее Гиммлер отмечал, что фюрер нашел его записку «очень правильной и полезной». Более того, заручившись поддержкой Гитлера, он сообщил всем участникам спора, что вождь полностью одобрил его идеи. Профессор Кристофер Браунинг, изучающий нацистскую политику в Польше, говорит следующее: «Решения в рейхе принимались так: Гитлер ничего не планирует подробно, не подписывает, не отдает распоряжений подчиненным. Он лишь поощряет Гиммлера сцепиться с остальными, улаживая намеченный вопрос, и влиять на принимаемые решения. Но никто бы не обвинил Гитлера в ошибке, он всегда мог отказаться от своих слов. Таким образом, фюрер остается при своем мнении, просто принимая сторону Гиммлера, умело угадывающего, какую именно “дальнобойную затею” тот желает осуществить».

Ганс Франк узнал, что после его встречи с Герингом в политике германизации многое изменилось, и решил сделать хорошую мину при плохой игре. 30 мая 1940 года, на собрании руководства Краковской полиции, Франк объявил о стратегических изменениях, произошедших вследствие победы Гиммлера. Он рассказал, что в недавнем разговоре с Гитлером он поднял вопрос о трудностях с размещением прибывающих поляков и превращением их в бесправный класс, который никогда не посмеет восстать против немцев. Его речь отличается особой свирепостью даже по меркам Третьего рейха: «…мы, национал-социалисты, столкнулись сегодня с исключительно сложной и крайне ответственной задачей, которую обсуждать должно только в кругу самых доверенных лиц… Фюрер отметил, что германская политика в Польше осуществляется по усмотрению чиновников, за нее ответственных. Он объяснил это следующим образом: нам следует избавиться ото всех, кто мог бы привести польский народ к восстанию. Всех, кто может последовать за такими предводителями, следует арестовать, а затем – избавиться от них. Не стоит ставить под угрозу организацию политики Германского рейха, оставляя на его территории подобные опасные элементы. Незачем брать на себя лишние заботы и отсылать этих людей в концентрационные лагеря – это принесет нам только пустые хлопоты и совершенно излишнее общение с их родственниками. Мы покончим со всеми загвоздками прямо здесь. И наипростейшим образом»11. После выступления Франка за одно только лето 1940 года нацисты убили тысячи поляков, преимущественно интеллигентов.

Так что же это был за человек, решившийся на такую речь? Ганс Франк служил у Гитлера юристом, споры с судьями были для него привычнее, чем разглагольствования с нацистскими функционерами. Нам удалось поговорить с несколькими слугами Франка, не покладая рук трудившимися в его огромном имении. Всем задавали один и тот же вопрос: каково было работать в доме человека с такой репутацией? «Прекрасно, – отвечает нам Анна Мирек, полька, служившая у Франка кухаркой. – Хотя иногда приходилось тяжко: мы работали по шестнадцать часов кряду, если хозяева ждали гостей. Но обстановка была радостной, с нами обращались вежливо – и это придавало сил даже усталым слугам… А сам Франк казался мне славным, учтивым человеком». Мы были озадачены ее ответом, а потому задали новый вопрос: как расценивать ее слова ныне, когда все знают о роли Франка в истреблении польского народа? «Политика – слишком высокая материя для меня, – отвечает она, – я ничего в ней не смыслю. Я могу приготовить ужин, полюбоваться звездами на ночном небе, поговорить о погоде. Такие дела – как раз для меня».

Збигнев Базарник служил у Франка истопником. «Нам всем действительно хорошо работалось, – вспоминает он, – в доме Франка не пахло концлагерем, как теперь утверждают; никто не дрожал от страха при виде немцев». Однако Базарник поведал нам одну историю, которая показывает и другую, темную сторону жизни в имении нацистского чиновника. Польские евреи отстраивали его дом в первые годы германской оккупации. Как-то один из рабочих решил искупаться в хозяйской ванне, думая, что никто об этом не узнает. Позднее до Базарника дошли слухи об участи этого человека: «Его попытались затолкать в багажник “опеля”, но еврей не помещался там – и тогда ему перебили ноги и руки, после чего вывезли куда-то за Кшешовице и застрелили… Печальная история, но я до сих пор представить не могу, как ему в голову могла прийти такая глупость».

Доктора Фрица Арльта с Гансом Франком связывали совершенно иные отношения – он был ему не слугой, а ценным подчиненным при любимом начальнике. Доктор Арльт работал на Франка в первые годы после начала войны в Кракове. «Для меня этот человек – трагикомический персонаж, – рассказывает он. – Франк получил прекрасное образование, он был также талантливым музыкантом, играл на фортепиано».

Наше интервью с доктором Арльтом можно с уверенностью назвать самым необычным из всех, поскольку этот человек занимал не последнее место в нацистской иерархии, а также приложил руку к политике, проводившейся в Генерал-губернаторстве. Однако во время беседы он подчеркивал, что ничего не знал о беспощадных приказах Франка и зверствах, учиненных эсэсовцами. Доктор Арльт упоминает некий «тайный сговор» и утверждает, что прилагал все усилия для того, чтобы нацистские реформы стали более человечными. Он призывает в свидетели множество поляков, которым помог: те с удовольствием высказались бы в его защиту. Но когда мы предъявили Арльту некоторые документы, я внезапно увидал перед собою истинного, твердокаменного нацистского функционера. В книге Гетца Али «Окончательное решение» автор приводит цитату из совершенно ужасающего письма, содержащего приказ высылать в концентрационные лагеря всех этнических немецких крестьян, которые «скучают по дому». Эти немцы просто не желали натурализоваться. Упомянутый документ приказывает «провести все необходимые приготовления к переселению в концентрационный лагерь» всех непокорных крестьянских «вожаков»12. Письмо подписано гауляйтером, но внизу мы видим пометку – «записано д-ром А.», в которой с легкостью узнаем инициалы доктора Арльта. «Да, безусловно: тот самый доктор Арльт, ныне сидящий перед вами, – легко согласился доктор Арльт, когда мы спросили его о письме. – А что же мне оставалось делать?» Тогда мы поставили вопрос иначе: что ему было известно в то время о концентрационных лагерях, в которые должны были отправиться этнические немцы, о которых шла речь в написанном им под диктовку Франка письме? Ответ просветил наше невежество: «Таково было постановление, полученное от самого г-на Гиммлера. В связи с этим я знал лишь то, что все, кто сопротивляется режиму, подлежали отправке в концентрационные лагеря». Разумеется, прямого ответа мы не получили, но Арльт ясно дал понять, что «выполнял чужие приказы». Когда мы настояли на более подробных объяснениях, доктор сказал следующее: «Как я себе представлял концентрационный лагерь? В полном соответствии с названием такого типа учреждений: для меня это было место, куда отправляют каждого, кто в какой-то мере опасен для государственного правопорядка. Простите мне такие слова, но люди, которые демонстрировали неподчинение, знали, на что шли». Тогда мы задали новый вопрос: не кажется ли ему, что наказание было слишком суровым? Вот что ответил собеседник: «Не могу сказать наверняка – я никогда не служил лагерным начальником». Так закончилась наша встреча с человеком, который сыграл отнюдь не последнюю роль в том, что истосковавшихся по дому этнических немцев отправляли в концентрационные лагеря. Он ничуть не раскаивался в содеянном. Более того – он считал, что нас вполне устроит его ответ касательно того, что в 1943 году он знал о концентрационных лагерях лишь одно: туда отправляют провинившихся. Разговор с доктором Арльтом стал для нас настоящим откровением. Где же кончается простое холодное равнодушие и начинается преступный душевный склад?

Разумеется, больше всех пострадали польские евреи. Но в первые месяцы войны помешанный на расовых отличиях нацист Грайзер большее внимание уделял польскому вопросу, а не еврейскому. Сложности с размещением прибывающих этнических немцев и германизацией Вартегау стали его первейшей заботой. Разумеется, грядущие гонения евреев были неизбежными, но из-за появления все новых осложнений процесса германизации решение этого вопроса все время откладывали. В качестве промежуточных мер нацисты приказали согнать всех евреев в гетто, самым крупным из коих в Вартегау стало Лодзинское гетто. Однако это было временным решением; впоследствии Грайзер и его прислужники при первой возможности отправляли евреев в Генерал-губернаторство, к остальным расовым отбросам.

В начале 1940 года Эстера Френкель, проживавшая со своей семьей в Лодзи, прочла в местной газете, что в северной части города устраивают гетто для евреев. Далее следовал перечень всех улиц города, пронумерованных в соответствии с датами выселения евреев из родных домов. «Это было как снег на голову, – говорит она. – К антисемитизму-то мы привыкли издавна. Среди поляков он цвел махровым цветом… Но польский антисемитизм был скорее денежного, кубышечного свойства, а немецкий злобно вопрошал: «Как вы только на свет родились? На кой ляд вы существуете? Да сгинет ваш род!»

Лодзинские евреи ринулись подыскивать себе какое ни на есть жилье в указанных пределах гетто. Жизненные условия были невыносимы с самого начала. Из 31 721 квартиры (преимущественно однокомнатных) только в 725 имелся водопровод13. Мать Эстеры Френкель обнаружила, что квартира, предназначенная их семье – магазин с пристроенными комнатушками, – уже занята. «Мама вышла на улицу и запричитала: «Что теперь делать? Куда деваться с малыми детьми? Впору ведь руки на себя наложить!» Люди, вселившиеся в нашу квартиру, услышали крики, позвали ее и предложили жить вместе с ними: «Кухни и второй комнаты нам вполне хватит. А вы можете устроиться в магазине». Так семья Френкель, искренне благодарная своим добрым соседям, обосновалась в магазине площадью двенадцать квадратных метров.

Этнические немцы Лодзи хорошо нажились на имуществе, оставшемся от евреев. Эйген Цильке – также немец по происхождению – стал свидетелем того, как некий работник его отца «занял» огромный бакалейный магазин, принадлежавший ранее евреям, которых выслали в трущобы близлежащего гетто. Цильке пошел вместе со своим знакомым искать и себе новую квартиру из числа тех, в которых жили раньше евреи. «Квартира была заперта и опечатана, – рассказывает Эйген. – Но мы вскрыли замок. Внутри царил полный беспорядок. Вещи были разбросаны по полу, куча одежды. В столовой все накрыто к ужину – хлеб, чай, даже колбаски. Увидев все это, приятель Цильке воскликнул: “Как же так! Глазам своим не верю! Что здесь произошло?”» Оба немца выбежали из квартиры потрясенными. Впрочем, приятель Цильке вскоре оправился от потрясения: увиденное не помешало ему принять от нацистов облюбованный им еврейский магазин.

Грайзер был убежден, что евреи «скрывают в своих домах целое богатство». Поэтому сразу по приезде в гетто им позволили оставить себе деньги, которых едва хватало на пропитание. Это был чистейший бандитизм – прежде чем отправить евреев в гетто или выслать их в Генерал-губернаторство, у них отнимали все ценное. На их бедственном положении наживались этнические немцы: за непомерную плату продавали евреям, запертым в гетто, еду. Один из родичей Эйгена Цильке, участник этого преступления, неплохо нажился. «Я смотрю на это с деловой точки зрения, – объясняет Цильке. – Драгоценными кольцами ведь не наешься. А вот обменяв их на кусок хлеба, евреи могли протянуть еще денек-другой». Немцы тоннами вывозили украшения из гетто и продавали их за бесценок. «Если мне предлагали купить что-то за сотню марок, а я знал, что настоящая цена этой вещи – тысяч пять, я своего не упускал, – откровенничает Цильке. – Тут и предпринимательская жилка ни при чем: такова жизнь».

Мы задаем Эйгену Цильке следующий вопрос: «То есть вы хотите сказать, что нажили состояние за счет людей, обреченных прозябать в голоде и холоде гетто?»

«Да, должно быть, так и получается, – отвечает герр Цильке. – Поляки тогда хорошо нажились. И немцам кое-что перепало. Все разбогатели… Кто-то запасся золотом и серебром, кто-то – продуктами. Мы тоже хотели жить. Я ведь уже говорил вам, что смотрел на эти вещи иначе, как чисто деловой человек».

К августу 1940 года у евреев, запертых в гетто Лодзи, не осталось денег даже на еду. Перед нацистами встал серьезный выбор: дать евреям умереть с голоду или накормить их. Решение в Лодзи принимали целую осень – ведь снова нацистским функционерам, находящимся внизу партийной иерархии, предстояло искать выход самостоятельно, в отсутствие прямых распоряжений из Берлина. Ганс Бибов, бывший импортер кофе родом из Бремена, возглавлял нацистскую администрацию гетто. Он предложил обеспечить евреев работой в самом гетто, чтобы те могли производить товары на продажу и тем кормиться. Заместитель Бибова, Александр Пальфингер, решительно выступил против этого. Он считал, что евреи по-прежнему укрывают от государства деньги. По его мнению, лишь под угрозой голодной смерти они наконец-то выложат свои последние запасы золота. Ну а если он неправ, и евреи все же погибнут – быть по сему. «Полное вымирание евреев на наших землях если не желательно для нас, то всецело нам безразлично, – пишет он, – если только это не затрагивает государственных интересов немецких граждан»14.

Пальфингер проиграл спор. Непосредственный начальник Ганса Бибова, доктор Карл Мардер, прислушался к «промышленным» доводам своего подчиненного. И теперь Лодзинскому гетто предстояло превратиться в самое настоящее коммерческое предприятие. Негодующий Пальфингер покинул город. Как позднее выяснилось в ходе исследований доктора Браунинга, «пытаясь привлечь внимание к тому, что он считал недопустимой милостью по отношению к лодзинским евреям», Пальфингер еще и пустил «парфянскую стрелу»: коварно выписал из Берлина 144 000 яиц в неделю для жителей гетто, после чего уехал из Лодзи, предоставив обескураженному начальнику объяснять партии, как подобное произошло без его ведома»15.

Грайзер всячески поддерживал предложение о негласном превращении гетто в новый источник прибыли – поскольку вся прибыль пополняла бы его собственный кошелек. «Евреи работали бы за определенную плату, – объясняет профессор Браунинг, – и тридцать пять процентов всей прибыли оставалось бы у жителей гетто, чтобы те могли прокормиться; а остальные шестьдесят пять перечислялись бы на открытый Гразером счет, так называемый «смазочный фонд», доступ к которому был только у самого гауляйтера».

Эстера Френкель работала в местной еврейской администрации, а потому была хорошо знакома с Гансом Бибовым. При первой же встрече с этим изысканно-утонченным нацистом Эстера заметила: человек, по долгу службы работающий с евреями, в сущности, полубезумен. Френкель до сих пор помнит, как ее будущая коллега, Дора Фукс, представила ее Бибову как новую сотрудницу, «а тот поднялся с места, подошел ко мне, представился в свой черед, пожал мою руку, но тут же спохватился и предупредил: “Рукопожатия – только при первой встрече”».

Ганс Бибов также «служил идее фюрера», но не на благо нацистской Германии, а на собственное благо: пользовался своей безраздельной властью в Лодзи при каждой возможности, частенько пренебрегая строжайшим партийным запретом на интимные отношения с «нежелательными». «Помню, одно время у нас служила шестнадцатилетняя девушка, – рассказывает Эстера. – Мы попросили ее отнести Бибову чашечку кофе, что она и сделала. Тот, увидев перед собой такую красавицу, начал к ней приставать. За всю свою жизнь девушка ни разу не видела вблизи ни одного немца – лишь издалека. К тому же это было невинное дитя – она не хотела, чтобы немец прикасался к ней, и начала вырываться. Он сорвал с нее платье, после чего девушка попыталась убежать – и на этом история могла бы закончиться, но Бибов выхватил пистолет и выстрелил в бедняжку, ранив ее в ухо. Девушка выбежала от него вся в крови, скрылась в своей комнатушке и рухнула на пол. Это было ужасно».

Эстера Френкель стоически перенесла наше интервью и не проронила ни слезинки, рассказывая нам эту и другие леденящие душу истории, несмотря на то, что мы встретились с ней на Лодзинском еврейском кладбище, всего в нескольких метрах от места погребения тысяч евреев, погибших по вине нацистов. Прощаясь с этой удивительной женщиной, я признался, что не встречал еще человека, более сильного духом и решительного, чем она. Эстера Френкель серьезно посмотрела на меня и едва заметно улыбнулась: «Родись я иной, меня бы сейчас не было на свете».

К концу 1940 года евреи Лодзи, невзирая на издевательства и тяготы, хотя бы не умирали с голоду. Гетто превратилось в небольшой трудовой лагерь, который очень скоро стал экономически самостоятельной единицей. Однако не следует забывать, как нацистское правление нашло такой выход. Залогом успеха при создании «еврейских кварталов» оказалось умение выбрать подходящий момент. Но возникали новые кризисы, из которых становилось все сложнее выходить. Поскольку нацистам приходилось постоянно действовать в зыбких условиях, они принимали только краткосрочные решения. Евреев сначала выселяли в гетто, временно лишая свободы для того, чтобы завершить все приготовления к отправке их в Генерал-губернаторство. Но тут Франк отказался принимать бесконечный поток «нежелательных» поляков, которых тысячами ссылали в гау, находившийся в его ведении. В ответ на это Гиммлер выступил с честолюбивой инициативой, согласно которой евреев должно было отправлять в ссылку не на окраины Германского рейха, а на другие материки – например в Африку. Это намерение полагали осуществимым после поражения Франции и неизбежной, как думали, капитуляции Англии. Благодаря этому Гиммлер смог позднее поставить под сомнение целесообразность высылки евреев в Генерал-губернаторство. Лучше было содержать их в гетто, словно в загонах для скота. Но сотрудники местных нацистских администраций приняли другое временное решение – продавать евреям еду, чтобы отобрать у них последние гроши. И лишь когда жители гетто совсем обнищали, перед нацистами встал непростой политический выбор: спасти евреев или дать им умереть от голода. Они выбрали первое, и гетто превратились в производственные базы, вследствие чего изменился сам статус евреев – теперь они стали рабами, трудившимися на благо рейха почти в обычных лагерях.

Такой итог не входил в намерения нацистов – если под словом «намерения» понимать, что кто-то вообще изначально думал, как достичь подобной цели. В действительности, не придерживаясь определенного порядка действий, нацисты принимали временные решения всякий раз, когда разражался очередной мини-кризис. Что важнее всего – ни одно из этих решений не было непосредственным «приказом» самого Гитлера. Фюрер обсуждал со своими подчиненными самые общие цели – но именно главы местных администраций решали, кому жить, а кому умереть.

Решения эти принимались в атмосфере презрения к полякам и ненависти к евреям. Расовая политика нацистов, начатая и осуществлявшаяся на польской земле в первые годы войны, оказалась дотоле невиданной. Сотни тысяч людей сгоняли с насиженных мест и отправляли в никуда. Но еще горшие страдания ждали впереди.

Глава 5
Большие надежды

Двадцать второго июня 1941 года германская армия вторглась на территорию Советского Союза. Так началась порожденная расистской идеологией война на уничтожение; война, которая привела к холокосту и более чем любое другое событие предопределила поражение Германии. С позиций сегодняшнего дня приказ Гитлера о начале вторжения кажется непростительной ошибкой, едва ли не решением безумца. Однако в то время существовало много людей – причем не только из числа немцев, – которые считали, что решение напасть на СССР представляет собой разумное деяние, совершенное в интересах Германии, и, более того, что в этой войне Германия победит.

Летом 1940 года Адольф Гитлер, несмотря на молниеносную и впечатляющую победу над Францией, столкнулся с крупной военно-политической проблемой. Великобритания никак не шла на то, что казалось логичным и чего ожидал от нее фюрер, – она не шла на заключение мира. Пока что на пути у Гитлера встала географическая преграда – пролив Ла-Манш. Пролив не позволял последовать интуитивному чутью и отделял Гитлера от легкой победы над англичанами, подобной той, что немцы уже одержали над Францией. Гитлер уже отдал приказ о необходимых приготовлениях к вторжению в Англию, но в душе колебался – стоит ли предпринимать крупную десантную операцию с моря. Германия ведь не обладала морской мощью Великобритании, а пролив представлял собой серьезное препятствие. И даже если бы рейх получил превосходство в воздухе, оставался еще могущественный английский военно-морской флот. Гитлер не очень был настроен вторгаться в Англию еще по одной причине – идеологической. Война с Англией отвлекала бы его от главной цели. Ее скромные территории не были богаты ресурсами, столь необходимыми, по его мнению, новой Германской империи. К тому же он восхищался британцами – фюрер неоднократно отмечал, что завидует успехам Англии в покорении Индии. Более того, если бы немцы позволили себе ввязаться в рискованную десантную операцию против страны, которую Гитлер никогда не хотел иметь врагом, то потенциальная угроза со стороны главного идеологического противника – Советского Союза – стала бы еще сильнее.

Так, в своих рассуждениях Гитлер пришел к единственно возможному альтернативному решению – нападению на Советский Союз. И фюрер, и его военные стратеги прекрасно понимали, что единственный шанс на победу – это скорейшее завершение военных действий в Европе. Губерту Менцелю, который служил майором в оперативном отделе Генерального штаба сухопутных сил вермахта, идея нападения на Советский Союз в 1941 году казалась очевидным, логичным выходом из сложившегося положения: «Мы знали, что уже через два года, то есть к концу 1942 – началу 1943 года, англичане будут готовы к войне, равно как и американцы с русскими, и нам тогда придется вести войну на три фронта… Мы должны были устранить самую большую угрозу – с востока… В то время это казалось вполне реальным».

Потребность Германии в расширении «жизненного пространства» (Lebensraum) была излюбленной темой в ранних политических речах Гитлера. Он всегда совершенно точно знал, что рейх построит свою новую империю именно на территории России и приграничных государств, находящихся у нее в подчинении, что означало, рано или поздно он решит захватить весь Советский Союз.

Гитлер относился к Советскому Союзу с предубеждением – эта страна стала мишенью его антисемитских, антикоммунистических и антиславянских устремлений. Обычно он называл Москву «штаб-квартирой еврейско-большевистского мирового заговора»1.

Но вместе с этой непомерной идеологической ненавистью к Советскому Союзу фюрера одолевали и вполне конкретные опасения: его беспокоил более высокий уровень рождаемости славян. Гитлер отмечал, что они – «низшая раса, которая размножается как насекомые»2. Он предвидел огромную опасность, которую станет представлять для нацистского рейха Советский Союз, если постепенно превратится в «современную» страну, численностью населения значительно превосходящую Германию. И для того, чтобы предотвратить грядущий конфликт – что в перспективе сделать будет гораздо сложнее, – Германия должна была действовать быстро и решительно. Однако это вовсе не значило, что недальновидность и фанатизм Гитлера стали причиной войны с Советским Союзом. Он уже не раз доказывал, что готов пожертвовать своими идеологическими убеждениями ради политической выгоды. Именно поэтому Риббентроп, нацистский министр иностранных дел, отправился в августе 1939 года в Москву, чтобы подписать с СССР Пакт о ненападении.

Событие, произошедшее 31 июля 1940 года, носило также исключительно практический, а не идеологический характер. В горной резиденции Бергхоф в Южной Баварии Гитлер собрал своих военачальников и поделился с ними своими соображениями по этому поводу. Он заявил, что планы о вторжении в Англию по-прежнему остаются в силе и что бомбардировки следует начать как можно скорее, но при этом подчеркнул, что считает эту операцию чрезвычайно рискованной. Теперь предстоит найти другой способ завершения этой войны. Гитлер предполагал, что, поскольку Великобритания еще надеялась, что СССР, не втянутый пока в боевые действия, может прийти ей на помощь, то разгром Советского Союза лишит ее таких надежд и, значит, основания для продолжения войны.

Сегодня это кажется невероятным, учитывая нынешнее относительное равновесие между вооруженными силами России и Великобритании, но складывается впечатление, будто в то время немцы опасались все же больше Англии, обладавшей могущественным флотом и обширными колониями, чем Советского Союза. Поэтому на том памятном собрании 31 июля Гитлер впервые публично выразил намерение разгромить СССР, и эта новость отнюдь не застала его военачальников врасплох. По всей видимости, они, как и Гитлер, в то время считали, что для рейха предпочтительней воевать с Советским Союзом на суше, нежели вторгаться на территорию Великобритании с моря.

Нужно учитывать и обстоятельства этого собрания. Гитлер созвал своих военачальников тогда, когда все они были окрылены блистательной победой над Францией. По численности войск стороны были практически равны, и тем не менее, германская армия под предводительством Гитлера сокрушила французские вооруженные силы всего за шесть недель. Само по себе это уже являлось большим достижением, но на фоне сокрушительного поражения германских войск, остановленных на подступах к Парижу во время Первой мировой войны, победа, которую немцы одержали весной 1940 года, наверняка казалась воистину фантастической. И по отношению к Красной Армии немцы собирались применить ту же самую стратегию – победоносный блицкриг, иначе говоря, ведение скоротечной войны путем нанесения молниеносного удара танковыми соединениями при активной поддержке авиации, как это уже произошло во Франции. Как утверждал Гитлер, это новый вид войны, «невероятно кровавый и беспощадный», но и всегда «наиболее милосердный, потому что проводиться будет в кратчайшие сроки»3.

Позднее советский маршал Георгий Жуков писал о нападении Германии следующее: «Опьяненные легкими победами над армиями стран Западной Европы… твердо верящие в возможность легкой победы над Красной Армией и в свое превосходство над всеми другими народами, немецкие войска вторглись в пределы нашей Родины»4.

Оценка прошедших событий сегодня позволяет нам осудить военные решения этих генералов, которые фатально недооценили военную силу Советского Союза и волю его народа к победе. Война на Восточном фронте кажется нам сегодня полнейшим безумием, а человек, развязавший ее, – опьяненным безграничной властью психопатом, державшим своих военачальников едва ли не в абсолютном рабстве. Разве неясно было уже тогда, что нападение, призванное распалить и без того негасимый огонь диктаторских амбиций, обрекало на верную смерть целую нацию? Наиболее исчерпывающее и вместе с тем простое объяснение решению фюрера уже после войны дал Франц Гальдер, один из приближенных к Гитлеру командующих. Гальдер, занимавший должность начальника Генерального штаба сухопутных войск в период с 1938 по 1942 год, в ходе денацификации (и во время допроса в 1960-х годах) поведал о своей встрече с главнокомандующим сухопутными войсками Вальтером фон Браухичем в конце июля 1940 года. Гальдер вспоминает, как Браухич спросил его тогда: «А вы когда-нибудь думали [о вторжении] на Восток?» Начальник штаба ответил следующее: «[Гитлер] глупец. Я искренне верю, что из-за него на нас ополчится вся Россия. Я отказываюсь участвовать в приготовлениях к этому походу». К такому ответу даже добавить нечего. Рассказывая эту историю, Гальдер словно причисляет себя к бесчисленным жертвам безумных решений фюрера5.

Следует отметить, что представленная Гальдером версия не находит фактического подтверждения. 3 июля, всего за несколько недель до встречи с Браухичем, он записал в своем личном дневнике, что уже отдал распоряжение подчиненным разработать кампанию против СССР. Была поставлена задача спланировать «военное вмешательство», которое «заставит Россию признать господствующую роль Германии в Европе»6. Таким образом, мы видим, что Гальдер принял такое решение совершенно самостоятельно, не получая никаких прямых распоряжений от фюрера. Как и все, кто хотел выжить и преуспеть в высших кругах Германского рейха, Гальдер знал, что недостаточно просто выполнять приказы – для того чтобы достичь успеха, их нужно было предвосхищать.

Более того, Гальдер воспринял немецкую кампанию на Востоке всерьез, без скептицизма, с самого ее начала. 3 июля 1941 года, на двенадцатый день войны, он пишет в своем дневнике: «Поэтому не будет преувеличением сказать, что кампания против России выиграна в течение двух недель»7. В тот же день он написал своей секретарше Луизе фон Бенда, которая позднее вышла замуж за генерала Альфреда фон Йодля, что Советскому Союзу не устоять перед германским натиском, и добавил: Гитлер недавно заходил к ним домой, поздравил его с днем рождения и остался на чай. «Я навсегда запомню этот день, как самое прекрасное событие моей жизни», – восторженно пишет Гальдер в своем дневнике8.

Гальдер явно поддался соблазну подкорректировать прошлое – в конце концов, какому генералу захочется войти в историю в качестве основного виновника величайшего поражения своей страны? Именно это столь свойственное людям желание переписать историю в течение многих лет питало популярный миф о том, что единственным инициатором немецкого вторжения в 1941 году был опьяненный властью безумец. Однако на самом деле все обстояло совсем не так.

Одна из причин самоуверенности немцев вызывала презрение тогда и вызывает сейчас. По мнению нацистов, жители Советского Союза принадлежали к «низшей» расе – потому война планировалась не просто как последовательность боевых действий, а как истребление целой расы «низших людей». Также они считали, что вся еврейско-большевистская система, которая, как им казалось, сложилась в СССР, прогнила до основания, а потому неизбежно должна дрогнуть перед лицом первых же прогнозируемых потерь в рядах Красной Армии. Однако были и другие, более вразумительные причины, по которым нацисты (да и многие западные союзники СССР) считали, что Советский Союз не в состоянии организовать сопротивление.

Как и весь остальной мир, Гитлер и его военачальники были свидетелями влияния коммунистического режима на военную мощь Советского Союза. И то, что они наблюдали, безусловно, их радовало: советский вождь Иосиф Сталин в 1930-х годах существенно ослабил Красную Армию. Нацисты полагали, что Сталин, чья личность в значительной мере определит ход предстоящей войны, имеет массу слабых мест.

В отличие от Гитлера, который в значительной мере собственноручно создал нацистскую партию, Сталин не был создателем советского коммунистического строя – эту роль судьба уготовила Ленину. Без харизмы фюрера партия попросту перестала бы существовать – и потому у него никогда не было достойных соперников. Сталин же обладал харизмой совершенно иного рода – он был практиком, «человеком, умеющим решать вопросы», закулисным игроком, который выжидал, подслушивал и на которого совершенно не обращали внимания, пока не станет слишком поздно9. Никто не ожидал, что именно этот партийный деятель станет в 1924 году преемником Ленина: ведь Зиновьев и Троцкий были лучшими ораторами, Бухарин был более обаятельным. И даже заняв место главы Советского Союза, Сталин по-прежнему держался в тени. В отличие от Гитлера, который не сходил с трибуны в 1930-х годах, советский лидер лишь изредка выступал перед народом. Как бы парадоксально это ни звучало, такая тактика сработала в пользу Сталина – его редкие появления создавали впечатление, что он неустанно трудится на благо СССР, невидимый, но все видящий. Однако во время парадов на Красной площади по-прежнему несли портрет не только Сталина, но и Ленина – ему постоянно напоминали о том, что он является преемником, которого легко можно заменить. Как сказал однажды Бухарин, Сталин «несчастен, поскольку не может убедить никого, даже самого себя, в собственном величии; в этом его беда…»10.

Степан Микоян провел в Кремле все свое детство. Его отец, Анастас, был ведущим членом Политбюро, а сам Степан не раз встречался со Сталиным лично. «От природы Сталин был очень наблюдательным, – вспоминает Микоян, – он следил за своими собеседниками и если замечал, что кто-то не смотрит ему в глаза, то вполне мог заподозрить человека в измене. За этим последовали бы весьма и весьма жесткие меры. Сталин подозревал всех и вся, его отличала удивительная недоверчивость. Человек он был беспринципный… С легкостью мог пойти на предательство и измену, если видел в этом необходимость. Именно поэтому Сталин ждал того же от окружающих… Изменником мог оказаться кто угодно».

А вот как пишет о Сталине следующий глава коммунистической партии Никита Хрущев: «При Сталине мы все понимали: для него мы люди временные. Пока он доверял нам хоть в какой-то мере, мы могли спокойно жить и работать. Но, если наставал момент, когда он переставал доверять человеку, тому не следовало ожидать ничего хорошего»11. Троцкий, всегда считавший себя выше Сталина, отрицательно отзывался о новоизбранном первом секретаре КПСС: «При огромной и завистливой амбициозности Сталин не мог не чувствовать на каждом шагу своей интеллектуальной и моральной второсортности. Он пытался, видимо, сблизиться со мной. Только позже я отдал себе отчет в его попытках создать нечто вроде фамильярных отношений. Но он отталкивал меня теми чертами, которые составили впоследствии его силу на волне упадка: узостью интересов, эмпиризмом, психологической грубостью и особым цинизмом провинциала, которого марксизм освободил от многих предрассудков, не заменив их, однако, насквозь продуманным и перешедшим в психологию миросозерцанием»12.

Разумеется, Троцкий недооценивал Сталина. Возможно, у последнего действительно не было такой харизмы, но он был более дальновидным политиком. Острый ум, прагматизм, недоверие и беспощадность позволили ему выработать новый для Советского Союза способ удержать народ в своей власти: террор. Нацисты пристально следили за тем, как в 1930-х годах Сталин устранял со своего пути всех, кто, по его мнению или по мнению НКВД, представлял даже незначительную угрозу.

В результате Сталин научился использовать страх как средство мотивации в своих целях. Один историк называет его способ правления «вдохновением от противного» – последователи Сталина постоянно должны были доказывать ему свою преданность13. Никто не осмеливался критиковать режим в его присутствии. Один молодой генерал военно-воздушных сил на вопрос Сталина о причинах высокой аварийности в ВВС отважно ответил следующее: «Вы заставляете нас летать на гробах!»14 Сталин помолчал немного и сказал спокойно: «Вы не должны были так сказать». На следующий день молодой генерал был убит [12] .

В 1937 году Сталин начал чистку в Красной Армии. Тысячи старших командиров в атмосфере гнетущего страха были отданы под суд и репрессированы. Марк Галлай, советский летчик-испытатель, пережил те страшные времена: «В 1937 году нам всем довелось испытать на себе тяжелый гнет режима, – вспоминает он. – Сталинских репрессий боялись все без исключения: ученые, военные, а особенно – бойцы военно-воздушных сил. Только тот факт, что за несколько лет начальники Главного управления Военно-воздушных сил РККА менялись несколько раз, говорит о многом. Каждого нового начальника репрессировали и впоследствии устраняли». Галлай рассказал, что в то время ему приходилось вести «двойную жизнь». С одной стороны, он тогда лишь начинал свой путь летчика-испытателя, ухаживал «на заре своей юности» за будущей женой, «с энтузиазмом» брался за любую работу. С другой стороны, он был кандидатом в члены ВКП(б), а потому несколько раз в неделю должен был посещать партсобрания. «На них большую часть времени мы пытались поймать кого-нибудь на горячем, например, на общении с «врагами народа»… Но большинство кандидатов оказывались чисты, как первый снег. На этих собраниях кто-то всегда делал доклад. Знаете, некоторым нравится добивать лежачих. Но некоторых попросту заставляли так поступать. Большинство поддерживали выступающего угрюмым молчанием. Ведь все мы понимали: что того, кого мы голосованием исключали из партии, арестуют той же ночью».

Подобное обличение «врагов народа» служило спецслужбам чрезвычайно эффективным способом наказаний; лишь изредка обвинения оказывались по-настоящему серьезными, большинство из них были неясными и расплывчатыми15. Лаврентий Берия, глава НКВД, рассказывал как-то о теории, якобы изложенной ему Сталиным, согласно которой «враги народа – это не только те, кто устраивает саботаж, но также те, кто подвергает сомнению верность партийного курса. Среди нас живет множество изменников, наша задача – ликвидировать их как можно скорее».

Политика террора не жалела даже тех, кто мог оказаться полезным режиму. Одним хмурым октябрьским утром 1937 года Марк Галлай, придя на работу, увидел, что на приангарной площадке на аэродроме маляры торопливо замазывали на вертикальном оперении самолетов буквы «АНТ». Каждый экспериментальный самолет обычно помечали инициалами его создателя, а буквы «АНТ» означали «Андрей Николаевич Туполев», главный конструктор всех созданных в ЦАГИ летательных аппаратов, один из самых одаренных авиаконструкторов того времени. Гнетущая атмосфера сталинского террора к этому времени полностью охватила страну. Люди, в том числе общенародно известные, один за другим исчезали в застенках НКВД, казалось, безвозвратно. Поэтому особой сообразительности, чтобы понять, что означают замазанные буквы, не требовалось – Туполева арестовали. Так Марк Галлай узнал об этом еще до официального объявления Туполева «разоблаченным врагом народа», а ведь это был человек, который конструировал новую боевую авиатехнику.

Как именно тайной полиции следовало поступать с «врагами народа», подробно изложено в распоряжении для местных управлений НКВД: «Согласно постановлению Центрального Комитета, начиная с 1937 года, НКВД уполномочен в случае необходимости применять силу. Широко известен тот факт, что долгое время представители буржуазии и интеллигенции применяли радикальные меры по отношению к представителям социалистического пролетариата. Возникает вопрос: отчего же теперь органы социалистической власти должны вести себя более человечно по отношению к обезумевшим приверженцам буржуазии, к заклятым врагам рабочего класса и колхозного крестьянства?»

Несложно догадаться, каким образом подобные произвольные аресты, пытки и убийства повлияли на боевой дух советских вооруженных сил; особенно они сказались на производстве экспериментальных самолетов – отрасли, в которой какого-либо прогресса можно достичь только методом проб и ошибок. «Разумеется, – отмечает Марк Галлай, – когда на тебя давят со всех сторон, инициативы ждать не приходится… Во времена сталинского террора каждый боялся допустить ошибку».

До нашего времени сохранились записи Геббельса о том, как Гитлер отзывался о сталинских чистках в 1937 году: «Должно быть, у Сталина с головой не все в порядке, – говорил фюрер, – не вижу других объяснений этому кровавому режиму»16. Сам Гитлер действительно на заре своей карьеры подобных поступков не совершал. Напротив (см. главу 3), когда он только пришел к власти, то научился работать с теми генералами, кто уже занимал руководящие должности до него. Даже когда в конце 1930-х годов ему представилась возможность устранить некоторых генералов, все еще недостаточно преданных идеям нацизма, фюрер попросту сделал так, чтобы те сами ушли в отставку, а он наградил их пенсией, а не пулей в голову17.

Однако нацисты судили о том, что у Сталина «с головой не все в порядке» не только по чистке в рядах Красной Армии. Жертвами маниакальной паранойи стали даже члены его собственной семьи: два шурина подверглись аресту и расстрелу, две свояченицы попали в тюрьму. Третий шурин, Павел Аллилуев, умер (по одной из версий причиной смерти стало отравление) в первый же день работы в Кремле в ноябре 1938 года. «В этом – весь он, – рассказывает Кира, дочь Павла Аллилуева и племянница Сталина. – “Сталин” означает “сталь”». (Действительно, урожденный Иосиф Джугашвили последовал примеру других идеологических лидеров коммунистической партии и взял псевдоним в соответствии со своим «стальным» характером.) Как объясняет Кира, «у него было сердце из стали… Наверное, он намекнул кому-то из своих подчиненных, что нужно избавиться от папы, потому что тот постоянно пытался спорить со Сталиным и настаивал на освобождении заключенных. Наверное, Сталин устал от этих постоянных препирательств… Конечно, он знал, что отца арестовывать не за что. Доказать маме, что ее муж – “враг народа”, он тоже не мог. Вот и устранил его другим способом».

Кира вместе со всей семьей частенько гостила на даче Сталина, где не уставала удивляться тому, как этот человек меняется в кругу близких. «Он обожал моего младшего брата – называл его “грибочком”, сажал к себе на колени и мило беседовал с малышом… Меня никогда не заставляли есть то, чего мне не хотелось. Он всегда строго распоряжался: “Оставьте девочку! Не хочет – не надо ее заставлять!”»

Но после смерти отца отношения Киры и ее овдовевшей матери со Сталиным в корне изменились: «Он стал вести себя странно. Старался держаться от нас подальше. В последний раз мы виделись с ним в 1939 году… Нам после смерти папы пришлось тяжело, мы чувствовали себя персонажами из какой-то трагедии Шекспира». Обе женщины впоследствии попали в тюрьму безо всяких на то оснований. «Обычным людям не понять: как вообще можно уничтожить собственную семью? Но он обладал воистину безграничной властью. Он был над всеми. Он не замечал ничего вокруг, от окружающих ему нужно было лишь безусловное одобрение. Тот же, кто не соглашался с ним или подвергал сомнению его слова, тут же объявлялся “врагом народа”. Его личным врагом… Вся моя жизнь была испорчена. Муж ушел от меня – его родители сказали ему, что он угодит в тюрьму вслед за мной. Я вышла замуж еще раз, но слишком поздно… Детей было уже поздно заводить. Вся жизнь пошла прахом. И что мне оставалось делать? Тогда я решила смотреть на все оптимистично. Просто жила дальше. Прошлое не вернуть и не изменить».

Разумеется, какими бы ужасными ни были эти личные драмы советских людей, они не давали нацистам никаких оснований считать, будто Сталин привел Советский Союз в такое запустение, что страна не сумеет сдержать натиска немецких войск. По сей день продолжаются споры о масштабах чистки Красной Армии: советская военная машина была серьезно ослаблена хаотичным расширением вооруженных сил в довоенные годы и назначением неопытных офицеров на должности, для которых у них не хватало ни знаний, ни умений. Эти чистки усугубили и без того бедственное положение Красной Армии. В 1937–1938 годах более тридцати процентов офицеров были уволены с военной службы. По первоначальным оценкам западных экспертов, в тот период власти арестовали от двадцати пяти до пятидесяти процентов командного состава, но совсем недавно появилась информация о том, что реальное количество произведенных арестов не превышало десяти процентов. Однако цифрами не измерить упадок боевого духа и полное отсутствие инициативы в рядах советских вооруженных сил, все служащие которых прекрасно понимали: малейшая ошибка неизбежно приведет к аресту или даже казни.

Тем не менее, когда летом 1940 года Гитлер вместе со своими генералами начал оценивать перспективы войны с Красной Армией, существовали и более весомые доказательства того, что в грядущем военном конфликте нацисты получат преимущество. Девятью месяцами ранее, в ноябре 1939 года, Красная Армия напала на Финляндию. Сталин планировал насильственным путем присоединить ее территории к Советскому Союзу в качестве Карело-Финской ССР. Теоретически у финской армии не было шансов: ей предстояло встретиться в бою с советскими войсками, обладавшими численным перевесом – соотношение сил составляло практически один к трем. Но все пошло не так, как хотел Сталин. «Бои были просто страшные, – вспоминает Михаил Тимошенко, который сражался на советской стороне в составе 44-й украинской дивизии. – Казалось, будто кто-то взял и отправил наших на смерть, умирать от холода. Мы даже не видели поблизости врагов. Создавалось такое впечатление, словно пули сами летели прямо из лесу».

Красная Армия получила тогда хороший урок того, как немногочисленная и легковооруженная армия может вести эффективную партизанскую войну. «Небольшими группами, по десять-пятнадцать человек, финны пробирались ночью к нашим кострам, давали короткие пулеметные очереди, а затем снова скрывались в лесу… А те, кого мы отправляли на поиски вражеских следов, бесследно пропадали. Финны поджидали их среди деревьев и нападали из засады. Тогда мы поняли, что эту войну нам не выиграть». В результате ряда тактических ошибок, серьезных пробелов в организации управления и снабжения войск Красной Армии, плохой подготовленности командного состава дивизия Тимошенко почти вся погибла или попала в плен. К февралю 1940 года в ней осталось лишь десять тысяч человек – менее половины от начального состава. «Лично я думаю, что тогда произошла какая-то ошибка – до сих пор не вижу смысла в той войне. Иначе зачем они отправили нас туда, где мы не могли сразить врага, где было холодно до ужаса, где многие из нас замерзали до смерти?» Из полка, где служил Тимошенко, в составе которого было четыре тысячи бойцов, уцелели в финскую кампанию лишь человек пятьсот. Советская система поступила в случае этой неудачи, как всегда, – «виновные» командиры были отданы под трибунал. В случае с частью Тимошенко командир дивизии и комиссар полка были расстреляны перед строем. Наконец-то в марте 1940 года было подписано мирное соглашение с Финляндией. Исключительно благодаря численному перевесу Красная Армия «отвоевала» незначительную часть финской территории – ценой жизней ста тридцати тысяч советских солдат.

Даже такой убежденный коммунист, как Михаил Тимошенко, понимал истинное значение подписания Советским Союзом Пакта о ненападении с Германией: «Немцы, разумеется, пришли к выводу, что Красная Армия слаба. И во многих отношениях они были правы». Германский Генеральный штаб тщательно изучил тактику Красной Армии во время советско-финской войны и пришел к незамысловатому, но фатальному для СССР выводу: «Советское “стадо” не сможет устоять перед любой армией с прекрасно организованным руководством»18.

В какой-то мере это объясняет, почему 21 июля 1940 года, почти за две недели до встречи высокопоставленных военных в Бергхофе, Гитлер спросил генерала Альфреда фон Йодля, начальника Штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта, сумеют ли германские войска начать военные действия против Советского Союза уже осенью. Йодль ответил отрицательно: за столь короткий срок невозможно было завершить все необходимые приготовления. И потому подготовку вторжения решили начать летом, а напасть на СССР в следующем году.

Официальная директива о нападении на СССР поступила 18 декабря 1940 года. Прежде для этой операции использовались кодовые названия «Отто» и «Фриц», но теперь Гитлер приказал называть ее планом «Барбаросса» – по имени императора Фридриха І, который, если верить старинному преданию, должен восстать из мертвых, чтобы помочь своему государству в тот момент, когда оно будет более всего нуждаться в нем.

К концу 1940 года Гитлер еще больше утвердился в мысли о том, что колоссальное предприятие, за которое он осмелился взяться, было единственно верным решением для дальнейшего развития Германии. На деле оказалось, что неудачи люфтваффе в Битве за Британию лишили Германию последних шансов на успешное вторжение на Британские острова – а потому Гитлер не видел иного способа ослабить Великобританию и США, кроме как вывести из игры их потенциального союзника на Европейском континенте. С политической точки зрения визит советского министра иностранных дел Вячеслава Молотова в Берлин в ноябре 1940 года показал Гитлеру, что Советский Союз собирается извлечь выгоду из Пакта о ненападении в ущерб Германии. Разве Молотов не объявил, что СССР планирует аннексировать часть Румынии? В экономическом плане Германия в значительной мере зависела от поставок Советским Союзом сырья, без которого для нее война была невозможна: а что, если в решающий момент СССР попросту прекратит снабжение? И, в конце концов, с идеологической точки зрения коммунисты вызывали у Гитлера и других нацистов ненависть. И не почувствовал ли бы себя Гитлер свободнее (как он напишет позднее Муссолини), нарушив Пакт о ненападении, этот «брак по расчету»? И в каком же еще доказательстве собственного врожденного превосходства нуждалась немецкая армия, если сравнивать ее молниеносное покорение Франции и неспособность Красной Армии разбить немногочисленных финнов?

До самого начала 1941 года, когда нацистские военачальники уже определили все сроки и цели операции «Барбаросса», никто не высказывал сомнений по поводу успеха мероприятия. Начальник отдела Верховного командования вермахта по вопросам военной экономики и вооружений, генерал Томас, на заседании Верховного командования выступил с сообщением о ряде сложностей, с которыми германские войска наверняка столкнутся в ходе вторжения: например, как командование собирается решить вопрос со снабжением солдат топливом и продовольствием на советских территориях? На встрече с Гитлером 3 февраля Гальдер также затронул эти проблемы и предложил пути их решения (по оптимистическому мнению Центрального бюро по экономике армия вполне могла «существовать за счет захваченных земель» и присваивать ресурсы Советского Союза с целью пополнения запасов). Позднее генерал Томас высказал еще более мрачные перспективы тылового обеспечения, которые неизбежно ожидали немецкую армию, однако о его опасениях Гитлеру, вероятнее всего, так и не доложили.

В феврале обсуждался еще один изъян в планах нападения на СССР, хотя и коротко. План «Барбаросса» не предусматривал захвата всех территорий Советского Союза. Предполагалось, что немцы остановятся в районе Уральских гор, в то время как советские войска отступят в леса и болота Сибири. Даже Гитлер не рассчитывал на то, что ему хватит военной мощи продвинуться дальше на Восток, до самого Тихого океана (как сказал Губерт Менцель, офицер танковой дивизии, это был «блицкриг – но без границ»). Фельдмаршал фон Бок, которому предстояло командовать группой армий «Центр» (войска должны были продвигаться по центральной оси Минск – Смоленск – Москва), задался вопросом: как после поражения Красной Армии Советы «пойдут на заключение мира»?19. Гитлер расплывчато ответил, что «после завоевания Украины, Москвы и Ленинграда… у советского руководства не останется иного выбора».

Несмотря на все указанные проблемы, уверенность германского командования в победе не пошатнулась ни на йоту: «Русский колосс окажется свинячьим пузырем; ткни его, и он лопнет», – говаривал генерал Йодль. Он прекрасно помнил, как многие другие генералы пророчили поражение германской армии на французском фронте, а в результате та война завершилась блистательной победой немцев. Наученные опытом генералы не станут давать неутешительных прогнозов!

Той же весной Гитлер внес изменения в план ОКХ, состоящий из трех направлений удара. Он счел нужным сместить акцент с продвижения в направлении Москвы. Фюрер выработал новую концепцию грядущих военных действий, в основе которой лежал новый способ ведения войны – тотальное уничтожение, а потому более важным было истребление вражеских войск, взятых в окружение, чем захват столицы государства. Военачальники безропотно согласились с новой стратегией Гитлера. Его намерения были более чем прозрачны – вначале он собирался окружить и уничтожить Красную Армию на запад от Москвы, после чего страна рухнет, лишившись своей индустриальной мощи.

Той же весной нацисты приняли ряд решений о стратегической стороне грядущего военного вторжения. В глазах Гитлера и его подчиненных Советский Союз отличался от Франции, Бельгии или любой другой «цивилизованной» западной державы. С самого начала эта война задумывалась как порабощение дикарей, придерживающихся опасных и безнравственных иудео-коммунистических взглядов. Гальдер, вероятно, повторяя слова самого Гитлера, записал в дневнике 17 марта 1941 года, что «интеллигенцию, которой Сталин потакал, необходимо устранить», а также, что «в Великороссии силу следует применять в самой жесткой форме». Гитлер не скрывал от генералов своих намерений – он собирался вести войну на полное уничтожение, о чем и объявил 31 марта. И тем не менее ни один из военачальников не подал в отставку и даже не возразил фюреру, после того как его идеи превратились в реальные приказы, диктовавшие дух и букву, в соответствии с которым следовало вести все военные действия против Советского Союза. Эти приказы, названные позднее, на Нюрнбергском судебном процессе, «преступными», не были навязаны военным сотрудниками СС, а были приказами собственного высшего армейского командования.

Первым «преступным» приказом стал план «Барбаросса», согласно которому всех партизан надлежало расстреливать на месте, а также разрешались коллективные карательные меры против целых населенных пунктов. Сразу за ним вышел печально известный «Приказ о комиссарах», в котором солдат призывали расстреливать всех советских военных политруков – комиссаров. (Большую часть своего существования Красная Армия функционировала под «двойным командованием», в рамках которого профессиональным армейским офицерам приходилось обсуждать все важные приказы с политическими комиссарами и только потом обнародовать их. Первые революционеры больше всего на свете боялись того, что армия в один прекрасный день восстанет против коммунистической партии, а потому надеялись, что присутствие подобных комиссаров убережет их от бунта в рядах вооруженных сил.)

Сегодня сложно постигнуть, как солдаты современной армии такого цивилизованного народа как немцы могли согласиться на то, что им придется воевать в противоречии с международной конвенцией, вести войну, в которой им была уготована роль не солдат, а настоящих убийц. Однако встреча с Бернхардом Бехлером позволяет понять умонастроения того времени, которые сделали это возможным. Этот человек не просто принял условия «Приказа о комиссарах» – он был среди тех, кто подписал его. В качестве адъютанта генерала Мюллера – генерала для особых поручений Верховного командования – он подписал этот документ, заверяя подлинность подписи фельдмаршала фон Браухича. «Я гордился тем, что на этом приказе значится мое имя, – рассказывает Бехлер. – Но не могу сказать, что это событие из ряда вон выходящих. Таких было двадцать, а то и тридцать в то время, так что я не придавал ему такого уж большого значения. Но умные мысли приходят лишь тогда, когда все глупости уже сделаны. Позднее я осознал подлинное значение приказа, понял, конечно, какое это было, по сути, грязное дело. Но в то время никто как-то не обращал внимание на такое».

И хотя Бехлер сейчас так не думает, но о своих тогдашних чувствах говорит, что «в то время мы все были уверены, что одержим великую победу. И если бы мы победили, значит, все было правильно. Не забывайте об этом. Если бы мы сокрушили Советский Союз, то ничего из этого, даже преступления или что там, не имело бы никакого значения».

Когда мы снова обратили внимание герра Бехлера на этическую сторону вопроса – на моральные принципы, которыми он руководствовался, подписывая подобные приказы, – Бехлер ответил: «Поскольку я действительно считал, что существует угроза западному миру, что Советский Союз – это опасность для всей цивилизации, и верил в это всем сердцем, то выходит, что я не забывал о морали, подписывая приказ. Моим моральным долгом было предотвратить катастрофу. Именно мораль позволила мне прибегнуть к методам, которые я никогда не позволил бы применить в иных обстоятельствах. Мы должны были помешать большевизму захватить всю Европу… И мы не видели в своих действиях ничего преступного, поскольку даже сам Гитлер говорил, что «для германского народа такого понятия, как «преступление», не существует». Таковы были наши моральные устои: мы должны были уничтожить нависшую над нами угрозу. Ее следовало истребить на корню, мы не могли позволить Советскому Союзу разрастись еще больше».

Ответ Бернхарда Бехлера, несмотря на несколько запутанный ход его умозаключений, представляет исключительную важность. Благодаря этому ответу мы понимаем, какими рассуждениями руководствовался Генрих Гиммлер, рейхсфюрер СС, обрекая на смерть еврейских детей. По сути, вся идея сводится к одному: «Угроза, которую представят для нашего общества эти люди в будущем, настолько велика, что, в конце концов, цель оправдает средства». Вот какой логикой рассудительные люди оправдывают самые бесчеловечные свои поступки. Этот ответ говорит нам о том, что утонченность и культура не всегда служат преградой жестокости – наоборот, изобретательный ум всегда попытается придумать оправдание своей бессмысленной жестокости.

Немецкие военные уже видели, как отряды «специального назначения» под предводительством Рейнхарда Гейдриха, руководителя Главного управления имперской безопасности, которые должны были ликвидировать идеологических врагов нацистов, истребляли в Польше евреев и представителей польской интеллигенции. Учитывая опыт последних двух лет, немецкие вооруженные силы, а в особенности их честолюбивые представители, прекрасно осознавали, что насилия не избежать. Но нельзя сказать, что эти люди попросту «смирились» с грядущей войной на полное уничтожение. И вермахт, и Верховное командование знали, что им придется соперничать с эсэсовцами Гиммлера за роль в будущей Великой Германской империи. Тех, кто дал бы хоть малейшую слабину, обязательно вывели бы из игры в будущем. После завоевания Советского Союза лишь те военачальники, которые продемонстрируют «идеологическую чистоту», могли надеяться на благосклонность фюрера.

Разумеется, не все в вермахте бросились выполнять «преступные» приказы, однако большинство дивизий рьяно взялись за дело20. Грядущая война была для них не просто взятием крепости жестокого, беспощадного врага, попыткой расширить границы Германской империи на восток, но также битвой стратегического и экономического значения: в случае поражения Германия прекратила бы свое существование как независимое государство. Это объясняет, почему немцы готовы были к войне без правил. По этому поводу 16 июня 1941 года Геббельс пишет в дневнике следующее: «Фюрер говорит: правы мы или нет, однако мы должны победить. Мы в ответе за столько всего, что мы должны победить, иначе весь наш народ и мы вместе со всем тем, что нам дорого, будем уничтожены»21.

Гитлер сконцентрировал на приграничных территориях вооруженные силы численностью в три миллиона человек – Сталин попросту не мог не заметить их передвижений вблизи советско-немецкой границы. Но он не знал, как поступить с этими разведданными. Что это: провокация – немцы, возможно, хотели проверить, прекратит ли Советский Союз поставки сырья для немецкой военной машины? А если скопление войск означает нечто более серьезное? Неужели война? Анатолий Гуревич, глава советской военной контрразведки во Франции и Бельгии, прекрасно понимал истинные причины сосредоточения вооруженных сил. Он работал под прикрытием как директор южноамериканской торговой фирмы и был вхож в круги немецкого командования в Бельгии. В октябре 1940 года Гуревич узнал, что немцы планируют вторжение в Советский Союз уже в следующем году. «Я начал собирать информацию о передвижениях войск, – рассказывает он, – и выяснил, что их все перекидывают на Восточный фронт». Гуревич вспоминает: к началу 1941 года он уже отправил через советское посольство в Брюсселе сообщение о том, что «в мае 1941 года начнется война». Рихард Зорге, советский агент в Японии, также неоднократно сообщал в Москву о предстоящем нападении, но тщетно.

Об отношении Сталина к сложившейся ситуации мы можем узнать из секретного документа, о содержании которого стало известно лишь после падения коммунистического режима. Датированный 16 июня 1941 года, этот документ, который был отправлен В. Н. Меркуловым, наркомом государственной безопасности СССР, гласит: «Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает: 1. Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время… В Министерстве экономики рассказывают, что на собрании всех планирующих органов, предназначенных для «оккупированной территории СССР», выступал также Розенберг (которого Гитлер вскоре назначит имперским министром по делам оккупированных восточных территорий), который заявил, что «понятие “Советский Союз” должно быть стерто с географической карты». На тексте этого доклада Сталин набросал резолюцию: «Товарищу Меркулову. Можете послать ваш “источник” из штаба германской авиации к такой-то матери. Это не “источник”, а дезинформатор».

Сталина часто критикуют за то, что он не воспринимал такие предупреждения, как это, всерьез. Но легко критиковать с позиций сегодняшнего дня. В то время угроза совсем не выглядела очевидной. Сталин считал, что первоочередной целью Германии была Англия – ведь нападение на Советский Союз означало бы, что Гитлеру придется вести войну на два фронта. Более того, СССР по-прежнему выполнял обязательства по ряду заключенных с рейхом соглашений, обеспечивая нацистское государство сырьем. В октябре 1939 года Советский Союз даже позволил немецкому флоту встать в незамерзающем порту к востоку от Мурманска, чтобы отремонтировать подлодки к войне в Северной Атлантике. Так зачем же Гитлеру ставить под удар столь полезную дружбу с СССР?

Десятого мая 1941 года Рудольф Гесс, заместитель Гитлера по партии, совершил перелет в Шотландию. Сталин растерялся: он не понимал, что происходит. Неужели англичане вступили с нацистами в тайный сговор? Если дела обстояли именно так, то у него были все основания полагать, что доходившие до него из Британии разведданные о том, что немцы готовят вторжение, – не что иное, как провокация. Тогда получалось, что англичане просто хотят вынудить Советский Союз пойти на бессмысленную агрессию против Германии, чтобы отвлечь Гитлера от Туманного Альбиона. Ведь в 1939 году англичан не очень-то интересовал союз с СССР.

Сталин обдумал все возможности, несмотря на непреодолимое желание не спровоцировать немцев на конфликт. Война с нацистами в 1941 году совершенно не отвечала его интересам. Возможно, он понимал, что рано или поздно столкновения с рейхом не миновать, но считал, что неизбежное случится не ранее 1942–1943 годов. За это время он вполне мог успеть подготовить армию и воспользоваться всеми благами секретного протокола Пакта о ненападении, согласно которому к Советскому Союзу должны были отойти обширные европейские территории, включая значительную часть Польши. Однако Сталин руководствовался не только фактами, но и собственными надеждами – ведь то, что вызывало энтузиазм у немцев, у Сталина могло вызвать недоумение.

Не только Сталин верил, что если не идти на провокации Гитлера, то Советскому Союзу удастся избежать конфликта. Маршал Жуков, в феврале 1941 года назначенный главой советского Генерального штаба, позднее рассказывал о тех временах следующее: «Большинство чиновников из окружения Сталина разделяли его политические убеждения. Все соглашались с тем, что, пока мы не реагируем на провокации со стороны Германии, пока не нарушим установившегося порядка, Гитлер также не нарушит Пакта о ненападении и не перейдет в наступление»22.

Именно из-за этой стратегии попустительства после падения коммунистического режима Советский Союз стали часто обвинять в том, что СССР и сам планировал напасть на Германию в 1941 году. (Этим же пытались оправдать свои действия и нацистские пропагандисты во главе с Гитлером сразу после начала войны – хотя нет никаких доказательств того, что они действительно начали готовить вторжение по этой причине.) Однако недавно был опубликован датированный 15 марта 1941 года советский документ под названием «Соображения по плану стратегического развертывания Вооруженных сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками».

После детального изучения этого документа выяснилось: едва ли его можно назвать доказательством того, что Сталин планировал неминуемое нападение на Германию. Из контекста понятно, что эта записка была составлена исключительно в ответ на информацию о том, что немецкие войска стягиваются к советским границам: «…в условиях политической обстановки сегодняшнего дня Германия, в случае нападения на СССР, сможет выставить против нас до 137 пехотных, 19 танковых, 15 моторизованных, 4 кавалерийских и 5 воздушно-десантных дивизий, а всего до 180 дивизий…»

Далее в записке речь идет о том, что главные силы немецкой армии «будут развернуты к югу от Демблин для нанесения удара в направлении – Ковель, Ровно, Киев», и о том, что «этот удар, по-видимому, будет сопровождаться ударом на севере из Восточной Пруссии на Вильно и Ригу, а также короткими, концентрическими ударами со стороны Сувалки и Бреста на Волковыск, Барановичи».

Перечислив возможные направления удара немецких войск, автор записки считает «необходимым ни в коем случае не давать инициативы германскому командованию, упредить противника в развертывании и атаковать немецкую армию в тот момент, когда она будет находиться в стадии развертывания и не успеет еще организовать фронт и взаимодействие родов войск», а также рекомендует далее провести два контрнаступления на германскую территорию.

После внимательного прочтения этой записки можно сделать вывод, что она не содержит конкретного плана действий неспровоцированного нападения на Германию – в ней лишь предлагаются оборонительные мероприятия в связи с мобилизацией германских войск, направленные на предупреждение возможной агрессии со стороны рейха. Также очевидно, что не стоит расценивать этот документ как засекреченный план, тщательно скрываемый до недавнего времени; по сути, это всего лишь заключительный доклад в ряде предварительных планов развертывания войск на случай непредвиденного вторжения с Запада.

Несмотря на распространенный миф о том, что советское руководство не предпринимало никаких действий по подготовке к возможному нападению Германии, вся правда заключается в том, что военачальники Красной Армии на самом деле рассматривали возможность развертывания своих войск – просто неправильно планировали место их развертывания. Все предположения, сделанные в докладной записке от 15 мая и в более ранних планах, вращались вокруг того, что Красная Армия в случае войны займет «активную оборону». Несмотря на то, что благодаря обширным территориям Советский Союз мог позволить вражеским войскам пройти в глубь страны, Сталин считал, что лучше будет разделить Красную Армию и дислоцировать значительную часть войск вдоль границы для массированного контрнаступления на территорию противника.

Поведение Сталина весной 1941 года – это поведение человека, который всеми силами пытался не сделать ничего такого, что может восстановить против СССР немцев, а вовсе не поведение полководца, выжидающего удобный момент для нападения. (Русский историк профессор Виктор Анфилов утверждает, что маршал Жуков рассказывал ему о том, что Сталин читал записку от 15 мая и при этом жутко разозлился: «Вы что, с ума сошли? Хотите спровоцировать немцев?») Недавно рассекреченные документы свидетельствуют о том, что Советский Союз до самого вторжения строго соблюдал поставки сырья Германии.

То, что Сталин не хотел развязывать войну с Германией в то время, не означало, разумеется, что Пакт о ненападении остался бы для него священным навсегда. Но из-за своей природной осторожности Сталин опасался переоценить собственные силы. Он придерживался договора о нейтралитете с Японией до того самого момента, когда американцы сбросили первую атомную бомбу. Только тогда Сталин приказал Красной Армии вторгнуться на удерживаемые Японией китайские территории, а затем – и в саму Японию. В то же время, по сути, выдвигаются и такие объяснения, что руководитель Советского Союза попросту сперва выжидал, оценивая перспективы дальнейшего развития военных действий на Западе, и затем, если бы он почувствовал, что пора вмешаться в ход войны ради блага СССР, то никакой договор не удержал бы его.

Нельзя забывать, что именно по этой причине немцы так сильно стремились как можно скорее устранить угрозу, исходящую от Советского Союза. И Гитлер и Сталин прекрасно понимали, что время играет на руку СССР. Потому не только нацистская правящая верхушка, но и многие бывшие немецкие военнослужащие по-прежнему считали грядущую войну превентивной: «Я не хочу сказать, что Гитлер планировал превентивную войну лишь для того, чтобы предупредить неизбежное нападение со стороны СССР, – объясняет Рюдигер фон Райхерт, служивший в то время офицером артиллерии в группе армий “Центр”. – Но термин “превентивная война” вполне уместен в данной ситуации, потому как он знал, что конфликта не избежать, а, нанеся удар первым, он окажется в более выгодном положении. Гитлер понимал, что Сталин вполне может развязать войну. Так что с этой точки зрения мы поддерживали его решение напасть на СССР».

Изначально, по плану «Барбаросса», вторжение было назначено на май 1941 года, но впоследствии дату пришлось изменить – в марте произошел государственный переворот в Белграде, в результате которого военные свергли немецкого союзника, принца-регента Павла. Поэтому 6 апреля германские войска вторглись в Югославию. Из стратегических соображений Гитлер приказал им занять и Грецию. И хотя итальянцы безуспешно пытались захватить эту страну уже в течение нескольких месяцев, Гитлер не хотел подставлять южный фланг немецкой армии перед началом плана «Барбаросса». Югославия и Греция не устояли под натиском германского «блицкрига» и военные действия на этих территориях прекратились уже к концу апреля. Однако из-за таких непредвиденных осложнений начало операции «Барбаросса» пришлось отложить до июня.

В провале восточной кампании и поражении Германского рейха в 1945 году Гитлеру следовало винить самого себя – именно он решил отсрочить нападение на Советский Союз. Ведь после балканского конфликта требовалось время на передислокацию германских войск на исходные позиции для операции «Барбаросса». К тому же весна выдалась довольно дождливой, и нацисты решили дождаться более благоприятных условий и перенести дату вторжения на июнь. Однако в любом случае проклятием рейха стали не эти несколько недель, а серьезные просчеты в определении истинной природы и степени сложности поставленной задачи.

Разумеется, ни один из немецких ветеранов, с которыми нам удалось побеседовать, не мог предвидеть провала плана «Барбаросса» из-за того, что его начали реализовывать не в мае, а в июне. Напротив, всех переполнял оптимизм – ведь цель казалась такой простой. Утром 21 июня Бернхард Бехлер пришел к сестре попрощаться; он отправлялся в новую ставку Гитлера в Восточной Пруссии: «Я сказал ей: “Мне пора. Позвоню тебе из Москвы через пару недель”… Я искренне верил в то, что выполню свое обещание, я, по сути, гордился нашими планами».

Перед рассветом в воскресенье 22 июня 1941 года Рюдигер фон Райхерт, офицер артиллерии 268-й пехотной дивизии, готовился пересечь границу занятой Советским Союзом части Польши. «Это был полнейший абсурд: за час до вторжения мимо нас промчался новый, горящий огнями поезд, который увозил мирных жителей в страну нашего тогда еще союзника, в страну, на которую мы собирались напасть с минуты на минуту». В половине четвертого они «произвели первый залп, первыми жертвами которого стали пограничники на демаркационной линии». Вольфгангу Хорну, солдату 10-й танковой дивизии, массированные артиллерийские обстрелы, которые сигнализировали о начале войны, «придали уверенности в том, что у нерешительного и жалкого [так!] врага нет шансов на победу».

Немцы наступали в трех направлениях главных ударов в полосе фронта протяженностью тысяча восемьсот километров (самой длинной в истории). Группа армий «Север» под командованием фельдмаршала фон Лееба двигалась на Прибалтику и Ленинград, группа армий «Центр» под командованием фельдмаршала фон Бока – в направлении Минска, Смоленска и в конечном счете Москвы, а группа армий «Юг» под командованием фельдмаршала фон Рундштедта – на Украину.

Хотя советские войска и были численно равны наступающим немецким (приблизительно по три миллиона человек от каждой стороны), едва ли они были равны своему противнику в других параметрах. Из-за неразвернутости советских войск у границы (советские полководцы следовали военной доктрине «активной обороны», которая не подходила для эффективного ведения оборонительных действий), низкого уровня боевой подготовки красноармейцев, слабого уровня подготовки комсостава РККА по сравнению с комсоставом вермахта и несоответствия военной техники (много устаревшей или нуждавшейся в ремонте) советские войска стали легкой жертвой немецкой тактики окружений.

Захватчики вывели «блицкриг» на новый уровень тактического мастерства. Согласно прежней стратегии, войска должны были наступать волнами – сначала бомбардировщики, затем артиллерия, танки, мотопехота и так далее. Однако генерал Хайнц Гудериан, главнокомандующий танковыми войсками, предложил новый, революционный способ ведения военных действий с применением бронированной техники, благодаря чему успех «молниеносной войны» стал возможен. Теперь танки, пикирующие бомбардировщики и артиллерия стали наносить точечные удары по противнику – иногда поле боя не превышало по ширине дорогу. Такой уровень взаимодействия стал возможен как благодаря богатому боевому опыту в управлении войсками, так и наличию передовых средств связи – наблюдатели с передовых танков по радиосвязи сообщали точное местоположение позиций, по которым должны были бить артиллерийские батареи. «Нас хорошо этому обучали, – рассказывает Вольфганг Хорн, – к тому же мы действовали подобным образом и во Франции, прорываясь к порту Кале, например. Так что мы уже знали, что должны атаковать словно острие копья, не обращая внимания по сторонам… Наши атаки всегда, всегда тщательно координировались».

Прорываясь через оборонительные линии противника, танки продолжили наступление, а идущая следом пехота устремлялась в бреши и окружала ошеломленного противника. В первые дни войны наиболее успешно эту тактику применяла группа армий «Центр», которая быстро продвинулась к Смоленску, в глубине территории Советского Союза. Но тактика «блицкриг» не была рассчитана на столь обширные территории и большие расстояния, поскольку пехота не поспевала за передовыми танковыми частями, поэтому те вынуждены были прекратить продвижение вглубь и подождать остальные войска.

Но таковы были проблемы успеха, а для отдельных немецких солдат первые недели операции «Барбаросса» были днями славных побед. «Нам тогда казалось это легким делом, – рассказывает Альберт Шнайдер, рядовой 201-го батальона штурмовых орудий. – Что русские станут массово дезертировать или будут сдаваться в плен, а мы их будем отправлять в лагеря военнопленных». Легкость первоначального продвижения по советским территориям заставила его думать, что «впереди ждет светлое будущее и что война закончится уже через полгода, самое большее – через год. Мы должны были дойти до Уральских гор – и на этом все… Мы тогда думали, Господи, что с нами может случиться? Ничего дурного. Мы одерживали победы одну за другой. Все шло по плану, мы шли в наступление с песней! Сложно поверить, но именно так все и было».

Утром 22 июня Сталина, на даче в Кунцево в Подмосковье, разбудил звонок маршала Жукова, тогда начальника Генерального штаба, который сообщил ему о вторжении немецких войск. Сталин сначала решил, что это, должно быть, ошибка, что, возможно, произошел переворот, и генералы Гитлера захватили власть или что это – очередная провокация. Сталин приказал министру иностранных дел связаться с Японией и попросить ее выступить в качестве посредника между Советским Союзом и Германией. Отца Степана Микояна вызвали на экстренное совещание, которое состоялось тем же утром в кабинете Сталина в Кремле. В тот момент и в первые несколько дней после начала войны «никто не понимал, что происходит… Связь не работала. Нельзя было даже понять, где находятся наши, и где – немцы».

«Я сражался на границе трое суток, – рассказывал Георгий Семеняк, которому было тогда всего двадцать лет и он служил в 204-й советской дивизии. – бомбардировки, крики… взрывы артиллерийских снарядов не умолкали». На четвертый день его часть начала беспорядочно отступать. «Страшное было зрелище. Весь день на нас сбрасывали бомбы одну за другой… Когда был получен приказ к отступлению, было много людей, которые шли в разные стороны, хотя большинство все же двигалось на восток». Пробиваясь на восток по дорогам и лесам Белоруссии, Георгий Семеняк в ужасе наблюдал, что офицеры из его дивизии дезертируют: «Лейтенанты, капитаны, младшие лейтенанты – заскакивали в проходящие полуторки, главным образом те, что ехали на восток». К тому моменту, когда его часть подходила к столице Белоруссии Минску, в ней «почти не осталось командиров. А без них способность обороняться была настолько слаба, что мы, по сути, оказались бессильны перед лицом врага… То, что они воспользовались званиями для того, чтобы спасти свою шкуру, было настоящим предательством. Но у каждого свои слабости».

Однако не стоит всю вину перелагать на командиров, бросивших своих солдат, ведь они не были подготовлены к настоящему бою. На момент начала вторжения германских войск в 1941 году в результате чисток и стремительного расширения Красной Армии, около семидесяти пяти процентов армейских офицеров и семидесяти процентов комиссаров отслужили на своих должностях не больше года23.

Действия, предпринятые Сталиным в первые дни войны, были мало связаны с реалиями ожесточенных боев. Он бранил своих генералов и все призывал их перейти к наступлению на вражеские территории, согласно первоначальному плану контрнаступления Советского Союза, плану абсолютно несостоятельному, учитывая, что немецкие войска в первый же день операции «Барбаросса» продвинулись в глубь советской территории на расстояние до шестидесяти километров.

Увидев первые успехи немецкой армии, Гитлер, должно быть, окончательно уверился в возможности уничтожить Красную Армию за считаные недели. Однако не только он в то время не верил в то, что СССР способен оказать достойное сопротивление. Так, министр военно-морских сил США написал 23 июня президенту Рузвельту следующие строки: «В лучшем случае Гитлер подчинит Россию в срок от шести до восьми недель». Хью Далтон, английский политик-лейборист, 22 июня написал в своем дневнике, что «мысленно готовится к тому, что Красная Армия и советские ВВС будут разгромлены»24. Незадолго до начала операции «Барбаросса» представители Объединенного разведывательного комитета Великобритании констатировали, что, по их мнению, советским лидерам не хватает инициативы, а Красная Армия вооружена «абсолютно устаревшей боевой техникой»25. Британское военное министерство сообщило BBC, что, по мнению аналитиков, вооруженное сопротивление России прекратится не позднее, чем через шесть недель26.

Переломный момент пришелся на 27 июня, когда Сталин и остальные члены Политбюро собрались на совещание в Народном комиссариате обороны на улице Фрунзе. На этом собрании присутствовал и отец Степана Микояна: «Они начали задавать Жукову разные вопросы и вдруг поняли, что военные абсолютно ничего не знают о ситуации на фронте. Те не могли ответить ни на один вопрос: где сейчас находится армия… где наши войска … где немцы… как далеко они продвинулись… Полное неведение. Жуков был настолько задет и раздражен, что, по словам отца, едва сдерживал слезы». Сталину сообщили, что немцы вот-вот возьмут Минск и что Красной Армии нечего им противопоставить. Он бросился вон из кабинета со словами: «Ленин оставил нам пролетарское Советское государство, а мы его просрали». Сразу после этого совещания Сталин уехал на дачу и оставался там.

Тем временем в Германии Геббельс был озабочен реакцией людей на новости о нападении рейха на Советский Союз. Именно он 22 июня, в половине шестого утра, зачитал обращение Гитлера, которое гласило, что война необходима для того, чтобы «выступить против заговора еврейско-англосаксонских поджигателей войны, а также еврейских властителей большевистского центра в Москве». Мария Маут, которой было тогда семнадцать лет, вспоминает слова своего отца, когда тот услышал новости о вторжении, – он отреагировал именно так, как опасался Геббельс: «Никогда не забуду слова отца в тот момент. Он сказал: “Мы заведомо проиграли эту войну!”» Но затем, когда один за другим последовали отчеты о первых победах на фронте, отношение народа изменилось. «В еженедельных выпусках кинохроники мы видели славных солдат победоносной армии Германского рейха: солдаты пели, махали руками, веселились. Их настроение оказалось заразительным. Мы оценили ситуацию с новой точки зрения и поверили в победу. И верили в нее еще очень долго. Мы думали, что победа будет такой же легкой, как во Франции или Польше – каждый был убежден в этом, зная, насколько мощной была армия рейха».

Едва ли кого-то заботило то, что Германия напала на страну, с которой ранее подписала Пакт о ненападении. Ведь этот пакт был отклонением от нацистского курса, заблуждением. Теперь немцы снова могли вернуться к «удобным» для них предубеждениям о превосходстве арийской расы над ордами дикарей, проживающих на Востоке. «Русская история всегда была варварской, – рассказывает Мария Маут, – и мы тогда тоже решили, что ведь и правда, есть в этих людях что-то от дикарей, это ведь сразу видно! Все тогда говорили: “Господи, посмотрите на них! Лучше смерть, чем такая жизнь!” Да-да, именно так мы и говорили, слово в слово. В нашем представлении образ русских и так оставлял желать лучшего, а тут добавилась еще одна черта этого народа – трусость, потому что наши войска так быстро обратили их в бегство».

Немцы придерживались подобных убеждений в те времена не потому, что опасались возможного порицания со стороны собственных соотечественников. У немцев, подобных Марии Маут, сложилось такое мнение о русских отнюдь не из-за боязни доноса, в случае если они не станут поддерживать бытовавшие предрассудки. Она в то время искренне верила, что «мы не такие, как они. Мы гораздо лучше». Пропагандистские ролики лишь укрепляли ее веру в то, что «русские» – «недоразвитые уроды. Иногда в них показывали людей, больше походивших на обезьян, – носатых, лысых, немытых, одетых в какие-то лохмотья. Именно такой образ формировали в наших сознаниях. Видя это, мы действительно говорили себе – почему бы и нет? Как же можно так жить?»

Подобное отношение встречалось повсюду: не только среди гражданских лиц, но и в армии. Это лишний раз подтверждает: что эта война не просто началась как жестокая расистская война, а была эскалацией таких взглядов. На поле боя, в первые дни войны, Вальтер Шеффер-Кенерт, офицер артиллерии танковой дивизии, убедился, что «русские» – а именно так немцы чаще всего называли жителей Советского Союза – оказались «даже еще более тупыми, примитивными существами, понятия не имевшими о цивилизации». «Когда они пошли в контратаку, мы временно отступили, оставив раненых. Вернувшись на поле боя, мы обнаружили, что всем нашим раненым пробили головы штыками. Так что можете представить себе реакцию солдат, которые увидели, что их друзей предали столь жестокой смерти. Нас всех охватила ярость!»

Война на Востоке отличалась от войны на Западе еще и тем, что здесь убивали не только на поле боя. Согласно плану айнзацгруппы (оперативные карательные отряды) принялись за свою страшную работу в первые же дни войны. Они среди прочих истребляли «членов коммунистической партии и евреев на службе партии или государства», интерпретируя это определение в самом широком смысле (см. главу 8, посвященную деятельности айнзатцгрупп на оккупированных территориях).

«Видите ли, евреи и большевики были нашими заклятыми врагами, – рассказывает Карлхайнц Бенке, служивший тогда в танковой дивизии СС «Викинг». – И против этих людей надо было воевать, потому что они, как нам тогда казалось, представляли угрозу всей Европе… Евреев мы и вовсе считали политической элитой Советского Союза или, по крайней мере, людьми, у которых в СССР все в руках». (Стоит заметить, что на самом деле вопреки бытовавшему среди нацистов мнению евреи, за редким исключением, больше не занимали высоких постов в советском руководстве.)

Приведенная точка зрения объясняет, почему немцы такое значение придавали истреблению советских политруков – комиссаров. «Перед нами поставили четкую задачу, – объясняет Вальтер Трафонер, служивший тогда в кавалерийском полку СС на Восточном фронте. – Мы знали, что большевизм – враг всего мира номер один… Как нам разъяснили, целью большевиков было подчинить себе Германию и Францию, а затем – всю Европу до самой Испании. Вот почему нам нужно с ними воевать». В контексте этой войны против «врага номер один» комиссары представляли особую опасность, поэтому «в случае поимки их следовало казнить без промедления».

Когда мы спросили Вальтера Трафонера о том, можно ли убивать кого бы то ни было только лишь из-за его политических убеждений, он ответил следующее: «Мы никогда не задавались подобными вопросами. Эти парни просто поддерживали режим, установленный в их государстве. Мы, по сути, делали то же самое… Мы должны были убивать комиссаров… Хотели спасти весь мир от большевиков».

В конце июня Сталина убедили вернуться в Москву. К нему явилась целая делегация от Политбюро, чтобы «уговорить» его повести Советский Союз к победе. Существует мнение (по крайней мере, одного историка), что Сталин покинул столицу, вдохновившись примером Ивана Грозного, и хотел выяснить, кто в критической ситуации останется верен ему, а кто нет. В любом случае альтернативы Сталину как руководителю Советского Союза не было. Именно из-за Сталина государство оказалось в столь катастрофическом положении, так что и выводить страну из этого положения предстояло именно ему.

3 июля Сталин выступил с радиообращением к советскому народу и говорил о нападении Германии. «Товарищи! Граждане! Братья и сестры! Бойцы нашей армии и флота! – начал он (обращение «братья и сестры» было знаковым – тут он взывает скорее к национальным, а не к коммунистическим чувствам народа). – К вам обращаюсь я, друзья мои! Вероломное военное нападение гитлеровской Германии на нашу Родину, начатое 22 июня, продолжается. Несмотря на героическое сопротивление Красной Армии, несмотря на то, что лучшие дивизии врага и лучшие части его авиации уже разбиты и нашли себе могилу на полях сражений, враг продолжает лезть вперед, бросая на фронт новые силы. Гитлеровским войскам удалось захватить Литву, значительную часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины. Фашистская авиация расширяет районы действия своих бомбардировщиков, подвергая бомбардировкам Мурманск, Оршу, Могилев, Смоленск, Киев, Одессу, Севастополь. Над нашей Родиной нависла серьезная опасность. Как могло случиться так, что наша славная Красная Армия сдала фашистским войскам ряд наших городов и районов? Неужели немецко-фашистские войска и в самом деле являются непобедимыми войсками, как об этом трубят неустанно фашистские хвастливые пропагандисты? Конечно нет!»

Затем Сталин пытается оправдать подписание Пакта о ненападении («мы обеспечили нашей стране мир в течение полутора лет») и обещает победу на поле боя («этот непродолжительный военный выигрыш для Германии является лишь эпизодом»). Он даже не пытается скрыть оправдывающийся тон своего выступления.

С одной стороны, Сталин, разумеется, мог бы попытаться заключить мир с немцами. Подобные прецеденты уже случались в истории. Чтобы вывести Россию из Первой мировой войны и укрепить революцию, Ленин заключил Брестский мир. Согласно этому мирному договору, который Ленин считал лишь политическим ходом, направленным на то, чтобы выиграть время, Россия уступала Германии весьма и весьма обширные территории (почти 1,4 миллиона квадратных километров, включая Латвию, Литву, Эстонию, Украину, Грузию и Армению). Почему нельзя было хотя бы рассмотреть такой вариант в первые недели после начала войны? В истории «Великой Отечественной войны» твердолобых коммунистов заключение мирного соглашения с немцами было немыслимой изменой. (Кроме того, мирные переговоры нарушили бы и договор о союзнических отношениях, подписанный Великобританией и Советским Союзом 12 июля, согласно которому ни одна из подписавшихся стран «не может вести переговоры или заключать договор о временном перемирии [с Германией] без взаимного согласия сторон»27.)

На самом деле все обстояло несколько иначе. Слухи о том, что один из агентов Берии пытался договориться с Иваном Стаменовым, послом Болгарии в Москве, чтобы тот выступил в качестве посредника в переговорах с Германией, были давно известны на Западе. Но до сих пор в архивах коммунистического периода этому не находится ни одного документального подтверждения. Исследовательская группа под руководством Владимира Наумова, одного из научных консультантов телевизионного сериала, на котором основывается наша книга, недавно обнаружила в московском президентском архиве отчет Павла Судоплатова, одного из наиболее приближенных к Берии офицеров. Этот документ был написан в 1953 году, уже после ареста Берии. В нем Судоплатов описывает встречу с болгарским послом, которая состоялась в период с 25 по 27 июля 1941 года. И вот что он пишет: «Берия приказал мне поставить в беседе со Стаменевым четыре вопроса. Вопросы эти Берия перечислял, глядя в свою записную книжку, и они сводились к следующему:

1. Почему Германия, нарушив Пакт о ненападении, начала войну против СССР?

2. Что Германию устроило бы, на каких условиях Германия согласна прекратить войну, что нужно для прекращения войны?

3. Устроит ли немцев передача Германии таких советских земель, как Прибалтика, Украина, Бессарабия, Буковина, Карельский перешеек?

4. Если нет, то на какие территории Германия дополнительно претендует?»

В 1991 году, незадолго до своей смерти, Судоплатов был опрошен КГБ о службе в предшествующей этому комитету организации – НКВД. Он мельком упомянул встречу со Стаменовым, отметив, что Берия должен был лично встретить посла, но Молотов запретил, ссылаясь на то, что «будет слишком официально», если на встречу пойдет он. Судоплатов также признался, что Стаменова выбрали возможным посредником не только потому, что как посол Болгарии он представлял на тот момент интересы Германии в Советском Союзе, но также потому, что Берия подозревал его в симпатиях к СССР. Вероятно, это было связано с тем, что в прошлом Берия не раз оказывал Стаменову услуги – например устроил его жену на работу в Москве. Судоплатов заходит даже так далеко, что называет болгарского посла советским агентом.

По распоряжению Берии встреча должна была пройти в грузинском ресторане «Арагви» в Москве. Судоплатов отметил, что его начальник поставил еще одно условие: «Берия строжайше предупредил меня, что об этом поручении Советского правительства я нигде, никому и никогда не должен говорить, иначе я и моя семья будем уничтожены».

Судоплатов, уединившись со Стаменовым в личном кабинете Берии в ресторане «Арагви», добросовестно задал ему эти четыре вопроса. Болгарский посол отреагировал более чем невозмутимо. «Стаменов старался держать себя как человек, убежденный в поражении Германии в этой войне. Быстрому продвижению немцев в первые дни войны он большого значения не придавал. Основные его высказывания сводились к тому, что силы СССР, безусловно, превосходят силы Германии и что, если даже немцы займут в первое время значительные территории СССР и, может быть, даже дойдут до Волги, Германия все равно в дальнейшем потерпит поражение и будет разбита». Сразу после встречи, по словам Судоплатова, он пересказал вкратце состоявшийся разговор Берии; на этом его участие в заключении мира с Германией закончилось.

Какой же вывод можно сделать, ознакомившись с этим отчетом? Он был написан для того, чтобы защитить Берию от нападок, начавшихся после смерти Сталина. Это полностью объясняет закравшееся в показания Судоплатова странное противоречие: в начале отчета он утверждал, что Берия действовал с полного согласия советского правительства, но в конце он отмечает, что убежден (поскольку «обвинители» Берии сказали ему так): его бывший начальник организовал «эту подлую диверсию» по собственной инициативе. Разумеется, отчет никоим образом не повлиял на отношение к Берии, если только не предположить, что он действовал один, но ведь это абсолютно невозможно и нелогично – с чего бы вдруг Берия решил, что сумеет в одиночку заключить мир с вражеской державой?

Кроме того, вся его карьера строилась на близких отношениях со Сталиным, так зачем же ему могло понадобиться подвергать себя такому риску и предпринимать действия, не получив согласия начальника, который олицетворял все советское правительство, будучи его главой, народным комиссаром обороны, Верховным главнокомандующим и руководителем Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)?

Судоплатов также пишет, что Берия объяснял ему целесообразность обращения за помощью к Стаменову следующим образом: «это позволит Советскому правительству сманеврировать и выиграть время для собирания сил»28. Даже после падения коммунистического режима он не раз возвращался к этим словам, настаивая, что «благодаря этой дезинформации они хотели просто выиграть время». Однако к подобному оправданию также следует относиться довольно скептически. Даже если Берия действительно пытался поспособствовать проведению мирных переговоров, он в любом случае должен был проинструктировать Судоплатова именно таким образом – только так он мог потом спастись от возмездия, если информация о встрече с болгарским послом станет кому-нибудь известна. «Само собой, – сказал бы тогда Берия, – эта история была частью обширной кампании по дезинформации». Так что, если бы сведения о переговорах впоследствии просочились в партию (как это в итоге и произошло, после чего данную информацию использовали против Берии в суде в 1953 году), он бы мог попытаться выступить в собственную защиту.

Русский историк Дмитрий Волкогонов, изучив при написании биографии Сталина ранее засекреченные документы, обнаружил новые доказательства того, что едва ли советское руководство пыталось таким образом «выиграть время для собирания сил». Он пишет, что «даже Молотов рассматривал вариант предложения советских территорий в обмен на прекращение военных действий, называя его “вторым Брестским договором”, и отмечал, что раз уж Ленин осмелился на такой шаг, то и у нас все получится»29.

И последний примечательный момент в ранее засекреченном отчете Судоплатова – дата встречи с болгарским послом, конец июля 1941 года. Благодаря этой информации рассказ одного русского историка, лично знакомого с маршалом Жуковым, приобретает особое значение. В 1960-х годах Жуков впал в немилость, и профессор Виктор Анфилов по-дружески поддерживал его в тяжелые времена. Как-то Жуков рассказал ему, как в начале октября 1941 года, самый тяжелый для СССР момент войны, Сталин пригласил его к себе на дачу: «Переступив порог, я тут же поздоровался: “Добрый день, товарищ Сталин!” Он, должно быть, не расслышал моих слов, потому что сидел ко мне спиной, и продолжал разговор с Берией, который пришел на встречу раньше: “…свяжитесь с помощью своих агентов с немецкой службой разведки, узнайте, что́ Германия потребует от нас, если мы предложим сепаратный мирный договор”».

До недавнего времени не утихали споры о том, когда же на самом деле произошла памятная встреча с болгарским послом – в июле или в октябре. Судоплатов раскрыл эту тайну и назвал точное время – конец июля. И все же Жукову довелось услышать подобный разговор в кабинете самого Сталина в октябре. Таким образом, мы приходим к новому, интригующему выводу: что, если с разрешения Сталина Берия пытался устроить мирные переговоры и в июле, и в октябре (и, возможно, на протяжении всего этого периода)? И если Жуков действительно рассказал все без утайки, то едва ли можно назвать разговор Сталина с Берией очередной дезинформацией; скорее всего, советского лидера охватило чувство безысходности. Поэтому неудивительно, что после войны советские лидеры попытались сделать вид, будто у них никогда и в мыслях такого не было, и переложить вину на плечи Берии и Судоплатова. Сталин и его подчиненные поступили так же, как и немецкие генералы, которые захотели переписать историю, когда исход войны стал известен.

В первые месяцы вторжения немцы наверняка не приняли бы предложение мира от Сталина, даже на унизительных для него условиях, хотя бы потому, что в результате своих сокрушительных побед взяли в плен около миллиона советских солдат. «Я помню огромное количество военнопленных, – рассказывает Рюдигер фон Райхерт, – где уж тут было усомниться в победе, когда перед глазами такое». При виде советских военнопленных Райхерт лишний раз убедился в том, что нацисты в своих пропагандистских фильмах совершенно верно показывали «недочеловеков»-славян: «Мы видели перед собой людей, которые совершенно очевидно стояли ниже нас по уровню развития, по духу, по умственным способностям. Мне стыдно произносить сегодня такие слова, ведь теперь мы видим все совершенно иначе».

Судьбе советских военнопленных и по сей день уделяют недостаточно внимания на Западе. Всем известно о шести миллионах, погибших во время Холокоста. Но при этом мало кто знаком с ужасающей статистикой, согласно которой из 5,7 миллиона советских солдат, попавших в плен в период с июня 1941-го по февраль 1945 года, целых 3,3 миллиона погибли от голода и болезней30. К советским пленным относились совсем не так, как к британским и американским. У советских военнопленных часто не было ни еды, ни крова, ни лагерей как таковых – их держали в поле, огороженном колючей проволокой. Ужасы нацистского плена довелось пережить Георгию Семеняку, которого немцы взяли в плен под Минском в июле 1941 года. Его вместе с восьмьюдесятью тысячами других военнопленных загнали на огороженный участок, охраняемый пулеметчиками. В первую неделю им не давали ни еды, ни воды – пить пришлось из грязной речушки, протекавшей на самом краю лагеря. На второй неделе немцы сбросили им несколько ящиков с продуктами, в которых советские солдаты обнаружили одну малосольную селедку. Нацисты остались посмотреть, как пленники дерутся за каждый кусок съестного.

Осенью Семеняка переправили в Польшу, где условия оказались еще хуже. Около ста тысяч советских военнопленных снова остались в чистом поле, где негде было даже укрыться от дождя. Немецкие караульные стреляли по людям, просто чтобы немного поразвлечься. Все кишело вшами, поэтому вскоре лагерь охватила эпидемия тифа. Болезнь, голод и отчаяние привели к тому, что пленники стали поедать своих товарищей. Растерзанные тела были разбросаны по всей территории лагеря. Плоть, печень, легкие – люди вырезали из трупов все, что можно, чтобы зажарить и съесть. Несмотря ни на что, Семеняку удалось выжить (по его словам, сам он не опустился до каннибализма), и, описывая отношение к нему в плену, он в конце рассказа подвел итог: «Они просто никогда нас за людей не считали».

После войны некоторые немецкие офицеры настаивали на том, что никто не предвидел такого огромного количества пленных, поэтому немецкой армии не хватало ресурсов и средств на их содержание. Но едва ли в их словах есть хотя бы доля правды. И хотя до сих пор не появилось достаточно веских доказательств того, что истребление военнопленных во время войны обсуждалось еще на стадии ее планирования, существует более чем достаточно косвенных улик, подтверждающих, что все эти издевательства над советскими солдатами являлись очевидным последствием того, как эта война замышлялась.

На стадии разработки операции «Барбаросса» уже было ясно, что большая удаленность от линии фронта и особая транспортная система Советского Союза значительно усложнят тыловое снабжение немецких войск. К 1941–1942 годам вся германская армия, согласно соответствующему документу от 2 мая 1941 года, изданному Центральным бюро по экономике рейха, должна была «существовать за счет России»31. Если верить данному документу, последствия были очевидны даже для нацистов: «Таким образом, десятки миллионов советских жителей неизбежно погибнут от голода, если мы заберем у них все необходимое для нашего государства».

23 мая того же года это бюро издало еще одну директиву, в которой более детально описывается то, как отразится германское вторжение на продовольственных запасах граждан СССР. Она называлась «Общие политико-экономические директивы для экономической организации Востока» и гласила, что главной целью использования российских ресурсов является снабжение продовольствием не только вермахта, но также всех оккупированных нацистами европейских территорий»32. Как следствие, они обрекали на голодную смерть 30 миллионов советских жителей северной части оккупированного региона.

Командование вермахта наверняка предвидело, к чему приведет пленение такого количества советских солдат, – пусть даже оно не предвидело, что за первые семь месяцев войны в плен будет взято целых три миллиона советских солдат. Однако ими не были приняты адекватные меры даже для того, чтобы принять значительно меньшее количество военнопленных, что неудивительно, учитывая стиль и характер документов, которые мы только что цитировали. И действительно: если, еще на стадии планирования войны допускалось возможным уморить голодом тридцать миллионов мирных жителей, то зачем им было пытаться сохранить жизнь потерпевшим поражение вражеским солдатам?

В то лето, когда советские военнопленные гибли в немецких лагерях, Гитлера заботило дальнейшее продвижение вермахта по территории Советского Союза. Вопреки его ожиданиям, несмотря на мощь первых немецких ударов, советская система отнюдь не подавала признаков неизбежного коллапса. Хотя огромное количество солдат и попало в плен, советское правительство планировало призвать резервы, что немцы явно должным образом не учли. На многих участках Красная Армия оказывала ожесточенное сопротивление. Кроме того, нерешенными оставались проблемы, вызванные масштабом операции. К середине июля некоторые танковые части продвинулись в глубь советских территорий уже на шестьсот километров, и выяснилось, что предварительные расчеты, согласно которым такие части в случае необходимости смогут «выжить за счет местного населения», оказались чистейшим вымыслом. Отступая, советские войска жгли и уничтожали все, что могло оказаться хоть сколько-нибудь полезным немцам, а тыловое снабжение усложнялось не только из-за больших расстояний, но и из-за недостаточно развитой советской инфраструктуры (дороги были преимущественно грунтовыми, а ширина российских железнодорожных колей отличалась от немецких). Вдобавок ко всему передовые танковые части несли большие потери. Этого следовало ожидать от блицкрига, ведь именно на них пришлись тяжелейшие удары сопротивляющегося противника. Так, передовая танковая часть Вальтера Шеффера-Кенерта в первые восемь недель сражений потеряла пятьдесят процентов личного состава, ведь тактика «молниеносной войны» не была рассчитана на удержание позиций в течение нескольких месяцев.

В июле и августе 1941 года в «Волчьем логове», главной ставке Гитлера в Восточной Пруссии, между фюрером и его генералами произошел спор. Они не сошлись во мнении касательно новой стратегической задачи. Немецкий фронт оказался разрезан надвое Пинскими болотами – непроходимой для танковых войск территорией. В то время как группа армий «Центр», которая обошла болота с севера, одерживала одну победу за другой, группа армий «Юг», наступавшая южнее, встретила яростное сопротивление. Генералы Гитлера считали, что группе армий «Центр» следовало продолжать наступление прямо на Москву. Сам же фюрер придерживался другого мнения: еще в декабре 1940 года он решил, что гораздо важнее уничтожить промышленность Советского Союза, чем захватить его столицу, и, кроме того, его беспокоили возможные фланговые удары по группе армий «Центр».

Ситуация только усложнилась, когда из-за дизентерии, случившейся у Гитлера в начале августа, возникла очередная заминка в координировании боевых действий. Фюрер то отправлял войска на Москву, то, через несколько дней, настаивал, что прежде нужно решить другие задачи. 19 августа Геббельсу, министру пропаганды, даже показалось, что Гитлер усомнился в победе немецких сил как таковой: «Фюрер злился на себя за то, что позволил обмануть себя сведениям, полученным из Советского Союза, о вражеском военном потенциале. Тот факт, что он недооценил мощь советских танковых дивизий и авиации, означал, что нашим войскам придется встретиться с рядом непредвиденных осложнений. Одна только мысль об этом причиняла ему боль. Нас ожидал серьезный кризис»33. 21 августа Гитлер наконец объявил о своем окончательном решении: оптимальным вариантом станет оккупация Ленинграда на севере и разгром советских сил на юге, благодаря чему исчезнет угроза фланговых ударов по группе армий «Центр».

Казалось, такое решение должно было подорвать веру нацистских генералов в победу в войне. Однако с точки зрения военной стратегии решение Гитлера не было лишено здравого смысла34. Продвижение группы армий «Центр» в сторону Москвы в августе было рискованным мероприятием – возможные фланговые удары советских войск действительно представляли угрозу, поскольку на тот момент командование Красной Армии сосредоточило огромные силы южнее Припятских болот, на территории Украины. Немцы могли дойти до Москвы, но внутри города они оказались бы отрезаны от остальных своих войск, как это произошло позднее в Сталинграде.

Приказ Гитлера о повороте танкового корпуса Гудериана на юг, в сторону украинской столицы Киева, принес вермахту ошеломительную победу, благодаря чему фюрер вновь уверовал в победу рейха над коммунизмом. Под Киевом в самой широкомасштабной операции современности по окружению сил противника немцы взяли в плен более шестисот тысяч солдат. В него попали целые советские армии, некоторые из них оказались в западне на левом берегу Днепра, когда 18 сентября Киев был оставлен советскими войсками.

Ответственность за эту катастрофу лежит на Сталине. Доминируя в Ставке, как называли штаб Верховного главнокомандующего советских войск, он искренне верил в собственную гениальность, несмотря на безграничное невежество в военной стратегии, а потому приказал Красной Армии совершить невозможное и продолжать удерживать оборону Киева. В числе тех немногих, кто осмелился ему возразить, был маршал Жуков. Он выступил с предложением вывести войска Красной Армии из Киева в связи с угрозой окружения. Однако Сталин в ответ бросил лишь свое привычное: «Что за чепуха!» Тогда Жуков попросил снять его с должности начальника Генерального штаба – и Сталин немедленно принял его отставку.

По словам Николая Пономарева, личного телеграфиста Сталина, телефон главы государства буквально разрывался от звонков напуганных командиров Красной Армии из Киева. «Они в один голос твердили, что не сумеют удержать город, – рассказывает он. – Просили разрешить вывести войска, но Сталин требовал обратного: “Держитесь, сколько сможете”». Непримиримость и упрямство Сталина дорого обошлись войскам – страшные потери среди красноармейцев как нельзя лучше свидетельствуют об отсутствии у него стратегического мышления. Его представления об обороне в то время полностью совпадали с теми, которыми позднее ограничился и сам Гитлер, – не сдавать позиций и стоять до последнего.

Немецкие солдаты ликовали. «Мы побеждали, – вспоминает Губерт Менцель, который сражался в танковых войсках под Киевом. – Мы сумели взять город в кольцо даже на большом расстоянии, раньше о таком успехе мы и подумать не могли!» Гитлер также пребывал в эйфории. Он считал эту победу поворотным моментом в ходе войны. Избавившись от угрозы ударов с фланга, теперь он согласился с тем, что немецкие войска нужно направить на Москву. Захват Москвы стал целью немецкой военной операции под кодовым названием «Тайфун».

В рядах советских бойцов вследствие огромных потерь под Киевом царили замешательство и ужас. «Мы не понимали, как вышло так, что наши войска уступают город за городом, – вспоминает Виктор Страздовский, которому тогда, в 1941 году, было восемнадцать лет. – Настоящая трагедия. Словами не выразить, как тяжко нам тогда пришлось». Осенью того года Страздовский вступил в ряды Красной Армии, и его тут же поразило, с каким устаревшим оружием он должен воевать против могущественного врага. «Выданные нам 60-миллиметровые минометы были трофейными еще с Первой мировой – на них даже не было современных визиров. На пять наших солдат приходилась лишь одна винтовка».

Плохо вооруженному и необученному Страздовскому предстояло принять участие в битве под Вязьмой. Этот город был последним серьезным препятствием на пути немцев к Москве. В начале октября 1941 года 3-я и 4-я немецкие танковые группы с юга и востока прорвались к Вязьме и окружили пять советских армий, образовав так называемый «Вяземский котел». «Мы были с немцами лицо к лицу, – рассказывает Страздовский, – нам предстоял реальный бой с этим примитивным оружием в руках. Нам недоставало уверенности в собственных силах… Когда меня отправили туда, где немцы прорвали нашу линию обороны, можете представить, как мы себя чувствовали – мы чувствовали, что нас обрекли на смерть. Нас было четверо, на всех – две винтовки, мы не знали, куда бежать. Лес пылал. С одной стороны, мы не могли ослушаться приказа, но с другой – мы тоже хотели жить».

Советские солдаты отчаянно пытались вырваться из «немецкого котла». «Я видел одну из атак, рано утром, – рассказывает Вальтер Шеффер-Кенерт, офицер 11-й танковой дивизии. – Мы обосновались на вершинах холмов, внизу над рекой поднимался туман. Когда он внезапно рассеялся, мы увидели по ту сторону болот цепочку автомобилей и несколько тысяч солдат. Кровь застыла в жилах… И тут русские ступили на заболоченную местность, их автомобили увязли в болоте. Солдаты просто шли на нас, как стадо баранов». Шеффер-Кенерт крикнул своим людям: «Пусть идут, подпустим их поближе!» Когда они оказались на расстоянии выстрела из 20-миллиметровой зенитной пушки и пулеметов, немцы открыли огонь.

На следующий день Шеффер-Кенерт увидел поле боя, усеянное телами тысяч погибших и раненых советских солдат: «Среди них было несколько девушек – никогда этого не забуду, – на них были брюки и солдатская форма, они возили за собой запряженную лошадью повозку с бочкой воды и поили умирающих русских солдат… Тогда полегли тысячи – мы словно стали участниками потрясающей древней битвы».

Вольфганг Хорн служил в другой танковой дивизии, которая схлестнулась в бою с другими советскими частями в битве под Вязьмой. Взглянув на красноармейцев в полевой бинокль, он «не поверил своим глазам». Только первая шеренга идущих на немцев бойцов была вооружена винтовками – все остальные шли в бой без оружия. Когда первая шеренга пала, – рассказывает Хорн, – бойцы второй подняли с земли оружие павших и пошли на нас… Идти в атаку без оружия – нам это было совершенно непонятно».

Той ночью советские войска снова пытались выйти из окружения… В части Хорна заметили приближение грузовиков с русскими солдатами. Красноармейцы тут же открыли огонь. Но, стоя в грузовиках, они для Хорна и его товарищей, которые бросали в советских бойцов ручные гранаты, представляли собой «прекрасную мишень». Сам Хорн получил в этой стычке легкое ранение, которое лишь подстегнуло его, и он стал еще яростнее отстреливаться в ответ на огонь солдат противника, оказавшихся в ловушке вокруг собственных грузовиков. «Русские повели себя как настоящие трусы, – с презрением говорит Хорн, – они стали прятаться позади остановившихся машин». Когда советские солдаты упали на землю, в страхе прижимаясь друг к другу и прикрывая руками головы, Хорн крикнул по-русски: «Руки вверх!», а когда те не ответили, он вместе с товарищами открыл огонь и всех расстрелял. «Они не сдались, – поясняет он, – и мы их застрелили. Для нас это было обычное дело… Повели себя как трусы – значит, не заслуживают лучшей доли, так нам казалось».

Даже если бы Хорн принял их сдачу той ночью, эти люди все равно прожили бы недолго, потому как лейтенант, командовавший их подразделением, принял решение расстрелять большинство советских военнопленных. Хорн счел приказ не только «бесчестным», но и «безрассудным», потому как «русские, скрывавшиеся в лесах, могли увидеть, как расстреливают их соотечественников, что придало бы им сил в следующем бою».

Виктор Страздовский говорит о той битве очень скупо: «Настоящая мясорубка: безоружных людей отправляли против обученной армии на верную смерть». Вальтер Шеффер-Кенерт придерживается несколько иной точки зрения: «Для русских чужая жизнь не имела значения. Они относились к человеческим жертвам не так серьезно, как мы… Тогда мы все были убеждены, что от Красной Армии практически ничего не осталось».

Кульминация операции «Барбаросса» пришлась на октябрь 1941 года. Победы группы армий «Центр» в битвах под Вязьмой и Брянском устранили последнее серьезное препятствие на пути к Москве. Тем временем группа армий «Юг» после взятия Киева укрепила свое положение, полностью оккупировав «житницу Советского Союза» Украину. Группа армий «Север» взяла в кольцо Ленинград, пытаясь голодом сломить сопротивление его защитников. Так начались девятьсот дней блокады Ленинграда, где зимой 1941/42 года голодной смертью умерло почти полмиллиона человек. Большие успехи Германии на фронте окончательно убедили Гитлера в скорой победе, и в ходе выступления в берлинском Дворце спорта он объявил, что Красная Армия «доживает свои последние дни»35. Йодль заметил, что «мы окончательно и бесповоротно выиграли эту войну!», а Отто Дитрих, личный пресс-секретарь фюрера, заявил: «Советская Россия потерпела полное поражение»36.

Под Вязьмой и Брянском немцы взяли в плен еще шестьсот шестьдесят тысяч солдат. Новости с фронта наполнили сердца москвичей отчаяньем – столицу защищало лишь девяносто тысяч красноармейцев. В такой безрадостной атмосфере Николай Пономарев, личный шифровальщик Сталина, получил приказ связаться с Жуковым, который вновь был в фаворе и назначен на должность командующего войсками Западного фронта. Сталин хотел с ним посоветоваться. «Я знал, что дела обстоят по-настоящему плохо, – рассказывает Пономарев. – Жизнь в Москве остановилась, метро перестало работать. Сталин подошел ко мне, поздоровался, как ни в чем не бывало, и спросил: “Что теперь делать? Немцы рвутся к Москве”. Я не ожидал такого вопроса и ответил: “Нельзя пустить немцев в Москву. Их надо разбить”. «Я тоже так думаю, – согласился он. – Давайте-ка спросим товарища Жукова, что он думает по этому поводу”».

Сталин более полутора часов слушал, как Жуков перечисляет все необходимое для эффективной обороны Москвы – танки, артиллерийские орудия и, самое главное, «катюши». «Это был очень сложный разговор, – вспоминает Пономарев. – Из него я узнал, насколько скудны наши ресурсы и малочисленна армия». Сталин ответил Жукову, что какая-то часть требуемого уже в пути. Затем, в присутствии Пономарева, Сталин спросил Жукова: “Георгий Константинович, а теперь скажите мне как коммунист коммунисту, удержим Москву или нет?” Жуков помолчал немного и ответил: “Товарищ Сталин, Москву мы удержим, тем более если мне будет оказана хотя бы часть помощи, о которой я вас просил”».

Однако в тот же день, 16 октября 1941 года, через десять минут после памятного звонка Жукову, один из помощников Сталина отдал Пономареву приказ собрать все оборудование и приготовиться к отъезду. «Еще через полчаса, – рассказывает Пономарев, – ко мне явился один из помощников Сталина и спросил, успел ли я собрать все необходимое. “А куда мы едем?” – задал я вопрос. Тот ответил: “Увидите. Берите вещи и идите за мной”. Снаружи уже ждала машина. Мы ехали темными улицами ночной Москвы. Моросил дождь. В конце концов я понял, что мы держим путь к железнодорожному вокзалу. Там я увидел бронепоезд, вдоль которого ходила личная охрана Сталина. Очевидно, мы дожидались только его самого и сразу по его прибытии должны были эвакуироваться из города».

Другие москвичи также пришли к выводу, что пора готовиться к эвакуации. Майя Берзина, которой был в то время тридцать один год, тоже решила бежать. «Тут и гадать было нечего – с отъездом правительства все сразу стало понятно, – рассказывает она. – Все указывало на то, что скоро Москву со всех сторон окружат вражеские войска. Мой муж был евреем, я сама – наполовину еврейка, это означало, что мы будем обречены. Муж побежал на вокзал, но там ему сказали, что поездов не будет… Посоветовали уходить пешком. Нашему сыну тогда исполнилось только три года, нести его на руках было уже тяжело, но он был слишком мал, чтобы идти самому. Мы не знали, что делать. Потом вспомнили, что южный московский порт вроде как по-прежнему работает, муж бросился туда, и оказалось, что можно еще успеть на какие-то суда. В тот день всех охватила паника, но именно тогда жители Москвы осмелели и проявили решительность – мы давно уже позабыли, что такое инициатива. Все привыкли к приказам и директивам. Выяснилось, что начальник порта начал распродавать билеты на судно, которое должно было отправиться на консервацию, и чудесным образом, мы успели их приобрести».

Майя Берзина не сомневалась тогда, в октябре 1941 года, что немцы непременно возьмут Москву: «Ходили слухи, что кое-кто из местных уже нарисовал для немцев приветственные плакаты. Была паника. Кондукторша сказала, что уже видела немцев в каком-то другом трамвае – уж не знаю, можно ли верить ее словам, или это – досужие домыслы… Директора магазинов распахнули двери, приглашая людей брать все, что захочется, чтобы немцам ничего не досталось».

В этом переполохе даже сам Сталин решил бежать из столицы. Согласно недавно рассекреченному постановлению № 34 Государственного Комитета Обороны от 15 октября 1941 года, вождь Советского государства совершенно искренне верил в то, что ситуация приняла серьезный оборот. Государственный Комитет Обороны постановил «эвакуировать Президиум Верховного Совета и партийных деятелей высшего звена… Товарищ Сталин покинет город завтра или позднее, в зависимости от ситуации… В случае, если вражеские войска войдут в Москву, НКВД – под руководством товарища Берии и товарища Щербакова – приказано взорвать промышленные здания с прилегающими постройками, склады и учреждения, не подлежащие эвакуации, а также все электрооборудование метрополитена».

Возможно, именно этот момент стал ключевым в ходе всей войны. Ведь если бы Сталин тогда приехал к поезду и бежал из Москвы, советское сопротивление могло бы значительно ослабнуть. Многие считали, что даже без Сталина резкое похолодание и сложности, с которыми немцам пришлось бы столкнуться в ходе боевых действий на территории такого большого города, и так отбросили бы вражеские силы назад. Однако такое развитие событий не осталось бы незамеченным для простых москвичей, боевой дух которых был бы решительно подорван. В пропагандистской риторике Сталин олицетворял весь Советский Союз. Прояви он малодушие, остальные последовали бы его примеру. И действительно: раз уж сам Сталин сбежал, отчего москвичи должны были оставаться в городе на верную смерть?

В конце концов, несмотря на возможный отъезд вождя, немцев наверняка бы окружили советские войска, отрезав их от приближающегося подкрепления – во всяком случае, именно так все произошло бы, если бы группа армий «Центр» перешла в наступление на советскую столицу в августе, пока еще существовала угроза фланговых ударов. Но теперь, в октябре, когда опасность таких ударов миновала, Москву ждала судьба Киева и Минска – городов, которые надежно удерживались немцами. Очевидные для всех страхи Сталина и его неспособность предотвратить растущую панику в городе значительно подорвали его авторитет. Если бы советское руководство не сумело удержать Москву – сердце советских транспортных сетей и сетей связи, – то на каких условиях они могли бы приступить к возможным мирным переговорам с неприятелем.

В конечном итоге Сталин принял решение остаться в Москве, но его одолевали сомнения. 15 октября, по словам члена политбюро Анастаса Микояна, Сталин объявил своим приближенным о намерении уехать из столицы следующим утром. Но уже к ночи 19 числа того же месяца Сталин переменил свое решение. В. П. Пронин, председатель исполкома Моссовета, также присутствовал на этом решающем заседании. Вот что пишет человек, которому довелось стать очевидцем того, как Сталин принимал важные решения: «Когда собрались в комнате, откуда предстояло идти в кабинет Сталина, Берия принялся уговаривать всех оставить Москву. Он был за то, чтобы сдать город и занять рубеж обороны на Волге. Маленков поддакивал ему. Молотов бурчал возражения, остальные молчали. Причем я особенно запомнил слова Берии: “Ну, с чем мы будем защищать Москву? У нас же ничего нет. Нас раздавят и перестреляют как куропаток”. Потом вышли через главный выход, пошли к Никольским воротам в кабинет Сталина. Вошли… Сталин ходил по кабинету со своей трубкой. Когда расселись, спросил: Будем ли защищать Москву? Все угрюмо молчали. Он выждал некоторое время и повторил вопрос. Опять все молчат. “Ну что же, если молчите, будем персонально спрашивать”. Первым обратился к сидевшему рядом Молотову. Молотов ответил: “Будем”. Так ко всем обратился персонально. Все, в том числе и Берия, заявили: “Будем защищать”37.

Так, Сталин решил остаться в столице, на защиту которой, по его мнению, правительство должно было бросить все силы. Чтобы успокоить народ, 20 октября он объявил в городе «осадное положение». С полуночи до пяти утра установили комендантский час, а поддержание порядка полностью возложили на плечи НКВД.

Владимир Огрызко командовал тогда одним из отрядов НКВД, которые пытались восстановить порядок в Москве. «Диверсионные отряды и шпионы, прорвавшиеся через линию обороны, сеяли панику среди населения, – вспоминает он. – Стоял грабеж среди бела дня – от страха все потеряли голову… В особенности малообразованный пролетариат. Отбросы общества показали свое истинное лицо».

Многие служащие органов НКВД восприняли приказ Сталина, как то, что их наделили абсолютной властью. «Это вам не мирное время, – рассказывает он. – Тут нельзя ждать, кричать: “Стой, стрелять буду!”, предупредительные выстрелы в воздух тоже мало чем помогут. Разумеется, стрелять надо сразу, без раздумий. Мы получили четкое распоряжение. Любого, кто пытался оказывать сопротивление или отказывался выполнять наши приказы, мы расстреливали на месте, особенно если они при этом еще пытались сбежать или спорить с нами. И это считалось проявлением героизма – ведь ты стреляешь во врага».

Улицы были запружены москвичами, пытавшимися покинуть город. К ним бескомпромиссный Огрызко относился с презрением. «Они драпали, – говорит он, – драпали, как крысы. Мародеры, скоты, думали спасти свою шкуру». Он переворачивал их легковые автомобили в канаву у дороги: «А если водитель погибал, что ж – туда ему и дорога».

Однако решение Сталина остаться в Москве и объявление в городе жестокого осадного положения действительно способствовали восстановлению общественного порядка. «Эти суровые, но отличные меры, – вспоминает Владимир Огрызко, – отражали саму суть этой ужасной войны. Нельзя сказать, что тем самым мы нарушали права человека – наши действия не были ни безумными, ни бесчеловечными. Мы чувствовали, что это абсолютно правильно – казнить тех, кто не осознавал истинного положения вещей перед лицом страшной опасности, нависшей над всей страной… Если бы мы не установили в городе суровый порядок, людей полностью бы охватила паника. Да все что угодно могло случиться! В буквальном смысле слова. Совет обороны во главе со Сталиным принял тогда единственно верное, мудрое решение».

С началом зимы стоявшие на подступах к городу немцы стали готовиться к решающему наступлению. Они уже прошли огромный путь, захватили в плен больше вражеских бойцов, чем какая бы то ни было другая армия за всю историю человечества. Вот только, в соответствии с первоначальным планом, они уже должны были выиграть войну…

Глава 6
Другая война

Эта война унесла невиданное прежде количество жизней гражданского населения. Во время немецкой оккупации погибло около тринадцати миллионов советских жителей, что почти в два раза больше, чем все население Шотландии1. В этой главе на фоне описания обороны Москвы и ужасов оккупации нацистами советских территорий в 1942–1943 годах мы попытаемся ответить на самый важный вопрос этой эпохи: почему эта война обернулась катастрофой для всего человечества?

В первую очередь, свою роль сыграло отношение лидеров враждующих сторон к гражданам своих государств: и Гитлера, и Сталина мало волновало количество жертв среди населения. В их отношении к войне не было ничего человечного. Стоило одному из них принять жесткие меры – и второй бы ответил еще более бесчеловечными действиями. Битва за советскую столицу стала апогеем жестокости и осознанного принесения в жертву человеческих жизней.

В середине октября 1941 года все выглядело так, будто Москву вот-вот сдадут неприятелю. Но после того, как Сталин решил остаться в городе, а отряды НКВД подавили панику среди населения, начались холодные дожди: дороги развезло, и продвижение германских войск по русской территории затянулось на три недели. Пока немцы выжидали, Жуков начал наводить дисциплину на фронте и в девяти резервных армиях, которые он собрал к востоку от Волги, подбадривая войска новостями о прибытии свежих сил из Сибири.

Операция «Тайфун», наступление вермахта на Москву, возобновилась 15 ноября и, благодаря заморозкам армии прошли значительное расстояние на пути к городу. К началу декабря несколько передовых частей оказались уже в двадцати километрах от центра Москвы – ближе к сердцу русского народа немцы еще никогда не были. Танковая часть Вальтера Шеффера-Кенерта была среди тех, кто сумел тогда, 4 декабря, так близко подобраться к столице. Сверившись с картами и позициями немецких артиллерийских батарей, он осознал невероятный факт: «Я измерил расстояние до Кремля и прикинул, что будь у нас дальнобойная пушка, мы могли бы стрелять по Кремлю». Командир полка выделил им мощное 105-миллиметровое орудие, и они открыли огонь. «С таким орудием мы едва ли могли нанести серьезный вред, – объясняет он. – Но мы думали тогда лишь о подрыве морального духа жителей Москвы – еще бы, обстрел города и Кремля!»

Этот бесполезный обстрел показывал, в каком положении находились на тот момент немцы: они зашли очень далеко, но все еще не достигли цели, к которой стремились. На следующий день, 5 декабря, часть Шеффера-Кенерта приняла на себя всю тяжесть удара советской контратаки. Когда немцы попытались уйти в оборону, им пришлось столкнуться с новым противником – российскими морозами. «Когда температура опустилась до минус тридцати, наши пулеметы пришли в негодность, – рассказывает Шеффер-Кенерт. – Да, все оружие прежде работало, как часы, но когда смазка замерзла, стрельба из них оказалась невозможной. И тогда нам стало по-настоящему страшно». К тому же он видел ужасные последствия отсутствия зимнего обмундирования. Согласно первоначальному плану «Барбаросса» две трети германской армии к этому моменту уже должны были вывести, поскольку война уже должна была триумфально закончиться, поэтому тщательных приготовлений к ведению военных действий в зимних условиях не предпринимали. «Мы несли большие потери – по ночам многие обмораживали конечности, – вспоминает Шеффер-Кенерт. – Когда пехотинцам приходилось спать под открытым небом, они выкапывали себе что-то наподобие нор в снегу. Затем поступил приказ, согласно которому караульные должны были каждые два часа проверять, не замерз ли кто-то до смерти, ведь сам несчастный не понял бы, что умирает. Наибольшая опасность замерзнуть насмерть наступала, когда днем мы вели жаркий бой и сильно потели, а ночью этот жар выходил из наших тел. Гибель от холода даже приятна, но умирать-то все равно не хочется!»

Проблемой подразделения Рюдигера фон Райхерта стало то, что они не могли больше везти с собой тяжелую артиллерию. Орудия тащили лошади, взятые с пивоваренного завода: «Эти изнеженные животные привыкли к удобным, теплым стойлам и регулярному кормлению, а теперь бедняг запрягли в тяжелые орудия, и они сначала тонули в болотах, затем месили грязь и, наконец, пробивались через снег. Почти у всех животных не выдержало сердце».

«Вермахт под Москвой представлял собой жалкое зрелище, – рассказывает Федор Свердлов, командир советской 19-й стрелковой роты. – Я хорошо помню немцев в июле 1941 года. Они были такими самоуверенными, сильными, внушительными. Маршировали, засучив рукава, тащили пулеметы. Но теперь они выглядели такими несчастными, их даже было немного жаль. Бедняги кутались в шерстяные платки, отобранные у старух в ближайших селах… Конечно, они продолжали обороняться, но это были уже не те немцы, которых мы знали раньше».

Седьмого декабря, во время продолжающейся советской контратаки, Гитлер получил добрые, по его мнению, вести о японской бомбардировке Перл-Харбора. Он решил, что теперь США связаны по рукам и ногам широкомасштабной тихоокеанской войной, а потому не могут больше оказывать поддержку Великобритании и Советскому Союзу. Лишь несколькими днями ранее фюрер получил сводку от Фрица Тодта, рейхминистра вооружения, в которой тот сообщал, что, если США примут участие в этом конфликте, Германию ждет неминуемое поражение. Но Гитлер по-прежнему видел в конфликте между Соединенными Штатами и Японией добрый знак. 11 декабря Германия официально объявила США войну. Для фюрера это было просто признанием очевидного: еще с того времени, как американцы предоставили гуманитарную помощь Англии, Гитлер предвидел возможность конфронтации с Соединенными Штатами, если, конечно, Британия не будет выведена из конфликта раньше. В конце концов, именно с этой целью фюрер начал операцию «Барбаросса» – он хотел устранить угрозу с Востока прежде, чем в Европе образуется фронт, пользующийся поддержкой США. К сожалению для Гитлера, ему не удалось, как планировалось ранее, сокрушить Красную Армию в 1941 году, а начало военных действий между Японией и Штатами и дальнейшее продвижение японских войск на юг, в сторону Сингапура, значило, что Сталин может отозвать больше солдат с восточной границы, будучи уверенным, что не будет атакован Японией – немецким союзником по «Оси». Теперь, когда Япония бросила все силы на наземные бои против Британии и на тихоокеанский конфликт с мощным американским флотом, втягиваться в войну с Советским Союзом было не в ее интересах.

К середине декабря положение немецких войск под Москвой стало безнадежным. Гальдер назвал это сложное положение «величайшим кризисом за обе мировые войны» и подытожил отчет генерал-квартирмейстера тогда, 4 декабря, следующими словами: «…мы полностью исчерпали свои человеческие и материальные ресурсы»2.

Шестнадцатого декабря Гитлер приказал своим войскам стоять до конца, поскольку считал, что отступление тогда, 4 декабря, может обернуться беспорядочным бегством. Он выпустил директиву, в которой призывал группу армий «Центр» «заставить войска с фанатическим упорством оборонять занимаемые позиции». Также она гласила, что если постепенное отступление будет необходимо, то «любой населенный пункт подлежит сожжению и уничтожению без какого-либо сочувствия к населению».

Командующий танковой группой Хайнц Гудериан яростно протестовал против нового приказа Гитлера. Он утверждал, что если армия не оставит прежних позиций, то командиры тем самым обрекут немецких солдат на верную, но бессмысленную смерть: нужно отступать. Гитлера это неповиновение потрясло до глубины души. «А, по-вашему, гренадерам Фридриха Великого нравилось умирать за свою страну?» – спросил своего полководца фюрер. Затем Гитлер открыто осудил Гудериана за излишнюю чувствительность: «Вы принимаете все слишком близко к сердцу. Постарайтесь отстраниться от происходящего»3.

Неприкрытое презрение Гитлера к тем, кто, как и Гудериан, испытывал сострадание к своим бойцам, стало еще одной причиной того, что война обернулась трагедией для всего человечества. Гитлер полагал, что во время кризиса побеждает тот, чья воля сильнее, и слово «воля» попросту стало синонимом жестокости. Ему не давало покоя то, что его генералы проявляют слабость, жалея солдат. 22 декабря Гудериана сняли с командования. Несколькими днями ранее, 19 декабря, фельдмаршал фон Браухич ушел в отставку по состоянию здоровья. Он не получил приличествующих своему положению орденов и наград. Вместо того чтобы оказать военачальнику надлежащие почести, нацисты очернили его имя. Для бескомпромиссных нацистов он стал еще одним примером того, что ждет генерала, не обладающего достаточной силой воли, которой требовал от всех своих подчиненных фюрер. Геббельс записал в своем дневнике в марте следующего года, что Гитлер назвал Браухича «трусливым и тщеславным негодяем, неспособным здраво оценить ситуацию, а тем более – стать хозяином положения». Геббельс приписал по этому поводу уже от себя, что «старшие офицеры из Генерального штаба неспособны проявить необходимую стойкость и силу характера. В этом вся суть нацизма – обмундирование не по погоде и скудное тыловое обеспечение были, оказывается, не результатом непродуманных расчетов, а «испытаниями характера»4.

Как узнали бойцы из части Вольфганга Хорна той зимой, замерзшие насмерть солдаты также не выдерживали «испытаний характера»: «Нам приказали следить друг за другом и напоминать однополчанам, чтобы те растирали побелевшие от холода носы – иначе несчастных ждало строгое наказание. Видите ли, тех, кто получал даже незначительные обморожения, следовало наказывать за измену Отчизне и саботаж военных действий».

Точно таким же жестоким дисциплинарным наказаниям подвергали пытавшихся отступить солдат и с советской стороны. Как офицер НКВД, Владимир Огрызко в ходе обороны Москвы бился в рядах арьергарда, прикрывая основные войска с тыла. Его задача была крайне проста – если советские бойцы бежали с поля боя, они должны были расстреливать предателей на месте. «Защитники поста, на который меня отправили, получили четкое распоряжение – убивать каждого, кто приблизится к нему, – рассказывает Огрызко. – Мы все равно давали им шанс, кричали: “Стой, стреляю!”. Но если они не останавливались, у нас не оставалось выбора… Существуют ведь определенные правила, особенно строго их нужно придерживаться в армии, а тем более – в военное время. И нечего тут демагогию разводить. Эти люди были предателями, ни больше ни меньше. Нужно вбивать такие прописные истины в голову – предатель должен быть готов понести заслуженное наказание». Огрызко и по сей день гордится своими действиями на войне: «Мы поступали правильно, нас не за что судить. Мы страхом сокрушали страх. И не важно, справедливо это было или нет. Шла война, а на войне нужна однозначность».

Характер самого Гитлера, несомненно, повлиял на дисциплину в рядах немецких войск, равно как и передался бойцам Красной Армии в той битве дух Сталина: «Жестокость, решительность и сила воли Сталина охватила и командиров на фронте, и младший командный состав, – вспоминает Федор Свердлов, командир пехотной роты. – Да, Сталин был беспощаден, но я и сегодня считаю, что в чем-то его можно понять. Нельзя в бою проявлять ни милосердия, ни жалости».

Во время интервью Свердлов честно признал, что, исполняя «жестокие» распоряжения Сталина, он собственноручно застрелил одного из бойцов своей роты. «Это произошло во время очередной успешной атаки. Нашелся один солдат, не помню сейчас его имени, который из-за своей трусости и жестокости битвы сломался и попытался сбежать, но я пристрелил его на месте, не задумавшись ни на миг. Всем остальным это послужило хорошим уроком».

Свердлов рассказал еще об одном проявлении жестокости командования в ходе обороны Москвы – он и солдаты, находившиеся в его подчинении, часто шли в бой нетрезвыми: «Есть такая русская поговорка – пьяному море по колено. Когда в газетах пишут, что в Москве-реке обнаружили очередного утопленника, можно не сомневаться, что последнее, что успел этот человек при жизни, – напиться в стельку. Пьяный не знает страха, и именно поэтому перед решающей атакой русских солдат поили водкой». Каждому наливали по сто грамм в день за счет Министерства обороны – поэтому этот «рацион» называли «наркомовские сто грамм». Но солдаты этим не ограничивались. «Вы, должно быть, слышали, что все русские любят выпить, – признается он, – но во время войны в этом была реальная необходимость. Конечно, мы редко когда выпивали всего по сто грамм, ведь наши войска несли большие потери каждый день, а водки высылали прежнее количество. Обычно я выпивал двести грамм на завтрак, сто – в обед, а если вечером мы не шли в бой – то еще двести, за ужином в компании друзей».

Федор Свердлов не считает, что спиртное снижало боевой дух советских солдат, – скорее наоборот: «Когда идешь в бой подшофе, то и в самом деле действуешь более решительно, ведешь себя как настоящий смельчак. Не думаешь о том, что тебя могут убить в любую минуту. Просто идешь вперед, стараясь убить врага. Честно говоря, на протяжении всей войны и немцы, и русские в критические моменты были пьяны, поскольку человеческий разум никаким иным способом не в силах был выдержать ужасы современной войны. Не знаю наверняка, выпивали ли англичане и американцы, высаживаясь в Нормандии, но готов побиться об заклад, что они пили свой виски».

К концу января 1942 года кризис для немцев подошел к концу. Фронт стабилизировался. Гитлер верил, что в этом исключительно его заслуга – разве не он вовремя отдал столь необходимый приказ стоять до конца? Его тщеславие не знало границ, и он назначил вместо Браухича на должность главнокомандующего вермахта единственного человека, который сумел бы достойно справиться с поставленной задачей, – самого себя. Однако в действительности Сталин и его генералы ни тактически, ни в плане наличия необходимых ресурсов все еще не были готовы нанести германской армии решительное поражение. Несмотря на то что исход войны все еще был неясен, нацисты тем временем имели новую империю, которой следовало управлять.

Тому, как немцы управляли на завоеванных территориях на Востоке (особенно на наиболее крупной из них – на Украине), также предстояло сыграть немаловажную роль в усилении жестокости войны. По иронии судьбы, учитывая то, чему суждено было произойти, в начале операции «Барбаросса» многие немецкие солдаты надеялись на то, что местное население восточных земель станет их союзниками, а не врагами. «В первые несколько месяцев войны нас приветствовали как освободителей, – рассказывает Петер фон дер Гребен, служивший старшим офицером в 86-й пехотной дивизии. – Иногда нас даже встречали хлебом-солью (традиционными символами гостеприимства и радушия), потому что крестьяне считали, что мы пришли избавить их от гнета большевизма». В памяти Рюдигера фон Райхерта, на тот момент офицера артиллерии 4-й армии, остались похожие воспоминания: «В первые месяцы нам радовались, время от времени угощали чем-нибудь с огородов – нам сильно не хватало свежих овощей. Разумеется, рады были не все, но многие действительно тепло приветствовали нас как своих освободителей».

Многие немецкие солдаты – даже те, кто вместе с Карлхайнцем Бенке служили в танковой дивизии СС, – думали, что операция «Барбаросса» может закончиться самой «обыкновенной» оккупацией: «Нам казалось, что после того, как мы займем Украину, она станет независимой страной и солдаты новой страны выступят вместе с нами против остальных большевиков. Возможно, это было наивно… И тем не менее именно так казалось большинству из нас, молодых солдат».

Причину того, что немецких солдат радостно встречали на Украине, найти несложно. Под гнетом московского правления украинцы вынесли огромные страдания. Голод начала 1930-х, порожденный политикой большевиков, унес жизни более семи миллионов человек. А незадолго до отступления под натиском германских войск сотрудники НКВД казнили тысячи украинских политических заключенных. «Мы мечтали о новом украинском государстве, – рассказывает Алексей Брысь, который жил на западе Украины. – И любая война против Советского Союза казались нам полезной войной».

Будучи восемнадцатилетним студентом мединститута, обладающим способностями к иностранным языкам, Брысь начал работать в местном немецком управлении по труду («арбайтзант») переводчиком. С его точки зрения, это не было актом коллаборационизма: «Думаю, что каждый мечтает о чем-то лучшем. Никому не хочется быть дворником и мести улицы». Ему, как и многим другим украинцам, немцы казались тогда просто очередными захватчиками, коих в истории Украины было немало. И, «при всех властях, независимо от их характера, их конкретная система воспринималась как “нормальная”. Например, приди китайцы, их систему приняли бы как “нормальную”. И мне пришлось бы как-то работать на них, потому что мне нужно есть, нужно где-то жить, нужно где-то работать. Вот почему у нас нет такого рода определения, как “коллаборационизм”, как у вас на Западе». Как казалось Брысю, у украинцев «не было иного выбора», кроме как работать на немцев.

Решение Алексея Брыся устроиться на работу к оккупантам основывалось лишь на том, что «немцы ничем не отличались от других захватчиков». Однако они отличались. Гитлер не верил в возможность сотрудничества с местным населением восточных территорий по образцу британского управления Индией, или римлян территориями их огромной империи. Гитлер считал, что с покоренными народами западной части нацистской империи, такими как французы или голландцы, можно обращаться менее жестоко, потому что они были преимущественно «цивилизованными», то народы Советского Союза, как «низшие», заслуживают другой участи, и кроме того, они не достойны тех ресурсов, которыми наделила природа их территории. «Уму непостижимо, – сокрушался он. – Высшая раса (т. е. немцы) вынуждена тесниться на слишком узкой для нее полоске земли, в то время как эти аморфные массы, которые для развития цивилизации не сделали ровным счетом ничего, занимают бескрайние земли, богатство и плодородие которых не сравнится ни с какими другими во всем мире»5. Гитлер настаивал на том, что немцы в ходе оккупации должны руководствоваться лишь одним законом, установленным самой природой, согласно которому сильнейший должен делать, что хочет.

Эта философия привела Гитлера к мечтам о таком способе завоевания, который сломил бы население оккупированных восточных территорий навсегда; свою миссию он видел в том, чтобы сделать их еще менее цивилизованными, чем они были, по его мнению, на тот момент. Уровень их образования, с точки зрения фюрера, должен быть сведен «к пониманию наших дорожных знаков, чтобы они не попадали под колеса наших автомобилей». Несмотря на все свое восхищение достижениями Великобритании в Индии, фюрер изучил и насильственную колонизацию американских земель, из чего извлек полезный урок относительно того, как обращаться с местным населением оккупированных Германией территорий: «Наш долг заключается лишь в том, чтобы германизировать эту страну путем заселения ее немцами, а на местное население следует смотреть как на краснокожих»6.

Подобные выдержки из речей Гитлера за обеденным столом показывают истинное лицо фюрера. Однако фюрер не всегда был так откровенен, как это предстояло узнать Альфреду Розенбергу, новоиспеченному рейхсминистру оккупированных восточных территорий. 16 июля 1941 года Розенберг встретился с Гитлером в его ставке «Волчье логово» в Восточной Пруссии, где высказал свою точку зрения о необходимости поощрять националистические чувства украинцев. Гитлер не возражал. Несколько позже, на одном из собраний, фюрер даже намекнул, что Украина в один прекрасный день может и в самом деле получить самостоятельность в рамках Германской империи. Но оказалось, что это были только слова. Таким способом Гитлер лишь пытался порадовать преданного, но заблуждающегося Розенберга. А вот 19 сентября фюрер раскрыл свои подлинные намерения, выступив перед нацистом, который полностью разделял его позицию по данному вопросу. Уцелел протокол встречи Гитлера с Эрихом Кохом, нацистским гауляйтером Восточной Пруссии и недавно назначенным рейхскомиссаром Украины. «И фюрер, и рейхскомиссар сочли независимость Украины неприемлемой… Кроме того, вряд ли что останется от Киева. Намерение фюрера разрушить до основания крупнейшие русские города как предпосылку незыблемости нашей власти в России будет подкреплено разрушением украинской промышленности Кохом с тем, чтобы вернуть пролетариат в деревню»7.

Какое удовольствие, должно быть, получал Гитлер, когда во время встречи с ярыми нацистами, такими как Кох, заявлял, что намерен «разрушить до основания крупнейшие русские города». Тут он мог быть честен до конца. С Розенбергом же, который, по сути, стоял выше Коха в нацистской иерархии, ему долгое время приходилось тщательно выбирать выражения. На первый взгляд такое его поведение не совсем понятно, ведь Гитлер сам назначил Розенберга на эту ответственную должность. Однако такое поведение Гитлера объяснимо, поскольку оно целиком соответствует тем методам, которых он придерживался в управлении нацистским государством, ловко используя их в собственных целях.

Во-первых, нацистские иерархии, по сути, были не тем, чем казались. Кох имел очень большую степень самостоятельности в вопросах управления Украиной и мог, возникни такая необходимость, непосредственно обращаться к самому Гитлеру, благодаря другой своей должности – гауляйтера Восточной Пруссии. Таким образом, он мог действовать в обход Розенберга. Во-вторых, Гитлер всегда был лоялен к тем, кто, как Розенберг, примкнул к нему еще во времена «борьбы», то есть до прихода нацистов к власти. Вот Розенберг и получил столь высокую должность в качестве награды за верность. В-третьих, назначение Розенберга на пост министра оккупированных земель давало возможность Гитлеру, в случае возникновения необходимости, натравить на него Коха. Внутренние распри в правящей верхушке нацистов лишний раз позволяли фюреру выступить в качестве арбитра, а это укрепляло его власть в сложившейся системе. И наконец, Гитлер не любил давать письменные распоряжения таким людям, как Розенберг и Кох, и противостояние между ними предоставляло ему возможность отказаться от любых своих слов, которые привели к «катастрофическим» последствиям. Фюрер сам признался в выступлении перед своими генералами, командовавшими группами армий вермахта летом 1942 года, что он готов сказать все, что угодно, если считает, что того требует сложившаяся ситуация: «Ради психологического воздействия, я бы пошел на что угодно; я мог бы сказать: “Давайте образуем абсолютно независимое государство Украина”. Сказал бы, глазом не моргнув, но выполнять все равно не стал бы. Это я сделал бы как политик. Но (поскольку я должен говорить это публично) я не могу довести до ведома каждого солдата также публично: “Все это – ложь, мои слова – лишь тактический прием”»8.

Очевидным следствием этого был ряд яростных споров между Розенбергом и Кохом о том, как следует управлять Украиной. В то время как Розенберг носился с идеей относиться к Украине более традиционным колониальным способом, отношение Коха лучше всего передает его выступление перед нацистским руководством города Киева. «Мы – высшая раса, и мы должны помнить: последний немецкий рабочий расово и биологически представляет в тысячу раз большую ценность, чем все местное население»9. Розенберг мечтал открыть в Киеве новый университет, а Кох закрывал одну школу за другой со словами: «Украинским детям школы не нужны. Всему, что они должны знать, их научат немецкие хозяева»10.

«Вы представить себе не можете, какой у нас царил беспорядок, – рассказывает доктор Вильгельм Тер-Недден, который работал в министерстве Розенберга в Берлине. – Ведение дел уплывало». Несмотря на то что Розенберг чисто технически был его начальником, Кох относился к нему с глубочайшим презрением. Тер-Недден присутствовал на встречах нового руководства и не уставал удивляться тому, что видел: «Кох то и дело отчитывал Розенберга, да так грубо, что на месте министра я бы просто вышвырнул его из кабинета! Но тот, молча, терпел все эти оскорбления». Однажды за обедом Кох и вовсе проигнорировал своего начальника, общаясь только с гостем, сидевшим рядом с ним, и лишь в самом конце встречи наклонился к Розенбергу и во весь голос спросил: «Что, Розенберг, скучаете? Я тоже». По словам Тер-Неддена, то были проявления извращенной политической системы, которая в свое время позволила Герману Герингу определять судьбу экономики Германии через четырехлетний план: «Когда Геринг приезжал в министерство, мы все выстраивались в коридоре, чтобы встретить его, а он говаривал частенько: “Да, в экономике я ни черта не смыслю, зато у меня неукротимая воля!”»

Собственная «неукротимая воля» Коха создавала совсем не ту Украину, какой ее представлял себе Алексей Брысь: «Понемногу между украинцами и немцами выросла стена, чувство неприятия». Брысь окончательно понял это однажды после разговора с Эрнстом Эрихом Хертером, немецким управляющим Горохова, родного города Алексея. Брысь как-то сказал, что мечтает однажды вернуться в мединститут и выучиться на врача. На что управляющий ответил ему, в духе Коха: «Нам не нужны украинские врачи или инженеры, вы нужны нам только коров пасти». Тогда Брысь понял, что немцы считали себя «богами на Земле».

И тем не менее нацистская политика на оккупированных территориях никогда не была простой – и не только из-за постоянных разногласий между функционерами, такими как Розенберг и Кох. Иногда нацистским управленцам было сложно предугадать даже последующий шаг фюрера, что ярко демонстрирует история со средствами контрацепции для украинцев.

В июле 1942 года Гитлер переехал из ставки в Восточной Пруссии в новую полевую ставку под украинским городом Винница, где находился до октября того же года. Оказавшись в связи с этим на Украине, верная правая рука фюрера Мартин Борман имел возможность наблюдать местных жителей из близлежащих селений. То, что он там увидел, поразило его: украинские дети отнюдь не походили на представителей низшей, недоразвитой расы. Напротив, у многих из них были белокурые волосы и голубые глаза. Пытаясь найти этому объяснение в нацистской эволюционной теории, он пришел к выводу, что все эти поразившие его дети были продуктом ужасных условий жизни и вследствие плохих жилищных условий и антисанитарии сумели выжить лишь самые сильные дети. А это, по мнению Бормана, не отвечало интересам рейха, а потому дальнейшее размножение украинцев следовало пресечь. Гитлер согласился. Лишь за несколько месяцев до этого разговора Гитлер кипел от гнева, осуждая ошибки, допущенные предыдущими немецкими колонизаторами: «Лишь создав для местных ясли и больницы, мы сможем укрепиться в колонии. Все это приводит меня в бешенство… Русские до старости не доживают. Они редко живут более пятидесяти-шестидесяти лет. Что за глупая идея делать им прививки! Никакой вакцинации для русских и никакого мыла! Пусть ходят грязные. А чего им надо дать, так это водки и табака»11.

После бесед с Борманом и несмотря на жгучее желание лишить украинцев всех остальных медицинских услуг, Гитлер согласился с тем, что местное население следует поощрять использовать выдаваемые нацистами противозачаточные средства. Однако всего за несколько недель до поездки Бормана по украинской сельской местности, ставшей для последнего настоящим откровением, один особо усердный чиновник, будучи уверенным, что непременно угодит Гитлеру, решил запретить все противозачаточные средства на оккупированных территориях. Аргументировал он это тем, что противозачаточные средства принадлежат к медицинским благам, которые фюрер приказал запретить к использованию местным населением. Узнав об этом, Гитлер пришел в ярость: «Если хоть один идиот рискнет отдать подобный приказ на оккупированных территориях, я его лично пристрелю как бешеную собаку! На восточных землях эти средства следует не только разрешать, но и активно распространять, потому как бесконечное размножение негерманского населения не в наших интересах»12.

Уже на следующий день после выступления Гитлера Борман передал распоряжение фюрера об «активном распространении» противозачаточных средств на Востоке Розенбергу. В его записке также значилось, что «ни при каких обстоятельствах на оккупированных территориях не должно появиться ни одной немецкой больницы»13.

В министерстве воцарилась полная сумятица, многие не верили, что приказ о распространении противозачаточных средств на самом деле поступил от Гитлера. Но, по крайней мере, министерство Розенберга не получило приказ воплощать это распоряжение в жизнь. Это сделал Кох, который более чем охотно добавил эти вызванные расистскими взглядами меры к собственному огромному плану карательных действий против украинцев14.

История с противозачаточными средствами поучительна не только тем, что демонстрирует, сколь значительное внимание Гитлер и Борман могли уделять мелочам, но также и тем, что именно в ней проявилась расистская подоплека всех действий Гитлера. С его точки зрения, одной из ключевых целей операции «Барбаросса» было не позволить, чтобы славяне «размножались как черви в навозной куче».

Для Алексея Брыся неприятие нового режима, которое росло в нем из-за отношения немцев к украинцам (а с недавних пор избиения и казни в его родном городе стали привычным делом), выплеснулось наружу 12 сентября 1942 года. Стоял погожий осенний день. Брысь наблюдал за тем, как на улице возле центра Горохова местные жители раскупают имущество евреев, убитых немцами, – горшки, кастрюли и прочую кухонную утварь. Но к действию Брыся побудил не этот факт. (В ответ на наши настойчивые расспросы он пояснил, что спокойно относится к тому, что и немцы, и украинцы наживались на гибели местных евреев: «Не думаю, что они понимали, что за вещи они покупают. Они просто воспользовались возможностью купить хотя бы что-то»). Однако в тот день один из местных попытался пройти без очереди, и какой-то немецкий солдат, следивший за распродажей, избил того палкой. У Брыся внутри что-то оборвалось, когда он увидел, как избивают его соотечественника, и он схватил немецкого полицейского за воротник. «Почему вы позволяете ему избивать этого человека?» – кричал Брысь представителям немецкой администрации, стоявшим неподалеку.

Немцы потрясенно смотрели на него. Да кто такой этот «раб», осмелившийся поднять руку на человека высшей расы? Тут сотрудник немецкой администрации опомнился и закричал: «Раус!» («Убирайся вон!»). Но Брысь не двинулся с места – не знал, что ему теперь делать. Немец закричал снова и ударил Брыся палкой. С этого момента жизнь Брыся переменилась. Он ударил в ответ. «Я неожиданно возомнил себя кем-то вроде рыцаря… Казалось, я сошел с ума… Потерял всякий страх перед немцами. Когда тебя вот так бьют, тебя сначала обуревают эмоции, и лишь потом начинаешь думать о последствиях». Брысь подался вперед, выхватил у немца палку из рук и оттолкнул его так, что тот упал наземь. Потом ударил его ногой по голове. Коллега поверженного представителя германской администрации потянулся за пистолетом. И только он начал расстегивать кобуру, Брысь бросился бежать.

Мелетий Семенюк был тогда среди горожан на улице, и по сей день он помнит о поступке Брыся: «Мне он показался настоящим героем, особенно, наверное, потому, что, как я знал, раньше сам работал на немцев». Увидев, как немецкий полицейский избивает того несчастного, Семенюк и сам был готов броситься на его защиту: «Ненавижу их всех. Но Брысь первым вступил в противостояние с оккупантами».

Немцы устроили на Брыся облаву. Они сразу отправили полицию в дом, где он жил вместе с семьей. Его родственников жестоко избили и отправили в концентрационный лагерь. По всему городу развесили объявления о розыске, в которых предлагали награду в десять тысяч рейхсмарок за его поимку. Но Брысь скрылся в лесу. Раньше он работал на немцев, а теперь решил с ними бороться.

История из жизни Алексея Брыся – лишь одна из тысяч подобных историй, перевернувших жизнь других разочаровавшихся украинцев, хотя и немногие из них осмелились оказать настолько яростное сопротивление немцам. И поскольку, похоже, не возникает никаких сомнений в связи между жестокостью немецкой администрации и созданием движения сопротивления, то в результате люди, подобные Коху, являющиеся физическим воплощением идей Гитлера, оказались очень удобными козлами отпущения. Офицер артиллерии Рюдигер фон Райхерт заметил, что «радушие» местного населения изменилось, когда оно «ощутило на своей шкуре последствия управления немецкой гражданской администрации, которая пришла вслед за военными. Естественно, слухи о том, что оккупанты считают себя представителями высшей расы и относятся ко всем как к рабам, разнеслись очень быстро». Бывший офицер танковой дивизии, Вальтер Шеффер-Кенерт, соглашается со своим сослуживцем. «Мы пришли к ним под видом освободителей, – вспоминает он, – чтобы избавить их от гнета большевиков. Если хотите знать мое мнение, то нацисты были слишком глупы, чтобы грамотно использовать такой козырь. Понимаете, мы действительно могли бы стать для них освободителями, но нацистская идея, что местное население – люди второго сорта, была смехотворна. И русские, и украинцы были такими же людьми, как и мы сами, с большим чувством собственного достоинства».

Многие другие немецкие солдаты придерживались такого же мнения: они пытались оправдать вермахт, утверждая, что ответственность за жестокое обращение с гражданским населением оккупированных территорий несет нацистская администрация – чиновники, подобные Коху. Однако это утверждение не соответствовало действительности: ведь Кох управлял не всей Украиной. В то время как большая часть территорий республики действительно была под управлением его рейхскомиссариата, Галиция и Волынь на Западе были объединены с Генерал-губернаторством под руководством гауляйтера Ганса Франка, а прифронтовые районы, в том числе восточноукраинский город Харьков, подпадали под юрисдикцию германских военных властей. При этом население бывшей столицы Украины пострадало гораздо больше, чем жители управляемого Кохом Горохова, родного города Брыся.

Зимой 1942/43 года по вине немецкой военной администрации Харьков охватил страшный голод, от которого погибли тысячи мирных жителей (точное число жертв нацистского режима в этом городе остается неизвестным и по сей день – по некоторым оценкам, тогда погибло около ста тысяч харьковчан). В то время как армия реквизировала для собственных нужд огромное количество продовольствия, большая часть населения была вообще лишена снабжения со стороны немцев. Солдаты видели, как наиболее слабые – в основном женщины, дети и старики – погибали от голода.

«Их мало заботило то, что вокруг умирают люди, – рассказывает Инна Гаврильченко, вспоминая, как военное правление относилось к жителям города. – Им было все равно… Не думаю, что это их сколько-нибудь волновало». Во время оккупации Инна была подростком, а потому хорошо помнит, как жители города пытались выжить в то сложное время: «Сначала убивали и ели бродячих собак. Но собак хватило ненадолго. Люди стали есть крыс, голубей, ворон». Когда животных не осталось, самые отчаявшиеся начали есть человечину. «Находились и такие, которые раскапывали свежие могилы, чтобы достать тела недавно умерших сограждан. Из добытого готовили всяческую снедь: из костей делали холодец, мясо варили и даже пекли некое подобие пирогов» [13] .

Германская военная администрация не только лишила неработающее население Харькова каких бы то ни было средств к пропитанию: был строжайше запрещен въезд и выезд из города. Горожане не имели возможности «ходить на менку» [14] . В результате горячо любимый отец умер от голода на глазах у Инны. Хоронить было некому и не на что: обезумевшая от горя и голода девочка восемь дней пробыла рядом с покойником – сидела у его постели, разговаривала с ним [15] . Пришла соседка, помогла подготовить тело к погребению. «Я очень долго боялась, что его зарыли живым, – говорит Инна, – вдруг это была летаргия? Когда я сидела над ним, мне иногда казалось, что я слышу, как он тяжело вздыхает. Возможно, в результате разложения из его тела просто выходили газы… Не знаю».

Инна была уверена, что тоже умрет от голода. Но ей повезло. Соседка, работавшая в немецкой столовой, приносила домой помои с объедками, кипятила их и делилась этим с девочкой. На некоторое время Инна и сама устроилась на мясокомбинат «девочкой-на-побегушках». Иногда рабочим в качестве пайка давали кости или бычью кровь. «Знаете, – говорит Инна, – из крови можно делать что-то вроде омлета – как яичницу-болтушку, только без яиц…»

А когда не было и этого, она ела то, что удавалось найти в дикой природе. «Вы когда-нибудь пробовали березовую кору? Она сладковатая… А еще можно есть молодые листочки и побеги жасмина. В лесу можно найти множество съедобных вещей, хотя сегодня это трудно себе представить».

История Инны Гаврильченко – еще не самый страшный пример того, какие страдания принесли Харькову немецкие войска. Многим детям в то время пришлось гораздо хуже. Анатолию Реве было всего шесть, когда город захватили немцы. Его мучения начались, когда на соседней улице, как раз за их домом, был организован лагерь военнопленных. Отец Анатолия не мог спокойно смотреть на их страдания – он стал бросать им еду через забор. Немецкие охранники стали кричать, чтобы он немедленно это прекратил, но он не услышал (он был глухой) – и его застрелили на месте. От пережитого потрясения жена несчастного ослепла, и ее отправили в какую-то больницу – маленький Толя ее не нашел. Так, в марте 1942 года он остался совсем один.

Малыш стал просить милостыню на улицах. А поскольку ребенок был, по мнению немцев, бесполезным едоком, перспективы его были плачевны… Но однажды судьба ему вроде бы улыбнулась: какая-то незнакомая женщина подобрала малыша и отвела его в один из харьковских детдомов. Там его уложили спать на подстилку из сена, а когда он проснулся утром, оказалось, что никакого завтрака не предвидится ни в тот день, ни на следующий: в приюте не было никакой еды. Детей кормили какими-то объедками дважды в неделю, и, чтобы выжить, им приходилось копаться в мусоре, который выбрасывали в лес. «Я был настолько голоден, что ел орехи [16] , – рассказывает Рева, – и эти орехи оказались ядовитыми [17] ; но у меня не было выбора – моему желудку нужна была хоть какая-то пища. Другие дети ели листья и траву».

Дети в приюте один за другим погибали от голода, чаще всего ночью. Однако причиной смерти был не только голод. Время от времени приходили немецкие солдаты – они осматривали детей, выискивая тех, кому было сделано обрезание: искали евреев. Однажды Анатолий своими глазами видел, как во время осмотра солдаты обнаружили одного еврейского мальчика: его забрали из приюта на расстрел!

Поиск таких детей в большинстве случаев входил в обязанности эсэсовцев или других сотрудников сил безопасности. Но в большей части города были расквартированы обычные солдаты германской армии. Однажды голодное отчаяние преодолело страх: Анатолий подошел к группе солдат и попросил у них чего-нибудь поесть. Один из вояк отозвался: «Ладно, подожди минутку», – а через несколько минут вернулся и протянул мальчику кулек, наполненный испражнениями. «В них не осталось ничего человеческого, – рассказывает Анатолий. – Не жалели даже детей» [18] .

Именно функционеры вермахта, а не нацистские лидеры вроде Коха, правили этим кошмарным миром, дирижировали адским оркестром голодных смертей. Но они несут ответственность не только за то зло, которое германская армия причинила мирным жителям во время войны на Востоке. Не так давно исследователи, детально изучившие сохранившиеся документы, отражающие деятельность отдельных подразделений вермахта на Востоке, подтвердили, что подобные зверства по отношению к местному населению встречались повсеместно, особенно в глубинке. И доказательства вины чиновников вермахта содержатся не только в документах – об этом свидетельствуют также сами немецкие солдаты.

Танковая группа Вальтера Шеффера-Кенерта, будучи передислоцирована после битвы за Москву, наряду с другими частями участвовала в уничтожении советских деревень в рамках германской политики выжженной земли: «Поймите, солдаты не хотели этого делать. Считали, что лучше участвовать в настоящей битве с неприятелем, чем жечь дома мирных жителей. И делали мы это с большой неохотой». Когда мы спросили Вальтера, какая судьба ждала тех, чьи дома он жег, он ответил: «Что ж, они искали себе новое жилье, бежали в соседнюю деревню или еще куда-нибудь». Но другие села, вполне возможно, уже тоже сожгли. «Да, могло быть и так, – пожимает плечами Вальтер. – Но у нас и без того было дел по горло…»

Вольфганг Хорн из 10-й танковой дивизии лично отдал приказ о сожжении русской деревни в ходе карательной операции. Он даже отказал детям и женщинам в убежище, потому что считал, что они относятся к низшей расе. «Европа делится на три региона, – объясняет он, – “А”, “В” и “С”. Россия относилась к Европе “С” – самому отсталому региону. Англия, Германия или Франция считались Европой “А”, в то время как какая-нибудь Польша классифицировалась как Европа “В”». Он не считал русских «цивилизованными людьми вроде нас… Они совершенно не понимали, что такое порядок: прийти вовремя, выполнить работу качественно, – не то, что мы, немцы». А это значило, что уничтожение русского селения для него ровным счетом ничего не значило. Вот «сжечь дом цивилизованного человека» – совсем другое дело. Но русские дома казались ему примитивными и не представляли особой ценности.

Адольф Бухнер служил в частях СС на восточном фронте, под Ленинградом, а потому был свидетелем воплощения желаний Гитлера вести войну на тотальное уничтожение. Под предлогом обвинения жителей некоторых деревень в укрывательстве партизан солдаты из отряда Бухнера поджигали деревянные дома из огнеметов и расстреливали каждого, кто пытался скрыться. «Это были беззащитные люди, можно было бы собрать их вместе и отправить в лагерь, где у них был бы хоть какой-то шанс выжить. Но вместо этого мы вынуждены были выполнить этот беспощадный, бессмысленный приказ. Что-то шелохнулось – огонь! Среди убитых были и дети. Никаких угрызений совести, были только живые мишени». Адольф Бухнер утверждает, что сам не стрелял в женщин и детей, но признает, что убивал мужчин, выбегавших из загоревшихся домов. «Что мне оставалось? Я был будто под гипнозом, словами это не описать». Жестокость немецких солдат доходила до того, что они расстреливали бездомных детей. «Ребенка нужно кормить, а значит, проще от него избавиться. Бросить его в канаву – и вся недолга». Однажды, когда отряд Бухнера атаковал школу, он спросил своих товарищей: «А вам не жаль детей?» «С чего бы нам их жалеть? – ответили они. – Ребенок тоже может держать в руках оружие».

Адольфа Бухнера и сегодня не оставляют мысли о том, что некоторым из его немецких товарищей убийства доставляли удовольствие: «Разве обязательно было расстреливать детей на глазах у их матерей, а затем убивать и самих женщин? Такое тоже случалось. Это ведь садизм. Среди наших офицеров были и те, кому нравилось слушать крики матерей и их детей – это их прямо-таки возбуждало. Я считаю, что в таких людях нет ничего человеческого… Смотреть, как ребенок плачет и зовет маму и папу… У меня в голове не укладывается, что человек разумный может быть способен на такие зверства, однако такие действительно существуют».

Адольфу Бухнеру прекрасно было известно о масштабах насилия, к которому прибегали немцы в ходе войны на восточных территориях. «В этом ужасе участвовали практически все немецкие солдаты, независимо от того, относились они к вермахту или к СС».

Еще один представитель германской армии подтвердил правдивость этих обвинений – Альберт Шнайдер, который служил механиком в батарее штурмовых орудий 201-го танкового полка. Он рассказал нам, как один из его товарищей забрал у местных крестьян, проходя через их деревню, свинью. Владелец животного стал возмущаться, даже не смог сдержать слез, и тогда немец вытащил пистолет и застрелил крестьянина. «Я дар речи потерял, – оправдывается Шнайдер, – наверное, я слишком труслив. Меня вообще сложно храбрецом назвать».

Шнайдер был не только свидетелем жестокости отдельных солдат вермахта (так, например, в одном селе он видел гору трупов, наверху которой лежало тело женщины, которой во влагалище засунули штык), но и его часть выполняла приказы, поступавшие от командира, а значит, также совершала военные преступления. Однажды часть Шнайдера остановилась на ночь в глухой деревеньке. Свои грузовики и орудия они поставили в амбар. Ночью внезапно взорвался один из двигателей. Наутро командир части приказал всем мужчинам этого селения собраться на площади. Некоторым из них едва исполнилось двенадцать. Немецкие солдаты приказали им бежать, если те хотят жить, но только лишь те сорвались с места, их тут же расстреляли. «Это зверство совершили без суда и следствия, мы ведь даже не знали, что произошло той ночью на самом деле, – сокрушается Шнайдер. – Возможно, машина просто перегрелась, с двигателями “Майбах” такое случается сплошь и рядом». Сегодня нам известно, что офицеров, отдававших такие ужасные приказы, в рядах вермахта было немало. И, разумеется, все они чувствовали себя вправе поступать так, оправдывая свои действия особой властью над восточными землями, которую им дала германская армия. Ведь именно генерал Гальдер предложил внести в печально известную директиву об операции «Барбаросса» в мае 1941 года особое положение, которое наделяло командиров властью отдавать приказы о сожжении деревень и убийстве отдельных жителей в случае, если те поддерживали советских партизан15.

Рассказав о повсеместных кражах и массовых расстрелах, Альберт Шнайдер признался, что изнасилования также были для немецких солдат обычным делом. Многие из них сегодня утверждают, что не приставали к местным женщинам – в первую очередь потому, что считали их представительницами низшей расы. Подобные действия должны были расцениваться как «расовые преступления» и серьезно караться. Но последнего на памяти Шнайдера никогда не случалось. Он видел, как один из его товарищей затащил какую-то русскую женщину в сарай, а потом слышал, как несчастная кричала, пока ее насиловали. Потом немец хвастался своими победами на личном фронте перед сослуживцами: «Ну, я ей показал!»

«Но это был не единичный случай, – вспоминает Шнайдер. – Женщин в одной только этой деревне насиловали несколько раз… Мы все знали, что такое происходит сплошь и рядом. Но никто и слова против не сказал… Однажды я спросил нашего сержанта, почему допускаются такие страшные вещи. А он ответил: “Потому что иначе пол-армии попало бы под трибунал!” По-моему, ответ исчерпывающий».

Таким образом, гражданское население оккупированных территорий подвергалось безнаказанным репрессиям и насилию со стороны любой немецкой военной структуры: армии, СС, айнзатцгрупп, либо гражданской администрации, находящейся под управлением фанатичных расистов вроде Коха. Все они несут ответственность за немыслимые страдания целого народа и укрепление движения сопротивления германской оккупации.

Со своей стороны, еще в самом начале войны, 3 июля 1941 года, Сталин выступил с призывом создавать партизанские отряды и разжигать партизанскую войну против немцев. В тот день он произнес в своей знаменитой речи следующие слова: «В захваченных районах [необходимо] создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия».

Реакция Гитлера на призыв Сталина показательна: «Сейчас русские издали указ о партизанской войне в нашем тылу. Эта партизанская война имеет и некоторые преимущества для нас, – объявил он, – она дает нам возможность уничтожать любого, кто выступит против нас»16. А это означало, что страдания местного населения на оккупированных советских территориях только усилятся. Поскольку ни Гитлер, ни Сталин не руководствовались никакими моральными принципами, то солдаты их армий следовали примеру своих идеологических вождей – как советские партизаны, так и германские войска, пытавшиеся их выследить. В большинстве партизанских войн одна из сторон попросту пытается сохранить статус-кво, как это делали, например, американцы во время вьетнамской войны. В этой же войне ни одна сторона делать этого не хотела: немцы хотели построить на оккупированных территориях свою новую расовую империю, тогда как советские партизаны хотели не только сокрушить немцев, но и навязать свою волю местному населению. Попутно эти советские отряды также истребляли «пособников немцев», чтобы напомнить местным, что сталинский террор распространяется даже на оккупированные немцами территории.

Партизанское движение развивалось неравномерно17. На первом этапе развития, который пришелся на период с момента объявления войны до весны 1942 года, движение терпело неудачи. Несмотря на призывы Сталина, Советский Союз не был готов вести партизанскую войну. В концепции «активной обороны», согласно которой «части прикрытия обеспечивают отмобилизование, сосредоточение и развертывание главных сил Красной Армии, которые затем переходят в решительное наступление с переносом военных действий на территорию противника», партизанская война не имеет никакого смысла. А из-за своей врожденной подозрительности Сталин изначально враждебно относился к тому, что небольшие отряды вооруженных людей станут действовать за линией фронта в тылу врага, слишком далеко от управления из Москвы. Это, а также то, что во многих районах страны в первые месяцы войны многие верили в победу немцев и, подобно Алексею Брысю, надеялись, что немцы окажутся более добрыми завоевателями, служило причиной недостаточной поддержки советских партизан со стороны местного населения. Массовые немецкие карательные акции, направленные против партизан, в начале 1942 года, такие как например, операция «Ганновер», значительно снизили партизанскую активность, которая в этот период достигла самой низкой точки спада. Но благодаря поддержке Сталина и вере в то, что немцы в конце-концов могут потерпеть поражение в этой войне, движение начало набирать силу. Точное количество советских партизан, участвовавших в освободительной борьбе против немецких оккупантов, установить крайне сложно18. Согласно одному из последних подсчетов, в конце 1941 года партизанское движение насчитывало около двух тысяч отрядов, что составляет в общей сложности семьдесят две тысячи партизан. К лету 1944 года это число возросло уже до пятисот тысяч. (Связь партизан с Москвой была нерегулярной, ведь бо́льшую часть войны девяносто процентов партизан не поддерживали радиосвязь со своей стороной).

Михаил Тимошенко был одним из советских партизан, членом особого отряда НКВД. Он воевал с немцами и «предателями» среди гражданского населения, находившегося на оккупированных территориях, с беспощадностью, которая наверняка пришлась бы по нраву советскому вождю. Если его отряду удавалось захватить немецких пленных, то он, как правило, отдавал приказ их расстрелять. «А что еще с ними было делать? – недоумевает Тимошенко. – Отпустить их на свободу, чтобы они снова взяли в руки оружие и вновь принялись нас убивать?» Он никогда сам не назначал непосредственных исполнителей приговора – на эту миссию всегда вызывались добровольцы. «Знаете, мы все считали немцев своими заклятыми врагами, которых нужно истребить, – поясняет Тимошенко. – Поймите, дома наших бойцов – вместе с их родителями – сожгли немцы. Они хотели отомстить»19.

Для тех, кто остался за линией фронта, самой насущной проблемой стала базовая человеческая потребность – пропитание. Партизанам изредка сбрасывали с воздуха небольшие запасы провианта, но большую часть времени им все же приходилось питаться за счет местного населения или отбирать провизию у немцев. Тимошенко всегда забирал у убитых им немцев пайки, «особенно, если они принадлежали к дивизиям, прибывшим из Европы, потому что в их пайках всегда были ром и шоколад. Иногда даже салями находили! У них было полно еды, а нам нужно было питаться, чтобы не помереть с голоду».

Когда поблизости не было немцев, на которых можно было устроить засаду, партизаны брали еду у местных крестьян. А это могло стать основной причиной конфликтов. Иван Тресковский был еще подростком, жил со своей семьей в обветшалом доме на окраине села Усяжа, в белорусской глубинке. Он вспоминает, как спрятался на чердаке и слышал, как партизаны наведались к его отцу: «Они были пьяны в стельку! – рассказывает он. – Забрали сало, кур, одежду. Отнесли потом все в соседнюю деревню и продали или обменяли на водку – вот чем они занимались». Однажды зимой 1942 года он слышал, как партизаны кричали на его отца, требуя, чтобы тот вынес им сала, иначе они его убьют. Для местных жителей этого района жизнь обернулась настоящим кошмаром, полным террора и насилия. Каждый день они боялись, что придут немцы, а каждую ночь боялись, что придут партизаны.

Хотя партизаны действительно подрывали немецкие линии коммуникации, но гораздо большее влияние они оказывали на жизнь местного населения на оккупированных территориях. Сам Сталин санкционировал партизан убивать всех, кто пособничал немцам. Михаил Тимошенко признает, что он и его партизаны действительно убивали всех, кого они подозревали в «пособничестве»20. Благодаря расстрелам «предателей» он стал известен настолько, что в немецких пропагандистских газетах появилась на него карикатура с надписью: «Это – командир партизан, который истребляет все, что попадает ему в руки: крадет коров и грабит колхозы». Тимошенко помнит, что на этом рисунке его руки изобразили «по локоть в крови». Он считал это обвинение «несправедливым»: «Они там написали, что я убивал предателей. Да, иногда нам действительно приходилось это делать. Мы расстреливали всех тех, кто сотрудничал с немцами. Но там ведь написали, что я убивал и тех, кто не хотел отдавать мне свой скот. А это уже, конечно, полная бессмыслица».

Такие партизанские отряды устанавливали повсюду свои собственные законы, но Тимошенко объясняет убийства тем, что сам Сталин хотел, чтобы так поступали с теми, «кто утратил веру в победу Советского Союза». Итак, если Тимошенко подозревал, что кто-то из крестьян «предатель», то ночью отправлял к нему в дом двоих людей. Они допрашивали несчастного, чаще всего убеждались в его виновности, а затем расстреливали. «Судов тогда не было, – рассказывает он. – Не было власти, выше моей… Это действительно был террор, но террор против негодяев».

Разумеется, возможности для злоупотреблений в такой системе были огромными. Иван Тресковский вспоминает, что находились даже такие крестьяне, которые по злобе называли партизанам имена тех, кто якобы был связан с немцами, решая тем самым их участь. По его словам, «в то время любой, у кого было оружие, мог творить, что ему заблагорассудится».

Восточная Белоруссия, изобилующая дремучими лесами, окружавшими обособленные населенные пункты, идеально подходила для ведения партизанской войны, и Надежда Нефедова (тогда подросток) вместе со своей семьей на своем опыте убедилась в том, как партизаны могли мстить тем, кого они избрали объектом мести. Однажды ночью, в ноябре 1942 года, местные партизаны ворвались в крошечную деревеньку Прилепы, неподалеку от Минска, и убили сестру Надежды и ее мужа. Никаких объяснений не было, ведь партизанам не было нужды оправдываться в своих убийствах. После убийства пошел слух, что будто бы кто-то видел, что кто-то из семьи разговаривал с немцами. Позже, поскольку партизаны убили той ночью еще нескольких человек, стали поговаривать, будто целое село чем-то не угодило командиру партизанского отряда. В цивилизованном обществе подозреваемых обычно обвиняют, затем доказывают их вину и лишь после наказывают. Но в этом мрачном мире подозрений и мести местных жителей вначале убивали, а после уже начинали задаваться вопросом: а не совершили ли несчастные какое-то преступление?

Семья Надежды Нефедовой приютила и укрыла двух маленьких детей, совсем еще малышей, которые во время расправы над их родителями прятались под кроватью. Но местные партизаны, судя по всему, хотели убить и детей, поскольку взялись за Нефедовых. Днем семья хоронилась в собственном доме, но ночью, когда на пороге в любую секунду могли объявиться партизаны, им приходилось проявлять изобретательность. Отец спал на сеновале, на другом конце деревни, а сама Надежда вместе с матерью и спасенными малышами шли к родственникам в соседние села, чтобы у них укрыться. Каждое утро они встречались дома и выходили на работу в огороде, пытаясь вырастить что-нибудь, чтобы выжить.

Местными партизанами командовал Петр Санкович, убежденный коммунист, который до войны был главным ветеринаром района. Его правой рукой был Ефим Гончаров, директор местной школы и член райкома партии. Беззаконие того времени передает в своем официальном донесении, датированном маем 1942 года, другой белорусский партизан, Владимир Лашук: «Я служил вместе с Гончаровым, и мы совершили ряд нападений на фашистских оккупантов, перебежчиков, предателей и прочих немецких пособников»21. И, разумеется, они сами решали, кто был «перебежчиком» и «предателем».

Но семья Нефедовых пострадала не только от рук советских партизан. В марте 1943 года пьяный партизан выстрелил по немецкому самолету, пролетавшему недалеко от Усяжей, родной деревни Надежды. И тот час же последовали карательные меры. На следующий день «юнкерсы» разбомбили с пикирования все село, после чего в деревню вошли полицаи под командой немцев. Большинство местных жителей сразу после того, как началась бомбежка, спрятались в лесу, но брат Надежды, Сийонас, остался в деревне. Он смело взобрался на деревянную крышу своего дома и попытался потушить огонь, который занялся от зажигательных боеприпасов. Дом он сумел спасти, но это стоило ему жизни, потому что он не успел покинуть деревню до прихода полиции. Полицаи подожгли амбар, в котором он спрятался, а когда он выскочил оттуда, застрелили его. Из двадцати восьми жилых домов в деревне во время карательной операции немцев были уничтожены двадцать семь. Погибло двадцать девять местных жителей.

«Вы представить себе не можете, как тяжело было выжить меж двух огней, – говорит Надежда. – Немцы днем, эти бандиты – ночью… Мы не могли не бояться ни тех ни других, ведь никто из них не приходил с добрыми намерениями. А если ты отказывал им в чем-то, то им ничего не стоило тебя застрелить. Прибить, как муху! Мы все время находились в огромном напряжении – с утра до ночи, от заката до рассвета… Никогда не знали, что принесет нам следующее утро, так что мы просто проживали каждый день, каждый час, как могли». Как бы ни воспринимали на западе захватнические действия Гитлера на Востоке, Надежда уверена: для нее советские партизаны были куда более страшным врагом, чем немцы: «Конечно, партизаны были более жестокие – приходили по ночам, чем-нибудь поживиться».

Петр Санкович, предводитель местных партизан, погиб в немецкой засаде в феврале 1944 года, но Ефим Гончаров в той страшной войне выжил, получил медаль и стал председателем райкома партии. В то время как уцелевших немецких военных преступников и сегодня находят и судят, не стоит забывать, что преступники с советской стороны после войны только преуспевали и никто из них не понес наказание. «Если бы сестра с мужем тогда не были убиты, – говорит Надежда, – наша жизнь могла бы сложиться совсем по-другому. В сердце моем все еще пылает ненависть».

Семья Нефедовых из Белоруссии пострадала как от рук немцев, так и от рук партизан. Однако в соседней Украине были те, кто оказался даже между трех огней, потому что на ее территориях возникла третья сила – партизанское движение украинских националистов, которые воевали и с немцами, и с советскими партизанами.

Мелетий Семенюк сражался в рядах Украинской повстанческой армии (УПА). Разочарование, вызванное жестокостью нового нацистского режима, предложило альтернативу – борьбу за независимость Украины. Для советских партизан и Сталина они были такими же врагами, как немцы. «Красные партизаны должны были уничтожить наше движение, чтобы они вернулись на чистую территорию, – рассказывает Семенюк. – Эти партизаны – это были звери. Иначе их не опишешь». Историями о зверствах советских партизан (совершаемых и после того, как война с Германией давно уже закончилась, поскольку Сталин приказал «очистить» Украину) в Украине не удивишь. В засекреченной докладной записке военного прокурора войск МВД Украинского округа первому секретарю Центрального Комитета КП(б) Украины признается, что МГБ допускает «произвол и насилие над местным населением». В качестве одного из примеров подобных действий в докладной записке приводится история о том, как спецгруппа МГБ, выдавая себя за УПА, «жестоко истязала шестидесятидвухлетнего старика и двух его дочерей»22.

Бежав из родного городка, Алексей Брысь присоединился к УПА. Он вспоминает, какой жестокой была тогда война с советскими партизанами: «Немцы просто убивали нас, но красные партизаны были настоящими чудовищами. Некоторые из них отрезали нашим уши. В отдельных случаях, они мучили наших, как дремучие азиаты, – отрезали языки и уши. Не знаю, делали ли они это над живыми, но обезображенные трупы мы находили довольно часто. Это садизм, но он существует в любой системе. Немцы вешали людей, но ничего подобного изувеченным трупам я не видел. Конечно, мы были достаточно жестокими… Мы тоже не брали пленных, как и они. Мы просто убивали друг друга. Это было обычно».

О произволе, который творили партизаны в ходе военных действий, и карательных мерах, применяемых к местному населению, потерпевшие никогда не сообщали, опасаясь дальнейших репрессий, а значит, точное количество совершенных партизанами преступлений установить невозможно. Не представляется возможным установить, и какой урон партизанское движение нанесло немецким оккупантам, так как он был не только физическим, но и психологическим. Одно только количество немцев, убитых партизанами в ходе войны (их число оценивается в пятьдесят тысяч), не отражает тот огромный урон, который был нанесен также немецкой инфраструктуре. Жалоба, поступившая от герра Шенка, который руководил угольно-сталелитейной компанией в Восточной Украине, дает некоторое представление о том, какой большой ущерб наносила немцам фактическая гражданская война, развязавшаяся во время их оккупации. В апреле 1943 года он пишет, что вокруг него: «1. партизаны, выступающие за большевиков» и «2. огромное количество партизан из числа украинских националистов, которые также скрываются в этих лесах…» Он приходит к заключению, что группы 1 и 2, помимо нападений на его предприятие, «также воюют между собой». Кроме того, «существуют еще и так называемые бандиты, которые перекрывают магистральное движение». В таких условиях «сегодня крайне опасно ездить на автомобиле». Один местный полицейский начальник, когда Шенк решил отправиться в путь, сказал ему на прощание: «Если сумеете доехать целым и невредимым, можете считать себя настоящим везунчиком». В конце письма Шенк подводит итог, что «экономическая ситуация в таких условиях заметно страдает от того, что во многих районах практически отсутствует немецкая власть»23.

Гитлеровское решение этих проблем было простым: больше насилия, больше убийств и больше гнета. Такого же мнения придерживался и главнокомандующий вермахта в Украине. В донесении, помеченным еще декабрем 1941 года, он писал, что «борьба с партизанами будет успешной лишь в том случае, если население поймет, что партизан и их пособников рано или поздно ожидает смерть… Особый страх вызывает смерть через повешение… Успехом увенчаются лишь те меры, которые напугают население больше, чем партизанский террор. Группа армий рекомендует принимать любые необходимые для этого меры»24.

Но, как это будет справедливым в случае с большинством нацистских линий поведения, связанных со свободой выбора, эту политику борьбы с партизанами едва ли можно назвать последовательной. У местных командиров в значительной степени были развязаны руки, и они сами решали, что им делать, – и некоторые из них действительно что-то решали с партизанами в своем регионе. В директиве фюрера № 46 от августа 1942 года предпринимается попытка разъяснить, как немецкие войска должны решать задачи борьбы с партизанами. Однако она внесла еще большую сумятицу. С одной стороны, нацистское руководство признавало в этой директиве, что сотрудничество с местным населением играет важную роль в борьбе с партизанами, но также предостерегало от излишнего доверия к местному населению. Эта директива также демонстрирует на конкретном примере, что Гитлер и другие сторонники жесткого курса были не способны признать, что их войскам приходится иметь дело с такими же человеческими существами, как и они сами. Они понимали, что им нужна помощь местных жителей в борьбе с партизанами, но также понимали и то, что для этого необходимо как минимум относиться к ним по-человечески, – но последнее полностью противоречило их идеологическим убеждениям.

Однако к концу лета 1942 года стало ясно, что такая политика жестоких репрессий не приносит желаемых результатов. В качестве альтернативы полковник Рейнхард Гелен, в ведении которого находилась оперативная разведка на советско-германском фронте, в своем донесении, датированном ноябрем 1942 года, предлагает следующее: «Если местное население отвернется от партизан и окажет полную поддержку в борьбе с ними, то проблемы партизан не будет»25. Возникшая дискуссия как в зеркале отразила спор между Кохом и Розенбергом по вопросу об отношении к Украине. На этот раз именно некоторые армейские командиры, такие как Гелен, выступили за идею сотрудничества с местными жителями в борьбе против партизан. Гелен призывал своих коллег относиться к советским партизанам, угодившим в плен к немцам, как к «обычным» военнопленным – и в ряде случаев в 1943 году такое имело место в группе армий «Центр» (сражавшейся с Красной Армией к востоку от Смоленска). Также полковник организовал массовое распространение листовок, направленных против некоторых партизанских отрядов, но с переменным результатом.

Неудивительно, что Гитлер точку зрения Гелена не разделял. Фюрер был убежден, что «успеха можно достигнуть лишь там, где борьба против действий партизан начата и ведется с особой жестокостью». Борьба с партизанами, точно так же как и вся кампания на Восточном фронте, рассматривалась Гитлером как борьба за «полное истребление той или иной стороны»26. Естественно, что из-за такой позиции фюрера и несмотря на усилия таких военных, как Гелен, жестокость только возрастала. А поскольку каждая из сторон верила, что побороть страх можно лишь другим страхом, как говорил участник обороны Москвы Владимир Огрызко, то человеческая жестокость не имела предела.

Наиболее жестокие операции против партизан начались в восточной части Белоруссии летом 1943 года. Это происходило через несколько месяцев после того, как «непобедимая» 6-я германская армия потерпела сокрушительное поражение под Сталинградом и когда Красная Армия отражала немецкое наступление в Курской битве. В ходе «зачистки» местности вокруг Минска 22 июля немецкие отряды вошли в крошечную деревеньку Максимки. Немцы ворвались в дом, где жил подросток Александр Михайловский, разбудили его и его глухонемого брата. Как только забрезжил рассвет, немцы построили на пыльной дороге за деревней восьмерых ее жителей, в том числе и братьев Михайловских. Им связали руки за спиной и приказали идти по дороге, в то время как сами немцы шли позади них в полусотне метров.

Александр знал, что это означало, ибо немцы уже не раз прибегали к подобному приему в соседних селах. В этом районе партизаны заминировали многие дороги, а немцы использовали местных жителей в качестве живых миноискателей. (Подобный садизм не был чем-то необычным. Так, например, Курт фон Готтберг, обергруппенфюрер СС, который в 1943 году руководил операцией «Котбус» на восточной границе Белоруссии, докладывал, что «в ходе зачистки минных полей на минах подорвались от двух до трех тысяч местных жителей»27.)

«У нас кровь стыла в жилах, мы превратились в жалкое подобие самих себя, – вспоминает Михайловский о своем опыте “общения” с немцами. – Мы брели вперед, как живые мертвецы, зная, что впереди ждут только безысходность и слезы». Перед ними возникла лишь одна серьезная дилемма: «Когда чутье подсказывало нам, что что-то не так, мы пытались как-то увильнуть от опасности. Но также мы знали, что если бы кто-то из нас пропустил мину и на ней подорвался кто-то из немцев, идущих позади, нас все равно бы ждала смерть – ведь они тут же пристрелили бы всех на месте».

Немцы гнали их по пыльной дороге восемь часов, они прошли почти тридцать километров до соседнего села. Ужасу не было конца: «У нас во рту все пересохло, а из-за слез мы почти не разбирали дороги». Но им повезло. На этом отрезке пути не оказалось ни одной мины. А когда это суровое испытание подошло к концу, им опять повезло. Немцы собирались их расстрелять, но местные горячо и клятвенно уверяли армейского командира, что эти люди – не «бандиты», и тем самым спасли их жизни.

Разобраться в ходе рассуждений немецких солдат, которым приходилось бороться с партизанами, помогает рассказ Петера фон дер Гребена, начальника оперативного отдела штаба группы армий «Центр». Он признает, что партизаны «вели весьма успешную войну против нашего подкрепления. На железных дорогах, шоссе – повсюду они устраивали взрывы и нападали на походные колонны». Кроме того, он допускает, что поскольку его солдаты были обозлены, видя нападения на немецкие походные колоны, то «когда они захватывали село, поддерживавшее партизан, ручаюсь, их ярости не было предела. Думаю, они попросту расстреливали всех, кто попадался им на глаза».

Подтверждением такого поведения служит рассказ Карлхайнца Бенке, солдата 4-й моторизированной дивизии СС. Его подразделение наткнулось на два десятка немецких солдат из их части, которые, будучи раньше ранены в бою, были оставлены позади; теперь же они были убиты и обезображены советскими солдатами «самым зверским образом. Им отрезали уши и гениталии и выкололи глаза». И тогда командир подразделения отдал приказ расстрелять всех гражданских в округе, «включая женщин и детей», в качестве карательной меры. Бенке этот приказ казался «логичным и правильным», он и сам участвовал в последующем убийстве мирных жителей. Так, однажды примерно в четырехстах метрах от него по льду ехали сани; и он вместе с другими солдатами тут же открыл огонь и увидел, как трое местных выпали из саней: «Не знаю, были ли среди них дети, женщины… Очевидно сегодня на такое смотришь иначе. Но думаю, это был момент, который описать невозможно, и никто, кто не был этому свидетелем, не сможет этого, по-моему, понять».

Бенке признает, что его часть пришла в ярость, утолять которую стала в беспорядочных убийствах. И только через сутки, насладившись кровопролитием, они смогли взять себя в руки. Их безумство, которое Бенке (как и Петер фон дер Гребен) видит как своего рода оправдание зверств, на самом деле свидетельствует о противоположном – служит примером того, что в немецких частях практически исчезла дисциплина и они стали вести себя как обезумевшие бандиты.

Мы разыскали одно обличительное донесение, прочитанное и завизированное рукой Петера фон дер Гребена в бытность его начальником оперативного отдела штаба группы армий «Центр», о проведении немцами операции «Отто», направленной против партизан. В нем сообщается об убийстве около двух тысяч «партизан» и их «пособников», однако, согласно этому же донесению, при убитых обнаружилось лишь тридцать винтовок и горсть другого оружия. Но такое ужасающее несоответствие не удивляет его даже сегодня. «Послушайте, у партизан должно было быть необходимое оружие, иначе они бы ничего не смогли нам сделать», – настаивает он. А когда мы в ответ говорим герру фон дер Гребену, что, быть может, это свидетельствует о том, что немцы расстреляли местных жителей огульно, без разбора, он отвечает: «Не помню. Как я уже говорил, наши солдаты были в ярости. Да, я могу допустить, что они также убили несколько невинных людей. Но кто мог сказать, кто виноват, а кто – нет?» Когда мы все же настаиваем на более прямом ответе, он признает: «Да, если контрмеры сами по себе оказались чересчур жесткими, то думаю, их вполне можно расценивать, как неприятные, но необходимые меры для устрашения местного населения»29.

Подобные несоответствия между количеством убитых «партизан» и оружия, обнаруженного при них, часто встречаются в статистике СС, которую вели немцы для оценки результатов собственных операций по борьбе с партизанами. Когда Гиммлера спросили, почему так получается, он ответил: «Вы, должно быть, не знаете, что эти бандиты специально избавляются от оружия, чтобы сойти за невинных мирных жителей и избежать смерти». Неудивительно, что подобные жесткие меры не привели к уничтожению партизанского движения, и в 1943 году Верховное командование вермахта признало, что не может очистить оккупированные территории от этих «бандитов». Будет упрощением утверждать, что расистские убеждения нацистов были единственной причиной непомерной жестокости партизанской войны. Ряд других факторов также, несомненно, способствовал эскалации жестокости. Так, немаловажную роль сыграли огромные территории, которыми немцы вынуждены были управлять; упадок духа, ощущаемый многими немецкими солдатами в связи с тем, что война идет не так, как изначально задумывалось; безжалостность, с которой сталинские партизаны терроризировали местное население, убивали и увечили немецких пленных. Но справедливым будет утверждать, что немцы могли получить неплохие шансы справиться с партизанской угрозой, для чего им было необходимо сотрудничать с местным населением, но это сотрудничество сделали невозможным именно их расистские взгляды.

Легко сказать, что неудача в борьбе с партизанами – просто еще одна тактическая ошибка Гитлера. Многие придерживаются такой мысли: «если бы он сумел проявить гибкость и по-человечески относился к населению на оккупированных территориях, то партизанская война не приобрела бы такой размах». Но сама мысль о такой возможности полностью противоречит природе войны нацистов на восточных землях. Гитлер никогда бы не изменил расистской политики на оккупированных территориях. Расизм слишком глубоко укоренился в нем, фактически стал его сутью. Ни при каких обстоятельствах Гитлер не отказался бы от своего видения новой Германской империи. Действительно, в ходе войны он не только не отказался от своих убеждений, но и укрепился в них. Если политика отношения к жителям восточных земель как к «недочеловекам» терпела неудачу, то вину за эти неудачи он перекладывал на плечи своих подчиненных – этих «бесполезных, жалких трусов», которые политику гонений и преследований проводили в жизнь без достаточного рвения.

На фоне растущей партизанской угрозы Гитлер снова попытался одержать победу в войне на поле боя. Теперь немцы собирались продвинуться на юго-восток, стремясь провести кампанию, целью которой было место, малоизвестное в то время за пределами Советского Союза, – город под названием Сталинград.

Глава 7
Переломный момент

Тысяча девятьсот сорок второй на восточном фронте сделался годом перемен. Поначалу Красная Армия едва выстояла в обороне Москвы. Но к концу года, в битве под Сталинградом, советские войска поставили на колени могущественную германскую 6-ю армию.

В течение одного лишь года Советский Союз заставил немцев расплачиваться за изначально самонадеянный план «Барбаросса». В эти двенадцать месяцев страна успела стянуть к линии фронта большие резервы, пополнив ряды Красной Армии. Страна получила военную помощь от Великобритании и США, а также новые танки и артиллерийские орудия с советских заводов, наспех демонтированных ввиду немецкого наступления и восстановленных в глубоком тылу. 1942 год определенно стал удачным для Сталина и СССР. Неминуемо грядущая победа Советского Союза день ото дня становилась очевидна для всего мира.

Однако называть 1942 год победоносным было бы преждевременно. Ход событий показал, что, несмотря на всю иностранную помощь, на колоссальные человеческие ресурсы и чудовищные объемы производства советских заводов, Советский Союз все еще мог проиграть войну с немцами. И Сталину, и Красной Армии следовало изменить стратегию и тактику, поучиться у собственного врага.

В первые месяцы 1942 года Красная Армия, после успешной обороны Москвы, потерпела ряд неудач, и ответственность за ее неудачи лежала главным образом на Сталине. 5 января он объявил Ставке о новом плане военных действий, не менее опрометчивом и высокомерном по отношению к неприятелю, чем «молниеносный» план «Барбаросса» Гитлера. Вместо того, чтобы сосредоточить главные силы Красной Армии в едином «точечном» ударе по врагу, Сталин предложил общее наступление на всех фронтах. На севере советским войскам надлежало прорвать Ленинградскую блокаду, ближе к Москве следовало теснить группу армий «Центр», а еще южнее – противостоять немцам на Украине и в Крыму. В 1941 году, когда требовалось обороняться, Сталин оказался невежественным военачальником. А в начале 1942 года он обнаружил свою слабость как полководец, на противника наступающий. Жуков нашел в сталинском плане целый ряд просчетов и объявил об этом открыто. Николай Вознесенский, экономист, также указал на серьезнейшие трудности со снабжением войск, неизбежные в ходе столь безоглядной кампании, – однако его подняли на смех, назвав «перестраховщиком». Вопреки разумным возражениям Советская армия начала наступать.

Неудивительно, что, пытаясь одновременно атаковать немцев по всем фронтам, она продвинулась недалеко – но хотя бы не потерпела сокрушительных поражений. Тем не менее ситуация существенно изменилась, когда в мае 1942 года Сталин приказал нанести удар по противнику в окрестностях Харькова. В Генеральном штабе полагали, что Красной Армии следовало умерить свой пыл и основательно укрепиться на позициях под Москвой. Но Сталин жаждал действия. «Мы не станем уходить в оборону», – заявил он, утверждая план обширных военных действий, предложенный маршалом Тимошенко. (Тимошенко – главный сторонник общего наступления, сталинский соратник со времен Гражданской войны – еще в 1941 году позволил немцам окружить его армию под Смоленском.)

Борис Витман, служивший офицером в советской 6-й армии, участвовал в злополучной попытке освободить Харьков, которая пришлась на май 1942 года. В штабе он видел, что «те, кто планировал операцию, были убеждены, что ее ждет успех, общее настроение было весьма приподнятым… Полагали, что война закончится уже к 1943 году». Витман вспоминает, как намеченное наступление гордо звали «кампанией полного и окончательного освобождения Украины от немецких захватчиков».

Сталин считал, что основная кампания вермахта начнется в 1942 году под Москвой, и план действий близ Харькова основывался на этом предположении. Атаковав немцев на юге, Красная Армия надеялась прервать подготовку германских войск к продвижению на север и ударить противника по самому слабому месту. К несчастью для СССР, истинных германских намерений угадать не сумели. Немцы действительно собирались наступать, но только не в сторону Москвы: они готовились, полностью захватив Украину, ударить в юго-восточном направлении. Таким образом, Красная Армия, сама того не подозревая, двинулась против немцев именно там, где они сосредоточивали собственную главную мощь. Но, как бы там ни было, советские войска сохраняли численный перевес, необходимый для грядущего наступления: наличествовало по меньшей мере трое советских бойцов против двоих немецких; а по направлениям главных ударов соотношение сил было для Красной Армии еще благоприятнее.

«12 мая 1942 года, рано утром, уже развернули артиллерию – рядам орудий не было ни конца, ни краю, – рассказывает Борис Витман, участвовавший в наступлении с самого начала. – Утро выдалось туманным, небо затянуло тучами, но это было нам даже на руку – мы надеялись, что из-за погодных условий немцы не сумеют вовремя заметить приближение наших дивизий. Внезапно раздался страшный гул. Земля затряслась – все пушки одновременно открыли огонь, и эта канонада продлилась больше часа. Затем, едва лишь наступила тишина, прозвучал приказ: “Вперед!” – и мы двинулись. Видя собственную мощь, свое численное превосходство, мы шли в атаку окрыленные, думая, что победа уже за нами».

Столь великое воодушевление было напрасным. Предвидя советский удар, немцы отступили загодя. Мощная артиллерийская подготовка советских войск не причинила врагу никакого ущерба. «Добравшись до немецкой линии обороны, мы увидали, что окопы и укрепления пустуют, – рассказывает Борис Витман. – Не обнаружили ни одного убитого – лишь разнесенные вдребезги макеты немецких пушек. Линия обороны оказалась ложной, давно покинутой. А мы все шли и шли, не встречая на своем пути никакого сопротивления. Мы шли и шли. И даже не думали: отчего это не встретилось нам ни единого немца? Казалось, движемся прямиком на Берлин».

Но совсем скоро Витман и его люди узнали, что немцы попросту заманивали их в западню. «На окраине Харькова наша атака внезапно встретила ожесточенное сопротивление – ибо там немцы и устроили настоящую, мощную линию обороны. Наступление захлебнулось». Затем и это положение ухудшилось. «Прошел слух, будто по мере нашего продвижения к Харькову немцы подошли с флангов и сокрушили две армии, прикрывавшие наше наступление, так что теперь нас почти со всех сторон окружили фашисты».

На девятый день вынужденно прерванного наступления, когда немцы по-прежнему грозили окружить советские части полностью, Витману приказали отправиться с донесением в штаб 6-й армии, примерно за шесть километров от линии фронта: «Повсюду царила паника. В огромной спешке готовились вывозить штабные документы».

В штабе Витману сразу же велели возвращаться в свой полк. По пути он встретил колонну советских солдат, двигавшуюся навстречу. Командир сказал, что полк Витмана уже отрезан от остальной армии и что Витману следует присоединиться к этой колонне, пытающейся вырваться из окружения. Но, отступая, они оказались на открытой местности, и их тут же обстреляли и разбомбили немцы. «Нам оставалось только прятаться в старых снарядных воронках, – вспоминает Витман. – Я всегда предпочитал залегать не вниз, а вверх лицом, чтобы видеть, куда и как падают бомбы… Земля тряслась. К небу поднимался дым, взлетали ошметки тел и клочья мундиров, а в землю вонзались пули и осколки. Когда я увидел, что несколько бомб низвергаются прямо на нас, я крикнул солдату, укрывшемуся рядом: “Бежим!” Сумел подняться на ноги, бросился прочь, но меня ударила взрывная волна. Вернувшись позже, я обнаружил: от лежавшего рядом солдата остались только вещевой мешок и противогаз».

Немецкий фланговый охват замкнулся, и советские войска попали в полное окружение. Паника нарастала с каждым часом. На глазах Витмана один комиссар сорвал с рукава красную звезду – знак отличия «политрука», – но заметив пятно, оставшееся на месте звезды, принялся отчаянно замазывать его грязью. Поняв, что следа не стереть, он отдал свой китель проходившему мимо солдату и убежал. Другой боец на глазах у Витмана швырнул наземь винтовку и крикнул: «Я столько лет в колхозе мучился, точно в тюрьме, что мне теперь все нипочем, – а двум смертям не бывать!» И убежал: сдаваться в плен германским войскам.

Иоахим Штемпель воевал под Харьковом на немецкой стороне. Он поныне помнит «ошеломленных русских, которые глазам своим не верили, глядя на происходящее. Не верили, что мы зашли столь далеко в тыл их передовым частям». Он зовет тогдашние ночные бои «незабываемыми»: «Тысячи русских, пытающихся убежать и скрыться! Мятущиеся толпы русских, стремящихся вырваться на простор, стреляющих в нас – и обстреливаемых нами. С отчаянными воплями они искали, где бы проскользнуть сквозь наши боевые порядки – и откатывались под градом пуль и снарядов. Страшнейшие зрелища, ужаснейшие впечатления! Когда советские атаки захлебывались, я видел жуткие, невероятные раны, всюду валялись трупы, множество трупов… Я видел солдат с напрочь оторванными нижними челюстями, солдат, получивших ранения в голову, полуобморочных, но продолжающих идти на прорыв… Казалось, в те часы каждый рвался вон из “котла” по правилу “спасайся, кто может!”».

Повсюду Борис Витман слышал стоны раненых советских солдат, покинутых на произвол судьбы. «Неподалеку, в землянке, – рассказывает Витман, – была санчасть; но военные врачи и медицинские сестры перепились почти до невменяемости. Беру их на мушку, приказываю: “Выходите и делайте хоть что-нибудь!” Куда там… Они ведь и нализались в отчаянии – видя, что сразу стольким раненым все едино помочь нельзя».

Витман с ужасом смотрел на приближающихся немцев. «Я подумал: настоящие палачи! Повсюду и без того громоздятся трупы, а эти все продолжают палить по нас! И тут же понял: немцы просто не в состоянии взять столько пленных, потому и стремятся уничтожить всех, кого только могут… Приближались немецкие танки и бронемашины. Тут объявился наш капитан – голова в бинтах, бинты в крови… Крикнул: “В атаку!” Поднялось около двадцати человек – и я в том числе, хоть автоматный диск мой уже и опустел начисто. Бежим за капитаном, на верную смерть. Попадаем под обстрел. Товарищи падают наземь один за другим, а я все думаю: когда же мой черед? Тут раздается взрыв, земля становится дыбом. Я потерял сознание, быстро очнулся и понял, что ранило в ногу». Метрах в двадцати от себя Витман увидал немецкий бронеавтомобиль, откуда выпрыгнули двое автоматчиков и направились прямо к нему. «Русс, комм, комм!» – кричали они. «Рана мешала стоять на ногах, – рассказывает Витман. – Один из немцев кинулся ко мне, а другой взял на прицел. Когда увидели, что я и вправду не могу держаться на ногах, оттащили меня к грузовой машине и швырнули в кузов».

Витмана доставили в одно из мест, куда свозили советских раненых. Легко раненных содержали поблизости, за колючей проволокой, под охраной эсэсовцев. Однажды Борис услышал объявление по громкоговорителю: «Евреи и комиссары – шаг вперед!» Комиссаров увезли, а евреям, которых среди пленных нашлось около десятка, велели вырыть яму. «Им выдали лопаты и приказали копать. Начался дождь. Спустя некоторое время были видны только их макушки. Эсэсовец бил евреев, чтоб работали живее. Когда глубину сочли достаточной, немец взял русский пулемет и дал по яме несколько очередей. Раздались крики и стоны. Подошли еще несколько эсэсовцев и добили выживших. Перестреляли только за то, что пленные были евреями. Это меня потрясло – я увидел истинное лицо нацизма. Нам сказали, что теперь у евреев и комиссаров нет над нами никакой власти, что немцы пришли освободить нас, и скоро всех отправят по домам. А я понял, что уж теперь-то буду биться с немцами до самого конца».

Хотя, не будучи ни комиссаром, ни евреем, Борис Витман избежал немедленной казни, жизнь его была по-прежнему в опасности. Приехал немецкий врач и устроил отбор среди советских раненых – тем, кто мог еще «послужить» немцам, оставляли жизнь, всех остальных надлежало расстрелять. Рядом с Витманом лежал советский солдат, раненный в живот. Он понимал, что выживет, лишь притворившись, будто ранен совсем незначительно, и пытался протолкнуть вываливающиеся внутренности обратно. «Он выглядел совсем плохо, – вспоминает Витман, – в его глазах стоял немой вопрос: как же мне быть?»

Витман спасло то, что он учил в школе немецкий язык и смог остаться переводчиком при враче. «Я заметил позднее: коль скоро гитлеровцы узнавали, что кто-то из пленных владеет немецким, к нему начинали относиться совсем иначе. Если человек не владеет никаким иностранным языком, то, по мнению фашистов, он заведомо относится к низшей расе. Но едва лишь услышали мою немецкую речь – нам тут же принесли воды и не стали убивать». Витман неплохо понимал беседы немцев между собой; особенно запомнился разговор двух старших офицеров СС, приехавших на штабном автомобиле и остановившихся у ограждения – поглядеть на пленников. «Я расслышал, как один из них сказал: “Жаль, маршал Тимошенко этого не видит. Ему фюрер и орден приберег – Железный Крест с дубовыми листьями. Надо же отблагодарить за столь великое содействие германской победе!”»

Этой победе Тимошенко помог и впрямь изрядно. Невзирая на численное превосходство советских войск, их наступление окончилось крахом. К 28 мая 1942 года Тимошенко потерял почти четверть миллиона бойцов. Едва ли не полностью погибли две советские армии, угодившие в западню – так называемый «Барвенковский котел». «Катастрофа, настоящая катастрофа, – с ужасом вспоминает Махмуд Гареев, служивший в Красной Армии офицером и дошедший после войны до самого верха военной карьерной лестницы. – Неудачи 1941 года еще можно было списать на неожиданность немецкого нападения и нашу к нему неподготовленность, но в 1942 году, после того, как мы провели несколько блестящих оборонительных операций и создали устойчивую линию фронта – сокрушительное поражение ни с того, ни с сего!». Солдатам, подобным Гарееву, было ясно, почему это случилось: «Все по той же причине, по которой мы терпели одно поражение за другим в 1941 году: из-за сталинского невежества. Сталин вообще не понимал стратегического положения, однако не желал никого слушать».

«Мы [немецкие солдаты] гордились столь быстрым успехом, – рассказывает Иоахим Штемпель. – Должен сказать, все мы единодушно верили в то, что сражаемся не впустую. Для нас не было ничего невозможного, несмотря на трудности и скверное вооружение. Мы не сомневались в том, что военачальники укажут верный путь, а уж мы-то довершим остальное. И опять же: взявши верх в «Харьковском котле», победоносно покинув поле битвы, мы воодушевились и уверенно глядели в будущее».

Немецкая победа, в которую искренне верили Штемпель и его сотоварищи, не представала невозможной в 1942 году. Немцы уже захватили сельскохозяйственное сердце СССР – Украину, а также Донбасс, главный советский угледобывающий и сталелитейный центр. После того как Сталин доказал под Харьковом, что ничему не научился на прошлогоднем горьком военном опыте, поражение Советского Союза казалось вполне вероятным.

А опыт побоища под Харьковом Гитлер использовал при разработке собственной дерзкой операции «Блау»: плана наступления на юге, в сторону Сталинграда, Кавказа и далее до Каспийского моря. Эта операция должна была лишить советскую военную машину доступа к нефти и, по мнению Гитлера, нанести экономике СССР сокрушительный удар, от которого она уже никогда не смогла бы оправиться. Фюрер объявил, что цель этой кампании – «окончательно подорвать остатки советской оборонной мощи, а также отнять у Советов как можно больше главнейших источников энергии, на которых держится военная экономика». И впрямь, достаточно взглянуть на карту, чтобы оценить непомерный размах операции «Блау», – но эта кампания вполне могла бы окончиться успехом, продолжай Сталин и далее командовать Красной Армией столь же нерасчетливо и упрямо.

Двадцать восьмого июня 1942 года немцы нанесли удар почти по всему Южному фронту. 4-я танковая армия наступала на Воронеж. Двинулась 1-я танковая армия, стоявшая южнее Харькова. Блицкриг был стремителен: как и прежде, немцы пытались окружить целые советские армии. Поначалу, когда Красная Армия подалась назад, не исключалось, что могут повториться события 1941 года. «Главной причиной [успеха немцев] было то, что мы проиграли битву под Харьковом, и образовался серьезный разрыв на линии фронта, – объясняет Махмуд Гареев. – Фронт утратил стойкость. У нас не осталось в наличии резервных войск: все они уже использовались при наступлении на иных направлениях. Пришлось перебрасывать резервы с московского и ленинградского направлений, но беда была в том, что все они сразу отправлялись на поле битвы. А бросать в бой новую дивизию за новой дивизией, не давая им надлежащей предварительной подготовки, значит лишь ухудшать и без того плохое положение».

В конце июля, после того как войска Гитлера вышли к Дону, фюрер решил разделить их на две части. В то время как группа армий «А» должна была направиться на юг, к нефтяным месторождениям Кавказа, группе армий «Б» – другому острию этого удара – надлежало продолжить продвижение к Сталинграду и Волге. Гитлеру не просто хотелось достичь нескольких военных целей одновременно – ему хотелось опять выказать свое презрение к Красной Армии.

Сталин следил за развертыванием операции «Блау» с яростью. Прежде он старался уверить себя в том, что нападение немцев на южные территории служило отвлекающим маневром перед решающим наступлением на Москву, – и теперь искал козла отпущения среди офицеров своей разведки. Когда советские войска отступили еще дальше, Сталин издал свой печально известный приказ № 227 «Ни шагу назад», который, помимо прочих жестких мер, наделял заградительные отряды правом открывать огонь по советским частям, отступающим без приказа. Учреждались штрафные батальоны, в которые отправляли «трусов». Снова настали трудные минуты, и Сталин снова посчитал, что Красная Армия всего лучше будет воевать не за совесть, а за страх перед наказанием.

Про свирепость советской военной дисциплины – в частности про горький опыт бойцов, уцелевших после пребывания в штрафных батальонах, – коммунистические историки предпочитают помалкивать. Только после падения режима такие люди, как Владимир Кантовский, угодивший в штрафбат в 1942 году, решились рассказать о горьких подробностях своей жизни.

Беды Кантовского начались весной 1941 года, когда, будучи восемнадцатилетним московским студентом, он узнал, что одного из его преподавателей арестовали. (Лишь недавно Кантовский получил доступ к соответствующему секретному делу из архивов НКВД. По иронии судьбы, преподавателя схватили за то, что перед самым гитлеровским нападением он сказал: «Пакт, заключенный Гитлером и Сталиным, угрожает безопасности Советского Союза».) Владимир вместе со своими однокурсниками были настолько возмущены арестом своего преподавателя, что напечатали на пишущей машинке гневную листовку и распространили ее по всему району. Все они были верны коммунистическим идеям и считали, что произвол и репрессии лишь марают их высокие идеалы. «Мы по-своему понимали коммунизм, – объясняет Кантовский, – и совесть не дозволяла нам промолчать… Мы не воспринимали Сталина и его последователей всерьез. В то же время мы оставались патриотами, коммунистами в душе. Правда, коммунистами отнюдь не на сталинский лад».

Сразу после начала войны в квартиру Кантовского явились сотрудники НКВД и арестовали его, а к июлю переправили в Омскую тюрьму, где он провел несколько следующих месяцев. «Об Омской тюрьме надо романы писать да поэмы слагать, – рассказывает он. – Представьте камеру на девять коек. Нас туда втискивали по пятьдесят-шестьдесят человек, мы спали на нарах, под нарами, между нарами и в главном проходе. Дважды в день нас выпускали из камеры в туалет, а каждые две недели водили в баню. А прогулок по тюремному двору не разрешали; вообще никогда не выводили на свежий воздух».

Листовка, отпечатанная на машинке после ареста преподавателя, стоила Кантовскому десяти лет заключения в исправительно-трудовом лагере. Но едва лишь его перевели туда из Омской тюрьмы, Кантовский сам попросился на фронт, ибо «если страна в опасности, постыдно отсиживаться за решеткой». Те на Западе, кто предпочитает думать, что несомненная жестокость советского режима была единственной причиной, по которой Красная Армия жертвовала столькими бойцами в каждой битве, поступок Владимира Кантовского кажется непостижимым. Ибо перед нами человек, добровольно вызвавшийся служить в одном из пресловутых сталинских штрафбатов. Эта история доказывает: террор, царивший в Советском государстве, был лишь одной из причин того, что Красная Армия билась не на жизнь, а на смерть. В 1942 году даже заключенные, ни за что ни про что оказавшиеся в ГУЛАГе, шли в бой с немцами по собственному желанию, движимые лишь патриотизмом и верой в коммунистические идеалы.

После того как летом 1942 года Сталин издал приказ № 227, Кантовский узнал, что его просьбу удовлетворили: отправляли на фронт, сократив срок заключения с десяти лет до пяти. Он стал одним из четырехсот сорока тысяч советских солдат, служивших в штрафбатах; сколько из них выжило в той войне – неизвестно; едва ли многие смогли уцелеть1.

На передовой Кантовский познакомился с другими бойцами своего батальона: «Из них я был единственным политзаключенным – обычно в штрафбаты отправляли тех, кого осудили за малозначительные преступления, например, опоздания на работу, что в то время каралось уголовной ответственностью. Если вы опаздывали более, чем на двадцать одну минуту, вас приговаривали к тюремному заключению сроком в один год, впрочем, вместо этого вы могли отправиться служить в штрафбат. Если вы что-нибудь украли или нагрубили кому-то на улице – вас также ждал тюремный срок или штрафбат».

Кантовский знал, что в штрафбате «старые грехи смываются только кровью» и что выжить, покинуть штрафной батальон возможно, лишь получив боевое ранение. И все же он ни на миг не пожалел о своем выборе: «Таким уж я уродился: не люблю сожалеть о содеянном – из принципа никогда не сожалею. И, несмотря ни на что, передо мной тогда открылись новые возможности. Шансов уцелеть было немного – но если хотя бы десять человек из двухсот пятидесяти оставались после боя в живых, это все равно значило, что какой-то шанс имелся».

Не получив никакой предварительной подготовки, отряд Кантовского попал на фронт, где им объявили, что представилась возможность послужить Родине – пойти в разведку боем. Их задачей было предельно приблизиться к расположению немцев и «заставить врага открыть огонь, чтобы наши разведчики могли определить местоположение огневых точек, а затем уничтожить их. Выступить приказали на рассвете, и двигаться к лесу, где стояли немцы, почти в четырехстах метрах от советских позиций. «Как только мы достаточно приблизились, противник открыл огонь. Однако наши офицеры кричали: “Вперед! Вперед!” Не думаю, что в таких обстоятельствах кто-то вспоминал о патриотизме. Знаешь: близится нечто неотвратимое, гибельное. Это вроде русской рулетки: уж как повезет…»

Штрафбат шел дальше, и огонь немецких пулеметчиков усиливался. Четыре или пять советских танков, двигавшихся вослед пехоте, были быстро подбиты. Вдруг Кантовский почувствовал, как пули прошили его руку и плечо: «Меня ранили, потекла кровь. Чтобы помиловали, надлежало получить тяжелое ранение – да как же понять, насколько серьезно ты пострадал? Покуда не убедился, что ранен тяжело, я не решался обратиться за первой помощью. Двигаться почти не мог – рукой нельзя было шевельнуть. Пополз на спине».

Из всего батальона, в котором служило двести сорок человек, уцелело девять, остальные были тяжко ранены или погибли. Кантовскому посчастливилось: его рану признали достаточно серьезной для того, чтобы лечить и освободить от службы в штрафбате. Он вернулся в Москву, где собирался продолжить учебу в университете. Однако на этом история Кантовского не заканчивается. В 1944 году его снова арестовали по тому же обвинению, что и в 1941-м. Следователь из НКВД объяснил это следующим образом: «В 1941 году вас приговорили к десяти годам заключения. Так что вы должны вернуться и отбыть положенный срок до конца, то есть на свободу мы выпустим вас в 1951 году». Кантовский так и не понял, за что его отправили снова в ГУЛАГ. «Мы жили при диктатуре Сталина, – рассказывает он. – Я не могу оценивать его поступки с точки зрения справедливости – он был настоящим тираном, чья власть основывалась на страхе, жестокости, работе доносчиков. Так сказать, политика кнута без пряника».

Создавая документальный телесериал, на котором основывается эта книга, мы познакомились с несколькими по-настоящему исключительными людьми. Но Владимир Кантовский впечатлил нас больше всех. Сидя в тесной московской квартире, он поведал нам историю своей жизни, в которой сталкивался с несправедливостью на каждом шагу. Все несчастья – даже раны, шрамы от которых остаются на его теле после той памятной «разведки боем» и по сей день, – обрушились на его голову после того, как в 1941 году Кантовский всего-навсего распространил листовки, заступаясь за своего арестованного преподавателя. Но листовки повлияли лишь на участь самого Кантовского. Мы спросили его: не раскаивался ли он в том, что сочинил листовку? «Нет, ни разу, – отвечает он. – У нас тогда не было другой возможности высказаться. Это только укрепило мой характер». Кантовский умолкает, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы выразить свои чувства. И заканчивает: «Не раскаивался, ибо иначе перестал бы себя уважать». Война богата историями страданий, которых ничем не оправдать, но в нашей памяти рассказ Владимира Кантовского, человека, который готов был умереть не столько за свою страну, сколько за свое достоинство, занял особое место.

Однако даже самопожертвование советских бойцов не предотвратило немецкого наступления летом 1942 года. 23 июля танковые дивизии вступили в Ростов, достигнув моста через реку Дон. «Немцы были так самоуверенны! – вспоминает Анатолий Мережко, советский офицер, который также участвовал в боях тем памятным летом. – Это вполне естественно: ведь прошли от Харькова до самого Дона… Тут любой уверует в свою непобедимость. Они шагали с песнями, засучив рукава, закатав штанины. А наши отступающие части были напрочь деморализованы. Люди не знали, куда идти, где искать своих однополчан. Например, точку сбора назначили в Малиновке, но где же эта Малиновка? Найдутся пять-шесть солдат, которые спросят: а как добраться до Малиновки? Так что, люди тащились вперед и вперед, сберегая оружие – ведь за потерю оружия по головке не гладили».

Тамара Калмыкова, которой было в те дни восемнадцать лет, стала свидетельницей отступления советских отрядов: «Все ударились в панику, опасаясь за собственную жизнь. Не скрою: будь у меня пулемет – расстреляла бы всех, кто посмел отступать. Каждый их шаг лишь удваивал количество крови, что пришлось пролить, отвоевывая свои земли назад».

Сталин, должно быть, мыслил точно так же – потому и приказал: «Ни шагу назад!» Но тем летом он вынужден был признать, что иногда без эшелонированного отвода боевых подразделений не обойтись, иначе не избежишь окружения. Это было заметной переменой к лучшему: Сталин ясно дал понять, что способен учиться на прежних ошибках и прислушиваться к своим генералам. Упорядоченное отступление с боем дозволило бы избежать весьма схожих меж собой весеннего разгрома под Харьковом и прошлогоднего под Киевом и Вязьмой.

Тем летом Анатолий Мережко был заместителем командира роты курсантов (его военно-пехотное училище было преобразовано в курсантский полк). Изо дня в день повторялось одно и то же: «Обычно немцы атаковали дважды, а затем выжидали, пока подтянутся основные силы, и наносили сокрушительный удар на следующее утро. Когда наступал вечер, боевые действия прекращались. Но к нашим флангам высылали мотоциклистов, которые пускали сигнальные ракеты – просто для того, чтобы мы решили, будто нас окружают. Немцы все делали по расписанию: на рассвете обычно появлялись разведывательные самолеты, за ними бомбардировщики. Бомбили передовую. Затем начинался обстрел, после шли в наступление пехота и танки. Если удавалось уцелеть при бомбежке и обстрелах – отлично: против танков и пехоты удержаться можно всегда и вполне. Если атака не имела успеха, немцы отступали». Ночью, пока противник вызывал подкрепления, бойцы Красной Армии рассредоточивались «У нас не оставалось сил удерживать оборону, – признает Мережко. – Если бы приказали остаться на месте, мы бы наверняка выполнили такое распоряжение, но командование предпочитало сберегать солдат». Занятно: эта новая, более разумная тактика не понравилась ни самому Мережко, ни его бойцам: «Мы отчаянно злились на собственную беспомощность, не понимали: почему нас не пускают в открытый бой? Почему мы постоянно отступаем? И продолжали отступать, до самого Дона».

«Сначала казалось, будто русские бегут с поля боя, – рассказывает Иоахим Штемпель, вместе с другими немецкими танкистами прошедший по русским степям в ходе операции “Блау”. – Как выяснилось, мы ошиблись». Красная Армия действительно осуществляла стратегическое отступление, хотя многим солдатам казалось, будто повторяется история 1941 года. Но на этот раз немцам ни разу не удалось окружить советские войска. А оборонительная тактика согласно правилу «бей и беги», обескровливала немецкое наступление. «Если нам удавалось догнать русских днем, – вспоминает Герхард Мюнх, служивший в группе армий “Б”, – то ночью они отступали дальше. Именно тогда я впервые услышал фразу “русские берут измором”, то есть заманивают нас вглубь своих территорий, чтобы усложнить наше тыловое обеспечение». Полковой командир Мюнха поделился с ним своими сомнениями касательно успеха мероприятия еще в ходе наступления на Сталинград. «После Харькова он был настроен весьма скептически, говорил: “Какие бескрайние просторы – и что нам делать с ними?” Мы никак не могли настичь противника, и тогда командир сказал: за русских воюет сама их земля».

Тем летом Красная Армия осмотрительно выбирала подходящее время, чтобы переходить к обороне и чтобы отступать. Предмостные укрепления и прочие стратегически важные позиции всячески удерживались, их яростно обороняли, покуда угроза окружения не делалась чересчур велика. Иоахим Штемпель «попробовали на вкус» новую хитроумную тактику Красной Армии, переправившись через Дон и повстречав дотоле невиданные оборонительные позиции. «Там мы понесли огромные потери, – вспоминает он. – За каждым холмом, за каждой возвышенностью, в глубоких окопах скрывались танки Т-34. На виду оставались только орудийные стволы, а когда они открыли огонь, мы даже не поняли, откуда стреляют и как. Но самым страшным были русские дивизии огнеметчиков: при сорокаградусной температуре воздуха они поджигали все, что вообще способно гореть. Мы получали наистрашнейшие ранения и ожоги… Чем ближе подходили к Сталинграду, тем ожесточеннее становилось сопротивление советских войск».

Гитлер собирался взять Сталинград любой ценой. Этот город был важным промышленным и стратегическим центром на Волге, реке, по которой Советы получали жизненно важные поставки с Кавказа. Если бы Москву и другие северные города лишили южной нефти, экономика Советского Союза получила бы смертельный удар. (Возможно, Гитлер соблазнялся также мыслью захватить город из-за его названия: прежний Царицын переименовали в Сталинград, чтобы увековечить подвиги, якобы совершенные там Сталиным в ходе Гражданской войны.)

4-я и 6-я танковые армии постепенно стягивались к городу, протянувшемуся вдоль волжского берега на пятьдесят километров. Трудно вообразить себе город, более неудобный для обороны, чем Сталинград: когда немцы окружили его с трех сторон, подкрепления могли прийти к защитникам только вплавь, через огромную водную преграду.

В воскресенье, 23 августа, на Сталинград налетели шестьсот немецких бомбардировщиков. Это была самая мощная бомбежка, виданная до той поры на Восточном фронте. В то утро Валентина Крутова, одиннадцатилетняя школьница, вместе со своим четырнадцатилетним братом Юрием собирала ягоды на окраине города. Вдруг дети услышали рокот целой армады самолетов и, подняв глаза, увидели, как с неба падают бомбы. «Все было в огне, – с ужасом вспоминает она, – повсюду слышались крики… И если взрослые понимали, что война дошла и до нас, то что было думать нам, совсем еще детям? Мы просто испугались, что нас убьют».

«Бомбардировка была чудовищной, – рассказывает Альберт Бурковский, которому в 1942 году исполнилось четырнадцать. – Я поныне помню самолеты, этот страшный рев, этот ад. До сих пор не понимаю, как люди смогли такое пережить. Город превратился в одно огромное пожарище. Мы забрались на крышу и слышали оттуда, как кричат и стонут те, кто остался внизу». Как только бомбежка прекратилась, Альберт побежал домой, к бабушке. Добравшись до родной улицы, увидел, что его дом превратился в груду обломков. «Из-под руин доносились непрерывные стоны – моя бабушка спряталась в подвале, осталась под развалинами, ее нельзя было вытащить наружу. Все, кто скрывался там, оказались раздавлены обломками. Какое-то время я думал: уж лучше бы и меня убило вместе с остальными! Горе, тоска, полное одиночество…»

Сталин приказал отстоять город. Красная Армия отступила на сотни километров от Харькова, чтобы укрепиться близ Волги. Поначалу Сталин запрещал даже гражданскому населению переправляться на противоположный берег. Бежать отныне возбранялось. Здесь Красная Армия должна была стоять, будто врытая, и сражаться.

В новой ставке, обустроенной в Виннице, на Украине, Гитлер изнывал от нестерпимой летней жары. Несмотря на успехи, коих добились обе армейские группы, им по-прежнему не удавалось окружить советские войска. Генерал Гальдер, начальник штаба Верховного командования сухопутных войск вермахта, лишь подлил масла в огонь, сообщив, что ресурсов может не хватить на обе группы, что армиям не выполнить поставленных перед ними задач одновременно. Гитлер пришел в ярость. 30 августа Гальдер записал в своем дневнике следующее: «На сегодняшней встрече фюрер опять безосновательно упрекал все высшее командование в полнейшей неспособности управлять армией. Он обвинял своих генералов в тщеславии, зазнайстве, полном отсутствии гибкости, в неумении постичь истинную суть происходящего»2.

В начале сентября приключился новый взрыв ярости, поскольку группа армий «А», возглавляемая фельдмаршалом Листом, якобы замедлила наступление на Кавказе. Йодль, начальник Штаба оперативного руководства Верховного командования вермахта, взял сторону фельдмаршала Листа, ссылаясь на то, что Лист всего лишь выполнял предыдущие распоряжения фюрера. Гитлер взбесился от злости. Листа сняли с должности, а 9 сентября Гитлер взял на себя командование группой армий «А», которая находилась тогда в тысяче шестистах километрах от Генштаба. Возникло неслыханное организационное строение: командующий армейской группой Гитлер подчинялся Гитлеру как командующему армией, который в свой черед подчинялся Гитлеру как Верховному главнокомандующему вооруженными силами Германии и вождю государства… Однако, этого показалось недостаточно. 22 сентября Гитлер заменил Гальдера на посту начальника штаба Верховного командования сухопутных войск вермахта Куртом Цейтцлером, который славился особо льстивой преданностью фюреру. В то время как Сталин учился прислушиваться к суждению своих генералов, Гитлер создавал никчемную военную структуру, которая делала невозможной любую личную инициативу, в которой все военачальники отчетливо представляли себе судьбу каждого, кто осмелится критиковать всезнающего фюрера.

В последнюю неделю августа, после бомбардировки Сталинграда, немцы наконец добрались до Волги. К 3 сентября город окружили со всех сторон. «Мы остановились на возвышенности, откуда прекрасно был виден весь Сталинград, – рассказывает Иоахим Штемпель. – Город пылал, а за ним серебряной лентой тянулась Волга. Она сделалась неожиданно близка. Мы все знали, что должны добраться до нее – Волга была нашей целью, возможно, целью всей этой войны… Нас охватило невероятное чувство: мы стояли на самой границе с Азией – и готовы были закричать на весь мир: “Дошли до Волги!” До нее рукой подать! Сияющая в лучах осеннего солнца, Волга являла захватывающее зрелище. В Германии не встретишь столь величественных рек. А этот вид на азиатские земли, открывающийся с Волги! Леса и вновь леса, равнины, бесконечный окоем… Картина воодушевила всех, кто прорывался через русские укрепления, кто захватывал эти земли, кто терял боевых товарищей, которым так и не удалось разделить с нами радость победы. И вот она, Волга, так близко – рукой подать! Казалось, война близится к завершению – мы пришли сюда!»

Когда немцы подступили к городу, тысячи мирных жителей оказались в окружении вражеских войск. Валентина Крутова, ее брат Юрий и пятилетняя сестра были среди тех, кого отрезали от сужавшейся советской части города. Они жили с бабушкой, тяжело раненной разрывом бомбы. «Немцы пришли к нам домой, – рассказывает Валентина. – Открыли двери, вошли в комнату, начали осматриваться. Но бабушка буквально сгнивала заживо, а немцы страшно боялись подхватить от местных какую-нибудь болезнь, потому близко подходить не стали. Немцы увидели, что ее кожа вздулась волдырями, а в ранах копошатся крошечные черви. Запах стоял ужасный».

За медицинской помощью обратиться было некуда, и вскоре после прихода в город немцев бабушка скончалась. «Когда она умерла, мы вынесли ее и просто положили в покинутый окоп, завернув тело в рогожу. Так и похоронили. А потом не смогли отыскать могилу. Нам пришлось нелегко, ведь когда она была еще жива, мы чувствовали хоть какую-то поддержку. Хоть она и была прикована к постели, но все же оставалась с нами, родной и близкий человек. С нею можно было посоветоваться. Бабушка обнимала нас, жалела – это согревало наши сердца. Мы не так сильно боялись, хоть и жили на территории, оккупированной немцами. Но когда мы потеряли ее, стало совсем тяжело. Никакой иной опоры у нас не было».

Троим детям, осиротевшим в оккупированном Сталинграде, почти невозможно было выжить. Но четырнадцатилетний Юрий умудрялся отыскивать среди развалин какую-то еду: «Брат ходил к элеватору, где оставалось немного зерна, так мы и держались. Мешочек с зерном он прятал между оконными стеклами. Однажды пришел немецкий офицер вместе с двумя солдатами – не то немцами, не то румынами. Они хотели, чтобы мы накормили их. Потребовали яиц, курятины, хлеба. А у нас ничего не было. Они стали сами искать еду и догадались глянуть между стекол – там и нашли мешочек пшеницы. Солдаты хотели нас застрелить, но мы с братом упали им в ноги, стали просить пощады. Немецкий офицер был совсем еще молодым. Он сказал что-то своим подчиненным, те забрали зерно и ушли».

Альберт Бурковский тоже остался совсем один в то страшное время, но ему повезло больше – он очутился на советской стороне. В первые дни бомбардировки он вместе со своим одноклассником перевозил на ручной тележке раненых советских солдат к переправе. «Мы доставляли раненых к пристани и видели, как к берегу подплывают катера, лодки, плоты… Немцы не прекращали огонь, без конца обстреливали город. Многие советские суда тонули, не успевая добраться до берега. Переправа была не менее опасна, чем открытый бой. Нас обстреливали и бомбили, так что даже если ты умел плавать, тебя все равно могли убить».

Гитлер приказал взять Сталинград, но Сталин приказал отстоять его – и город, который в начале операции «Блау» был лишь одной из многих целей, нежданно превратился в основную цель. А Сталин потребовал удержать сталинградский берег Волги любой ценой.

В таких лютых обстоятельствах верх должен был взять полководец, обладающий более твердой натурой. 6-й немецкой армией руководил опытный военачальник Фридрих Паулюс, штабной офицер, прежний заместитель начальника Штаба Верховного командования генерала Гальдера. «Паулюс был высоким, очень спокойным человеком аристократического склада, – вспоминает Гюнтер фон Белов, служивший под его началом в 6-й армии. – Разумнейший, очень человечный руководитель. Он всегда колебался, принимая важные решения, его следовало подталкивать… Я как-то сказал ему: “Генерал, если вы не подпишете этот документ здесь и сейчас, я сделаю это от вашего имени”. Он подписал, рассмеялся, произнес: “Ну и ладно!”»

Советской 62-й армией в Сталинграде с сентября 1942 командовал человек совершенно иного склада – Василий Чуйков. Если Паулюс был воспитанным, изысканно вежливым человеком, то Чуйков был грубияном и хамом, чья беспощадная свирепость по отношению к тем, кто, как ему казалось, оплошал, стала притчей во языцех.

«Чуйков чувствовал суть каждой битвы, – рассказывает Анатолий Мережко, служивший под его началом в Сталинграде. – Умел принимать своевременные решения и добиваться своей цели вопреки любым препятствиям. Он был настойчив и упорен… Чуйков воплотил в себе все черты, которые традиционно приписывают русским – как в песне поется: “гулять так гулять, стрелять так стрелять”. Для него война была делом всей жизни. Он обладал неуемной энергией, заражавшей всех вокруг: от командиров до солдат. Будь характер Чуйкова иным, мы бы не сумели удержать Сталинград».

Главной чертой характера Чуйкова была жестокость. Если какой-нибудь командир действовал вразрез генеральским вкусам, Чуйков мог избить его. «Случалось, он колотил подчиненных кулаками, а иногда и палкой, – рассказывает Мережко, – за что Сталин однажды объявил ему выговор. Часто ходил, опираясь на палку, и если ему не нравилось чье-то поведение, вполне мог треснуть ею по спине провинившегося». В ходе войны Мережко довелось лично столкнуться с разнузданностью Чуйкова: «Я вошел в здание, где располагался оперативный отдел, и увидел, что мой непосредственный начальник лежит у стены, а стол посреди комнаты перевернут. Мой командир прижимал к носу платок, измазанный кровью, а позднее объяснил, что это Чуйков его ударил». И рассказал, как все приключилось: «Видите ли, генерал-полковник стукнул подполковника, поскольку ему не понравился отчет, подполковником представленный». И добавил: «Вам повезло: зайдите вы минутой раньше, он бы и вас ударил».

Чуйков был представителем нового поколения советских командиров: не сталинский «выдвиженец», получивший звание за холопские повадки, а беспощадный и опытный военачальник. Он знал, что должен удержать Сталинград или умереть. Также он понимал: для достижения этой цели нужно ввести строжайшую дисциплину – во время битвы за Сталинград более тринадцати тысяч бойцов подверглись аресту, а многих расстреляли. Советская система опять-таки «страх вышибала страхом» – Красной Армии объявили: отступать запрещено, «за Волгой для нас земли нет».

Как прозорливый тактик, Чуйков также понимал, что в разрушенном городе Красная Армия впервые за всю войну могла сражаться на новый лад: личная храбрость и стойкость каждого бойца приобретали не меньшее значение, чем изощренная стратегия. Солдатам надлежало стоять насмерть по всему городу и драться с немцами врукопашную. Чуйков распорядился, чтобы советские бойцы подбирались как можно ближе к позициям противника: германские бомбардировщики и артиллерия не стали бы устраивать обстрелы советских войск, боясь навредить своим. Правилом советских солдат было «приближаться вплотную». «Мы должны были вцепиться врагу в горло и не отпускать, – рассказывает Анатолий Мережко. – Только так мы могли выжить. К этому сводилась тактика Чуйкова. Расстояние от нас до врага не должно было превышать пятидесяти метров, или ста метров – или даже дистанции гранатного броска. Когда мы бросали гранату, до взрыва имелось всего четыре секунды. А у немецких гранат запалы срабатывали через девять-десять секунд, поэтому наши солдаты успевали поймать вражескую гранату и метнуть ее обратно. Так мы пользовались недостатком немецких гранат – тоже благодаря Чуйкову».

Чуйков также усовершенствовал тактику штурмовых отрядов, очищавших здания, захваченные немцами. «В отряде бывало от пяти до пятидесяти человек, без вещевых мешков, налегке, вооруженных гранатами. Их задачей было врываться в дома, – вспоминает Мережко. – За штурмовым отрядом следовал отряд усиления. Штурмующие сминали немцев, а отряд усиления отражал контратаку».

Эти рукопашные схватки внутри зданий были ужасающи. Сурен Мирзоян – один из немногих выживших в ходе штурмовых операций; он в подробностях описывает обычное столкновение с немцами: «Внешние стены дома уцелели; внутри все было разрушено, за обломками прятались немцы. Один из них прыгнул на моего друга, тот ударил нападавшего коленом. Подоспел другой немец, и я полоснул кинжалом – нас вооружали кинжалами. Видели когда-нибудь, как брызжет сок, если сжать в кулаке спелый помидор? Я колол немца, кровь лилась ручьями. Я ощущал только желание убивать и убивать. Как дикий зверь. На меня с криком напал еще один немец, орал во всю глотку, потом упал. Слабых немцы съели бы живьем, на каждом шагу в Сталинграде нас поджидала смерть. Смерть дышала нам в затылок, ходила по нашим пятам».

В подобных первобытных стычках Мирзоян предпочитал не пользоваться новейшим оружием: «Избегал стрельбы, пользовался кинжалом либо отточенной саперной лопаткой. Иногда она бывала получше любого пулемета. Этой лопаткой копали траншею, этой же лопаткой убивали. Пулемет еще нужно перезаряжать, а лопаткой достаточно взмахнуть. Очень просто и удобно. Эти лопатки оказались незаменимы в бою».

В середине сентября немцы начали решительное наступление и сумели прорваться к узловой железнодорожной станции – Сталинградскому вокзалу. При поддержке 13-й гвардейской дивизии под командованием Чуйкова советские бойцы сумели сдержать натиск немецких войск. Решимость Чуйкова удержать берег или погибнуть заразила всех солдат. Каждый завод, каждая улица, каждый дом – все вокруг превратилось в поле боя.

Жесточайшие столкновения в развалинах Сталинграда были прямо противоположны тактике «блицкрига»: примитивные драки вместо изощренности стратегии. Гельмут Вальц, рядовой немецкой 305-й пехотной дивизии, лично столкнулся с советскими отрядами в фабричных руинах утром 17 октября: «Нам дали приказ идти в атаку, для чего нужно было подобраться по открытой местности к фабричным постройкам. Мы очутились в пустыне щебня. Все вокруг превратилось в развалины». Впереди, метрах в пятнадцати от того места, где они остановились, Вальц увидел советских солдат, укрывшихся в окопе: «Я прошел еще метров десять, так что нас разделяло всего пять-шесть метров, и спрятался за кучей обломков асфальта. Я крикнул им по-русски: “Сдавайтесь!” Те и не подумали сдаваться. Все вокруг пылало, пули свистели в воздухе; я метнул ручную гранату и увидел, как один из советских бойцов выбирается из окопа, весь в крови. Кровь лилась у него из носа, из ушей, изо рта… Я мало смыслю в медицине, но, увидев его, сразу понял, что этому человеку не выжить: что-то лопнуло внутри. И тут он нацелил на меня автомат – русский автомат с диском вместо рожка. Я сказал себе: “Нет, парень, тебе не взять меня!” И сам прицелился в него. Вдруг у меня искры из глаз посыпались. Цепенею: что это? Провожу рукой по лицу – хлещет кровь и сыплются мои зубы».

Один из товарищей Вальца, увидев, что происходит, перескочил через груду обломков. «Он прыгнул, ударил этого солдата каблуками в лицо, – рассказывает Вальц. – Никогда не забуду, как лицо хрустнуло – должно быть, солдат погиб на месте». Лейтенант жестом приказал Вальцу спрятаться в снарядной воронке и попытался перевязать его раны. Тут перед ними возник еще один советский солдат. «Направил на лейтенанта пулемет – и стальная каска слетела наземь: русский выстрелил точно в голову, – вспоминает Вальц. – Голова разлетелась вдребезги, я видел, как мозги вытекают вон самым настоящим потоком. Крови не было. Лейтенант поглядел на меня и опрокинулся». Русского, который убил лейтенанта, сразу же застрелил какой-то немец, а Вальц уполз искать медицинской помощи.

Под конец того октябрьского дня из семидесяти семи солдат немецкой роты «не осталось ни единого дееспособного бойца: одни были ранены, другие мертвы. Целая рота исчезла».

Столь близкое расположение враждующих войск приводило временами к странным, почти приятельским встречам противников. «Часто случались стычки прямо в домах, – рассказывает Анатолий Мережко. – Мы, скажем, укреплялись на третьем этаже, а немцы занимали первый и второй. К полудню все уже с ног валились, и они, бывало, кричали нам: “Эй, русские!” А мы им в ответ: “Чего вам, немцы?” “Водички не дадите?” – просили они. “Меняем воду на сигареты!” – соглашались мы. А через час мы вновь открывали огонь, опять воевали друг с другом. Или, к примеру, немцы отзывались так: “Сигареты кончились. Хотите хорошие часы?” Тогда воду меняли на сигареты, водку или шнапс – и честно прекращали огонь, покуда шла меновая торговля. Но потом или они выкидывали нас вон из здания, либо мы выкидывали их. Настоящий честный бой: побеждает сильнейший».

К такой войне немцы не были готовы. «Рукопашный бой, позиционная война, – говорит Иоахим Штемпель, – не хочу сказать, что нас этому вовсе не учили, – но учили как побочным навыкам. Мы были армией наступления, учились атаковать, не имели опыта русских солдат, которые были лучше подготовлены к таким боям благодаря своей привязанности к родной земле и душевному складу. У нас ничего этого не было, да и к матери-природе русские стояли поближе нашего – оттого и потери у них были меньшими. Перевес в рукопашных боях и окопной войне определенно был на стороне русских… Мы ведь служили танкистами, учились водить танки, воевать на танках, сокрушать врага танками, – а потом покидать поле боя и двигаться дальше. Но теперь это сделалось позабытым прошлым, далеким прошлым…”

Немцы просто скрипели зубами: ведь Волга виднелась так близко! “Еще! Еще! – повторяли нам. – Еще сто метров, и мы у цели!” Но как дойти до нее, если сил совсем не осталось? Атаки проходили совсем не так, как нас учили. Мы оставались на тех же позициях уже не первую неделю, бились за каждый клочок земли, пытаясь забрать у русских хоть десять-пятнадцать метров, – даже такая мелочь считалась большим успехом. Но самое главное, русские обороняли узкую прибрежную полосу, метров триста глубиной, спускавшуюся крутыми склонами к Волге, где и располагались командные пункты русских армий и дивизий. Их защитники фанатично относились к своей боевой задаче, неуклонно следуя распоряжениям свыше: “Удержать позиции любой ценой, ведь за вами – наши генералы!” Мы никак не могли пройти последние сто метров, которые и были, по сути, нашей главной целью».

Герхард Мюнх, служивший в то время командиром батальона, быстро понял, что с наличными воинскими силами и вооружением ни одна сторона не сумеет одержать верх в боях от дома к дому: «Если враг уже удерживает лестницу или первый этаж, не стоит даже пытаться захватывать [этот дом], ибо ничего не выйдет. Если ни одна попытка так и не увенчалась успехом, но если вам повезло и удалось вытащить своих раненых – остановитесь. Действия в этом районе так и не сдвинутся с мертвой точки… Изменить ничего нельзя, если, конечно, полдесятка новых дивизий не придут на выручку… Впрочем, боюсь, и тогда не поделаешь ничего».

Германское наступление захлебнулось по всему городу: советские снайперы, скрывавшиеся в руинах, делали всякое открытое передвижение в дневное время смертельно опасным. Снайперов боялись и ненавидели. С точки зрения многих немцев, они олицетворяли собой всю гнусность, подлость и бесчестность битвы за Сталинград. «Русского снайпера, орудовавшего в нашем секторе, снова и снова прославляли как великого героя, – рассказывает Герхард Мюнх. – Однако мне он представляется отвратительнейшим созданием. Думаю, их работа сопоставима с охотой на дичь из засады, но это уж не по-солдатски. Так я думаю».

«Нам приходилось все труднее, – вспоминает Иоахим Штемпель, – каждая атака стоила таких потерь! Нетрудно было понять: скоро в живых не останется вообще никого. И мы прекрасно знали, что каждую ночь русские переправляют через Волгу свежие войска. А у нас резервов не было, вот и приходилось держаться до последнего, точно прикованным к месту». Впрочем, немецкая сторона также получала подкрепления – однако неопытные солдаты быстро гибли в разрушенном Сталинграде: «Один эпизод навсегда останется в моей памяти: крики радости, которыми разразились бойцы нашего батальона, услышав о том, что вот-вот прибудет шестьдесят-семьдесят человек из резерва. Разумеется, эта новость вселила во всех такую надежду, что ни о чем другом и думать не могли. А потом они прибыли – совсем юнцы, лет восемнадцати-девятнадцати, прошедшие примерно четырехнедельную подготовку. Той ночью мы угодили в настоящий ад. Вначале ударила вражеская артиллерия, затем русские ворвались в наши окопы. Нечеловеческими усилиями – сам командир батальона пришел мне на помощь в бою – мы вытеснили русских вон из траншей. И в первом же бою выбыло из строя больше половины желторотых резервистов: кого-то ранили, кого-то убили. А все потому, что им не хватало интуиции, чувства опасности, которые необходимы в подобных схватках. Они просто не умели драться, как дрались мы, уже закаленные бойцы».

Ожесточенные бои велись и за Мамаев курган, древний могильный холм на окраине города. Кто занимал курган, получал полный обзор всего Сталинграда и Волги. В ходе Сталинградской битвы эта стратегически важнейшая возвышенность неоднократно переходила из рук в руки. Альберт Бурковский также участвовал в боях за курган. Его «усыновила» советская 13-я гвардейская стрелковая дивизия, в четырнадцать лет он стал одним из самых молодых защитников Сталинграда. «Помню, как ступал на Мамаевом кургане по разлагающимся телам, – рассказывает он. – Представьте только: ставлю ногу на землю, а когда поднимаю, вижу: к сапогу прилипли человеческие внутренности. Такое забыть невозможно… А самое страшное воспоминание связано с тем днем, когда я впервые убил немца. [На Мамаевом кургане] ежедневно бывало атак пятнадцать, а то и двадцать. Сначала бомбежка, потом артиллерийский обстрел, потом шли танки, а за ними – пехота. И вдруг вижу перед собой огромного немца: стоит и глядит куда-то в сторону. Не заметил меня, потому что я лежал, весь в грязи и земле. Я выстрелил, не поднимаясь. Когда стреляешь в упор, из человека просто вырывает клочья мяса и слышен запах опаленной одежды. Меня вырвало. Товарищи стали утешать: ничего страшного, это всего лишь немец… А меня трясло с головы до ног. Век не забуду».

Чтобы уцелеть в немецких бомбардировках, советские бойцы рыли подземные укрытия на берегу Волги. Штаб Чуйкова располагался глубоко под землей, всего в нескольких метрах от реки. «Без траншей и убежищ нам было не выжить, – рассказывает Бурковский. – Всюду кишели вши, помыться было нельзя. Но никто не болел – нервное напряжение было столь велико, что попросту защищало от недугов». В непосредственной близости от реки, в сточной трубе, жил некий советский командир, проводивший собрания на досках, выложенных прямо поверх проточной воды. Немцы никогда прежде не видели у бойцов Красной Армии подобной самоотверженности. «Думаю, только русские могут привыкнуть к таким лишениям и невзгодам», – говорит Анатолий Мережко.

Но Сталинград обороняли не только мужчины. На Западе сравнительно мало внимания уделяют огромному вкладу, внесенному в боеспособность Красной Армии солдатами-женщинами, хотя в ходе Второй мировой войны по меньшей мере восемьсот тысяч женщин служили в советских войсках. Тамара Калмыкова стала тем летом связисткой в 64-й армии. «Когда мы прибыли на фронт, – вспоминает она, – то узнали, что полагаться следует лишь на себя, что именно мы должны исправлять ошибки, допущенные в первые годы войны… Женщины оказались более выносливыми, хоть нас и называют слабым полом. Как сказал Чуйков, «на женщин можно положиться, можно быть уверенным, что приказ будет выполнен в точности, любой ценой». Ведь каждая женщина – это мать, дающая жизнь, она ничего не пожалеет, чтобы ребенка своего защитить, как животные защищают детенышей. А еще женщины не знают пощады. Они мстят за своих мужей или братьев, ведь почти в каждой семье кто-то погиб на войне. От их домов остался лишь пепел. Кто угодно, в какой угодно стране желал бы отомстить за такое. Именно это звало нас на фронт, именно это давало нам силу, терпение и смелость, чтобы взяться за столь тяжкое дело».

Хотя Калмыкова официально числилась связисткой, ей довелось участвовать в жестоких боях у окраины города: «В ходе битвы мы проверяли линию связи, как вдруг кто-то крикнул: пулеметчика убили. Мы с подругой, которая служила санитаркой, бросились к нему, она начала перевязывать его раны, но он был уже мертв. И тогда подруга моя залегла за пулеметом сама и стала стрелять, а я помогала, подавала ей ленту. Мы сумели отбить немецкую атаку. Подруга погибла. Я всем сердцем возненавидела немцев, убивших ее… Сердце кровью обливалось: ей было всего восемнадцать – девочка еще ничего не видала в своей жизни».

Очень скоро Тамаре Калмыковой представилась возможность отомстить врагу, но при этом она чуть не погибла сама. Линию связи с расположившимся неподалеку батальоном, повредили, поэтому командир направил двух солдат – мужчину и женщину – осмотреть кабель и устранить неисправность. Оба не вернулись. Тогда командир велел Калмыковой выяснить, что с ними произошло. «Я шла вдоль провода три километра, – рассказывает она. – Потом увидела нашего парня, с простреленной головой. Пошла дальше, и увидела девушку, убитую выстрелами в затылок и в спину. Забрала их документы, начала искать поврежденный участок кабеля, чтобы починить его.

Вдруг вижу: в кустах немецкий солдат. Решила, что мне конец. Попятилась, но плечо оттягивала тяжелая винтовка, передвигаться было непросто. У немца был автомат. Ему ничего не стоило открыть огонь и убить меня – да только он решил взять меня живой, допросить, потому что понял: я – связистка, а значит, мне многое известно. Но я успела выстрелить первой. Немец упал. Сначала я не верила, что он на самом деле мертв, подумала: притворяется, подпускает поближе. Подойти я осмелилась, лишь убедившись, что он и вправду не дышит. На лицо старалась не смотреть. Просто сунула руку в карман, нащупала документы. Чувствовала себя отвратительно, копаясь в его вещах, но если бы я этого не сделала, никто бы не поверил, что я действительно убила вражеского солдата. Командир увидал меня и удивился: немецкий рюкзак и автомат! Я рухнула на койку, мне стало нехорошо. И все же я поступила правильно: либо ты немца, либо немец тебя. Если стоять разинув рот, наверняка убьют. Стреляй, или самого застрелят. Просто и понятно».

Решительное сопротивление советских войск задержало немцев: они впервые прорвались к центру города лишь в сентябре. К октябрю, несмотря на яростные немецкие атаки, Красная Армия по-прежнему удерживала узкую прибрежную полосу. Гитлер терял терпение. 6-я армия насчитывала триста тысяч человек – почему они не могли окончательно захватить полностью один-единственный разрушенный город? Но беда, как утверждают нынче немецкие ветераны битвы за Сталинград, заключалась в том, что даже Паулюс в то время ничего не мог поделать: у него было недостаточно людей, чтобы выбить советских бойцов из зданий и подземных коммуникаций. Волга, близость которой немцы поначалу считали своим преимуществом (река не давала советским войскам отступать и затрудняла подход подкреплений), теперь мешала 6-й армии полностью окружить врага.

Пока немцы боролись с неожиданными трудностями, возникшими в сложившейся обстановке, Сталин спорил со своими генералами по поводу дальнейших действий. После майского разгрома в Харькове Сталин с каждым днем становился менее упрямым в военных вопросах. Младшее командование стало учиться немецкой тактике «блицкрига». «Вынуждена признать, мы научились драться у немцев, – говорит Тамара Калмыкова. – В частности, выучились военному координированию, рекогносцировке, связи и картографии».

Важнее всего было то, что через передовую стали высылать разведывательные группы, бравшие «языков» для последующего допроса. Ничего опаснее подобной вылазки представить себе нельзя. Летом 1942 года Сурен Мирзоян и один из его друзей попали в такую разведгруппу. Бойцы пробирались по ничейной полосе, пока не наткнулись на врага: «Мы выяснили, какие здания принадлежали немцам, а затем поползли по картофельным полям – все ползли и ползли, пока не увидали немецкого часового. Он был один, вышагивал туда-сюда с автоматом в руках. Я очень волновался – весь вспотел от напряжения, ибо знал, что нас ждет, если немцы всполошатся. Только часовой повернулся к нам, как я ударил его по голове. Силы мне было не занимать. Часовой с криком рухнул наземь, а я закрыл ему рот ладонью и незаметно потащил прочь. После того, как мы проволокли его несколько метров, немцы открыли огонь, но мы успешно доставили пленника в штаб, за восемь километров».

Группы захвата оказывали на немцев невероятное деморализующее воздействие. Гельмут Вальц, также участвовавший в боях в руинах Сталинграда, помнит, как на его глазах исчез один санитар: «Мы звали, а он так и не ответил». Во время поисков сослуживца немцы обнаружили крышку колодца, под которой располагались подземные туннели канализационной системы. Потрясенный Гельмут Вальц крикнул своим товарищам: «Вот куда они его затащили!»

От советских разведчиков требовали всевозможными способами выжимать из пленных любые полезные сведения, до последней капли. Зинаида Пыткина рассказала нам о том, как допрашивали в ходе военных действий. На первый взгляд эта женщина ничем не отличается от других старушек, ходящих по улицам русских провинциальных городов, закутанных в платки, спасающие от ледяного ветра. Но ее выдают пронизывающий взгляд и несвойственная обычным людям откровенность: Зинаида Пыткина служила во время войны в секретнейшей службе сталинской безопасности – в контрразведке СМЕРШ. До падения коммунистического режима она не осмеливалась рассказывать о том, чем занималась на поле боя, даже самым близким друзьям.

СМЕРШ (сокращенно от «смерть шпионам»), который так часто любят описывать в остросюжетных романах, существовал на самом деле. Официальное название этого органа – Главное управление военной контрразведки, он был учрежден 14 апреля 1943 года, через три месяца после освобождения Сталинграда, вместо Управления особых отделов Народного комиссариата внутренних дел при третьем отделе. Наша гостья по-прежнему осторожна в выражениях: по словам Пыткиной, она и ее коллеги должны были «следить за порядком», но «незаметно». Также в их функции входило выслеживание вражеских агентов и проверка военнослужащих и других лиц, бывших в плену и окружении противника. Сотрудники СМЕРШ также с целью борьбы с предательством и изменой Родине в частях и учреждениях Красной Армии вели слежку за бойцами. Когда Пыткиной сказали, что ее отправляют служить в СМЕРШ (не просилась туда, просто получила назначение), Зинаида испугалась, решив, что, должно быть, сделала что-то не так: «Они искали нарушителей закона, я и подумала, что меня тоже причислили к преступникам».

Мы попросили Пыткину «рассказать о своей работе» в СМЕРШ, и она ответила: «Я должна была выполнять любые полученные приказы». Но чем же она занималась на самом деле? «Чем угодно, всем, что прикажут», – ответила Зинаида. Потом разоткровенничалась и призналась, что вербовала доносчиков среди советских солдат, чтобы те сообщали о вероятных дезертирах. Также участвовала в допросах немецких солдат, взятых в плен советскими группами захвата, – эту сторону своей работы она определяет как «трудную, хитрую, интересную».

Как же во время допроса военнопленных офицеры СМЕРШ узнавали, говорят ли им правду? «Мы с самого начала знали, что может рассказать нам тот или иной пленный, – рассказывает она. – И в СМЕРШ, и в разведке уже имелась часть ожидаемых сведений, а остальное проверяли знатоки своего дела».

«И как же ваши “знатоки” получали нужные сведения?»

«Если он [пленный] молчал, то его заставляли говорить».

«Каким образом? Наливали ему водки?»

«Никогда не видела, чтобы пленных угощали водкой: просто избивали по чем попало, – говорит Зинаида Пыткина. – Передо мной враг, и он отказывается говорить. А “умоешь” его разок-другой – и соловьем разольется… Именно за этим его и брали в плен – чтобы выложил нужные сведения».

«Умывать», как выяснилось, означало бить и пытать. Позднее мы снова спросили: «Как же вы заставляли немцев говорить?» Зинаида ответила еще более уклончиво, с откровенной иронией в голосе: «Скажем так: с теми, кто упорно молчал, обращались “нежно”. А никому ведь не хочется умирать».

Зинаида Пыткина не только при случае участвовала в допросах плененных немцев, но также помогала завершать их печальное путешествие по лабиринтам СМЕРШ – то есть казнила военнопленных. Однажды командир приказал ей «разобраться» с молодым немецким майором по окончании допроса. Снаружи, возле застенка, вырыли яму. Офицеру приказали встать на колени возле нее. Пыткина достала пистолет из кобуры («моя рука не дрогнула»), прицелилась ему в затылок и спустила курок. Тело рухнуло в яму. «Я стреляла с удовольствием, – признается Зинаида, – поскольку немцы не просили пощады, и меня это неизменно злило. А еще я радовалась тому, что исполнила свою задачу. Потом возвращалась в кабинет и выпивала водки».

Когда мы попросили ее рассказать более подробно о чувствах, которые она испытала после хладнокровного убийства немецкого офицера, она ответила следующее: «Я скорблю по нашим бойцам. Когда мы отступали, то потеряли так много совсем молодых ребят, лет семнадцати-восемнадцати. И что же, мне после этого сочувствовать немцам? Да, как член коммунистической партии, я видела в человеке, сидящем передо мной на допросе, врага, убившего моих близких… Да я бы голову ему оторвала, если бы меня попросили. Одним немцем меньше, радовалась я. Спросите его, скольких он сам убил, – неужели вы об этом ни разу не задумались?

Я понимаю, вы недоумеваете – как вообще женщина могла убить мужчину? Сегодня я бы ни за что этого не сделала. Разве только в случае, если бы началась война и я натерпелась столько же, сколько мне довелось пережить в той войне… Они попадали в плен, они не раз убивали русских солдат. Что, мне за это его расцеловать? Я сама просилась в разведку, чтобы лично брать немцев в плен, но мне так ни разу и не разрешили. Женщин на такие дела не посылали, но я очень хотела принять в них участие. Хотела подкрасться к вражеским позициям, взять кого-нибудь в плен и, возможно, даже убить».

Сталину пришлась бы по нраву беспощадность Пыткиной, ведь осенью 1942 года он требовал такого же хладнокровия от всех защитников Сталинграда. Но одной решительностью битвы не выиграть. В ходе операции «Блау» Красная Армия доказала, что научилась обращать в свою пользу даже отступления. Теперь советским бойцам предстояло проявить себя в наступлении. Впервые Красная Армия должна была показать, что может получить превосходство в ведении современной войны с современным вооружением и что теперь ее солдаты обладают не только доблестью, но и пониманием тактики.

Первые признаки этих перемен проявились в начале осени 1942 года в Москве. Сталин говорил по телефону, а Жуков обсуждал с Василевским (которого в 1942 году назначили заместителем народного комиссара обороны) возможные альтернативные сценарии, с которыми могла столкнуться Советская армия на юге. «В ходе этого разговора, – вспоминает Махмуд Гареев, который был в ближайшем окружении командарма, – Жуков сказал: “Нам нужно что-то новое”. Его слова случайно услышал Сталин, который тут же отвлекся от телефона и спросил: “И что же вы предлагаете?” Жуков и Василевский объяснили ему суть своего предложения, на что Сталин ответил: “Даю неделю на изучение ситуации, но никого из Ставки в свои дела не посвящайте”».

В результате этой беседы Красная Армия одержала первую важную победу в этой войне – в операции «Уран». План советских военачальников был весьма честолюбив: они собирались обойти немцев с флангов и окружить 6-ю немецкую армию. Как концепция, так и непосредственная реализация этой операции отчетливо дали понять: Красная Армия станет действовать совсем иначе, по сравнению с отчаянным отступлением под Харьковом пятью месяцами ранее. «Наши многому научились у немцев, – рассказывает Гареев. – Но не только – учились также на собственных ошибках». Планируя операцию «Уран», советские военачальники использовали не только печальный опыт поражения при взятии немцами русских войск «в клещи» в 1941 году, но также вспомнили инновационную теорию механизированных «глубоких операций», предложенную командирами Красной Армии в начале 1930-х годов, но так и не принятую на вооружение. Приняв точку зрения Жукова и Василевского, Сталин проявил не только гибкость, но и цинизм: кому какое дело, что советских офицеров в прошлом решительно осудили за подобную идею? Быть может, в этот раз это стратегическое решение и увенчается успехом.

Советские военачальники предлагали основной удар нанести не по мощным частям и соединениям 6-й немецкой армии, а по венгерским, румынским и итальянским войскам, стоявшим на флангах. Немцы вынуждены были воспользоваться подкреплением, полученным от своих союзников, чтобы восполнить потери в своих рядах – в такое бедственное положение немцы попали из-за того, что летом Гитлер приказал разделить ударную группу на две части.

Многие из предыдущих операций Сталина терпели крах из-за того, что немцы с легкостью предугадывали намерения СССР, но операция «Уран» в корне отличалась от всего предыдущего опыта Красной Армии, полученного в ходе первых лет войны. Это наступление известно тем, что именно тогда Советский Союз впервые прибегнул к военной хитрости – маскировке. Иван Голоколенко, будучи офицером 5-й танковой армии, участвовал в операции «Уран». В первую очередь и его самого, и его товарищей намеренно ввели в заблуждение относительно истинной цели предстоящей операции. «20 октября 1942 года мы получили приказ заготовить дров на случай сильных морозов, чтобы помочь Москве с тыловым обеспечением», – рассказывает он. Его подразделение доставило необходимый запас дров на железнодорожный вокзал, где выяснилось, что он нужен вовсе не для Москвы, а для маскировки танков, которые собирались погрузить на открытые товарные платформы. «Через два-три дня все три эшелона двинулись в путь, но никто не знал, куда мы отправляемся. О пункте назначения не знали ни командир бригады, ни даже железнодорожники, сопровождавшие нас в пути.

В ночь на 24 октября мы остановились на станции Кумылга к северу от Сталинграда. Затем мы проехали пятьдесят пять километров, не включая фар. Двигались в кромешной темноте, очень медленно, точно друг за другом… Помню, на одном перекрестке нам встретилась группа генералов, и один из водителей растерялся и включил передние фары. В ответ он услышал, как кто-то тихонько выругался и ударил палкой по фарам, разбив стекло. Затем пронесся шепоток: “Жуков! Жуков!”, и я действительно узнал самого Жукова в группе генералов. Оказывается, это он разбил фары, чтобы не выдать передвижения войск. Лично наблюдая за нашими колоннами, – вспоминает Голоколенко, – он уделял огромное внимание соблюдению маскировки, стремясь достичь желаемого результата… С теми, кто не выполнял его приказов, он был суров и беспощаден. Думаю, на войне иначе попросту нельзя».

Дезинформация врага касательно передвижений войск была не единственной целью маскировки и других военных хитростей, примененных в ходе операции «Уран». Часть Голоколенко вместе со всеми остальными получила приказ рыть окопы и строить другие оборонительные укрепления на открытой местности, чтобы убедить немецких разведчиков в том, что советские войска не планируют переходить в наступление. Мосты, которые отлично просматривались с воздуха, намеренно построили за много километров от предполагаемого места атаки: «Мы строили поддельные мосты, специально концентрировали войска подальше от направления будущего наступления. Эти мосты предназначались для того, чтобы отвлечь внимание врага от направления главного удара». Для возведения настоящих речных мостов, предназначенных для грядущего наступления, они использовали маскировку: «Некоторые мосты мы строили прямо под водой, на глубине пятидесяти-семидесяти сантиметров. С воздуха такие мосты засечь было гораздо сложнее».

Ожидая приказа на наступление, часть Голоколенко перед ответственной операцией практиковалась в координировании действий пехоты и танков – невероятно, но прежде они никогда такого не делали. Также они учились преодолевать один из самых больших страхов – «танкофобию»: «Мы сидели в окопах, а танки проезжали прямо над нами, мы должны были вынести весь этот ужас, оставаясь на месте, чтобы не испытывать страха перед движущимися над нами махинами». Эта проблема была для них серьезным испытанием: «Как только появлялись танки, пехота разбегалась кто куда. Страшнее я ничего в жизни не видел. Помню, не меньше мы боялись того, что немцы могут нас окружить. Стоило кому-то крикнуть: “Нас окружают!”, как у всех тут же начиналась паника».

Красная Армия готовилась к молниеносному наступлению, подобному тому, что в 1941 году применили против советских войск немцы. «Раньше мы использовали танковые части лишь для поддержки пехоты, – рассказывает Голоколенко. – Но теперь планы кардинально поменялись. Нам предстояло прорвать узкую линию обороны и направить через образовавшуюся брешь два танковых корпуса. Целью танковых корпусов было обойти с фланга укрепления противника и узлы сопротивления, а затем углубиться в стан врага и захватить стратегические точки, например, мосты и городские башни. Пехота должна была проследовать за танками и зачистить территорию – такого мы раньше никогда еще не делали».

Красной Армии помогло и то, что в ходе войны советские люди достигли невероятных успехов в военной промышленности, превзойдя немцев в производстве вооружения. Германия обладала на тот момент бо́льшими возможностями, и ее промышленность могла производить значительно бо́льшее количество оружия, чем Советский Союз, промышленная база которого была подорвана нападением вермахта. Однако промышленные предприятия Советского Союза перенесли на восток, и там, несмотря на ужасные условия, рабочие, среди которых женщины в 1942 году составляли половину, самоотверженно трудились и в конце концов превзошли немцев. В 1942 году в СССР было построено двадцать пять тысяч самолетов – на десять тысяч больше, чем удалось произвести немцам. При этом большая часть боевой техники (в том числе и модернизированные танки Т-34) качественно превосходила или была равна по мощности немецкой.

За счет глубочайшей секретности разработки плана стратегической наступательной операции «Уран» и достигнутой огромной скрытности сосредоточения сил (был задействован почти миллион солдат) была обеспечена стратегическая внезапность наступления. О колоссальном успехе скрытности и маскировки советских войск свидетельствует донесение Цейтцлера, которого Гитлер незадолго до этого (приказом от 23 октября) назначил на должность начальника штаба сухопутных войск (ОКХ) – менее чем за четыре недели до начала советской операции. В нем говорилось, что Красная Армия «не готовит в обозримом будущем крупных наступлений»3. В шесть утра 19 ноября – день, на который назначили начало операции «Уран» бригада Ивана Голоколенко преклонила колени перед войсковым знаменем, слушая, как зачитывали обращение Сталина: «Он обращался к нам будто бы по-отечески, как к родным детям: “Дорогие генералы и солдаты, к вам обращаюсь, братья мои. Сегодня вы пойдете в бой, от вас зависит судьба целой страны – останемся ли мы независимым государством или погибнем”. Его слова остались в моем сердце… Я едва сдерживал слезы, когда собрание подошло к концу. Ощутил настоящий прилив сил, духовный подъем».

Мы не знаем, многие ли восприняли обращение Сталина так же, как Иван Голоколенко. Нам никогда не удастся ответить на вопрос, воевали ли советские граждане из страха перед наказанием или же их вели в бой патриотические чувства, любовь к Сталину или вера в коммунизм. Скорее, все эти факторы имели значение, но каждый из них мог сказаться в солдате в разных обстоятельствах и в разное время. Большинство из нас, оглядываясь назад, недооценивает исключительную важность, которую представляла для населения Советского Союза личность самого Сталина. Учитывая то, что нам известно о сталинском терроре, достаточно легко представить себе, какой властью обладал этот политический лидер во время войны. Многие советские ветераны придерживаются той же точки зрения, что и Анатолий Мережко: «Мы ничего не знали о том, что Сталин якобы погубил миллионы людей. Идя в бой, мы кричали: “За Родину! За Сталина!” Теперь у нас нет никакой идеологии. Нет лозунгов, объединяющих людей, как было тогда: “Все для фронта! Все для победы!” А ведь под этим девизом трудились тогда на фабриках и заводах даже дети и женщины. Это были не просто громкие слова – люди искренне верили в то, что говорят».

Артподготовка, с которой началась операция «Уран», грянула в семь тридцать утра 19 ноября 1942 года. Детальная проработка операции и маскировка накануне – все в корне отличалось от предыдущих военных кампаний. И снова советские стратеги использовали немецкую тактику. «Раньше артиллерия давала залпы в течение десяти-пятнадцати минут перед наступлением, – вспоминает Голоколенко. – Но теперь большая ее часть – около пятисот орудий – сосредоточивались на узкой полосе фронта, обрушивая на нее всю свою боевую мощь».

Голоколенко вместе со своим батальоном добирался до линии фронта на грузовике: «Когда я услышал грохот артиллерии, как раз начался снег, видимость ухудшилась. Чуть позже мы услышали приказ о наступлении. Добравшись до вражеской линии фронта, мы тут же попали под мощный огонь. Один за другим, взорвались два наших танка, еще один загорелся. Грузовику, в котором ехал я, попали в радиатор. Мы с ребятами выпрыгнули из кузова и побежали за танками. Мы пробежали около трехсот метров, как вдруг танки остановились, и пехота залегла на землю. Я сильно испугался, ведь во всех предыдущих битвах, например, под тем же Ленинградом, все наши наступательные операции быстро заканчивались плохо, я боялся, что мы так ничему и не научились. И тут снова неудача, снова мы стали проигрывать, я совсем уже отчаялся и растерялся».

Но его части просто не повезло: они столкнулись с теми частями противника, которые не пострадали от артиллерийского обстрела. На другом участке фронта отряды продвигались вперед достаточно успешно, так что вскоре и бригада Голоколенко поравнялась с остальными и двинулась на врага сквозь снежную завесу. Советские войска вошли на территории, удерживаемые немцами, в полной темноте. Немцы отдали румынам приказ удерживать фланги, но они заранее были обречены на провал. «Не хочу обижать румын, – признается Голоколенко, – но к сражению они были подготовлены хуже немцев. Бойцы вермахта были хорошо натренированы и действовали намного смелее. У румын не было настоящей цели в этой войне – за что им было бороться? Нельзя сказать, что мы совсем не встретили сопротивления, но в этом бою нам было, как никогда, победить легко. Они были абсолютно не способны к обороне».

Основной удар операции «Уран» пришелся на западную часть реки Дон, более чем в ста пятидесяти километрах от Паулюса, к северу от Сталинграда. Даже если бы немцы успели оперативно отреагировать на угрозу, они не смогли бы перебросить артиллерию, чтобы отразить советское наступление. Но руководство вермахта растерялось. Реакция Паулюса на угрозу окружения, растущую с каждой минутой, всецело зависела от необходимости консультироваться с Гитлером, который решил взять небольшой отпуск и уехал из ставки в Восточной Пруссии в Бергхоф, в Южную Баварию. Малочисленные соединения, отправленные немцами для отражения атак советских войск, также столкнулись со сложностями передвижения и проблемой плохой видимости из-за снега. На этот раз у немцев не было ни эффекта неожиданности, ни возможности осуществить молниеносную атаку.

Именно в этой битве подполковник Филиппов и его бойцы совершили легендарный подвиг: они смелым налетом захватили мост через реку Дон, отразив несколько контратак противника, а затем, несмотря на нехватку сил в отряде, атаковали хутор Калач, который с подходом передовых частей танкового корпуса был взят. Один этот дерзкий поступок свидетельствует об успехах Красной Армии, о храбрости ее солдат и тактической прозорливости. Они нанесли сокрушительное поражение немцам и их союзникам не только благодаря численному превосходству, но и благодаря тонкой стратегии советских военачальников. 23 ноября ударные группировки РККА соединились в окрестностях Калача, полностью окружив 6-ю немецкую армию. «Нас окрыляла победа, – с гордостью рассказывает Иван Голоколенко. – Мы были уверены в том, что сумеем одержать верх над неприятелем и что эта операция останется самым запоминающимся и самым ярким событием в истории. Помню, мне казалось тогда, что, будь у меня крылья, я бы взлетел ввысь, как птица. Прежде я чувствовал себя подавленным, но теперь ничто не могло бы меня остановить».

Даже зная, что их окружили, солдаты 6-й немецкой армии отказывались верить в то, что им угрожает опасность. Ведь они считали, что в Красной Армии служат лишь представители низшей расы, плохо вооруженные, неумелые. Кроме того, сам фюрер не позволит, просто не может позволить своим бойцам потерпеть неудачу. Их по-прежнему одолевала излишняя самоуверенность, которую вселили в них победы, одержанные немецкими войсками в ходе операции «Барбаросса». «Сталинград окружили, – рассказывает Бернхард Бехлер, немецкий офицер, также участвовавший тогда в боях против СССР. – Но даже тогда я верил, что фюрер не даст нас в обиду; что он не принесет в жертву 6-ю армию, что сумеет вытащить нас оттуда». Убеждения Бехлера в первые дни окружения разделяли многие немецкие ветераны Сталинградской битвы. «Всем казалось, что этот перевес в пользу Советского Союза не продлится долго, – говорит Герхард Мюнх, – от силы пару дней. Нам казалось, что положение, в котором мы оказались, было временным».

Гитлер, убежденный, что исключительно его воля уберегла вермахт от поражения под Москвой годом ранее, приказал Паулюсу не пытаться вырваться из окружения, а удерживать Сталинград в ожидании помощи извне. Геринг, в своем всегдашнем стремлении получить одобрение фюрера, самонадеянно пообещал, что с помощью люфтваффе организует для 6-й армии воздушный мост. Подобные прецеденты уже случались: в 1942 году, в Демянске, немецкие самолеты сбрасывали с воздуха провиант отрядам, оказавшимся в окружении, хотя операцию под Демянском едва ли можно сравнить с гораздо более масштабной поддержкой 6-й армии, благодаря которой та должна была сохранить всю свою боевую мощь. В то же время фельдмаршал фон Манштейн получил приказ прорвать блокаду вокруг окруженных под Сталинградом войск и вывести из окружения армию Паулюса. Его операция «Винтергевиттер», в ходе которой немецкие отряды устремились сквозь снег и слякоть пробить брешь в сомкнувшемся вокруг Сталинграда кольце, началась 12 декабря 1942 года.

Когда солдаты 6-й армии узнали о спасительной для них операции, они сочли ее верным знаком того, сколь высоко ценит свои войска фюрер. «Манштейн якобы был уже на подходе, – вспоминает Берхард Бехлер. – Нам каждый день повторяли одно и то же, многим уже стало казаться, будто они слышат рев танков армии Манштейна, что тот уже близко. Это казалось многим, хотя на деле этого не было. Люди боялись и верили в то, во что им хотелось верить».

Шестьдесят советских дивизий стали кольцом вокруг Сталинграда, так что у Манштейна не было ни одного шанса. 19 декабря 57-я танковая дивизия подошла к реке Медведица, в пятидесяти километрах от Сталинграда; ближе немецкому подкреплению подойти так и не удалось, поскольку уже в канун Рождества [19] отряды Манштейна и сами оказались под угрозой окружения, после чего Верховное командование отдало приказ о выведении войск.

К концу 1942 года стало ясно, что честолюбивые планы по созданию воздушного моста, предложенные Герингом, обеспечат лишь малую долю необходимых для удержания Сталинграда поставок провианта и боеприпасов. Те немецкие самолеты, которые отправлялись на эту миссию, часто сбрасывали припасы на советские позиции из-за ветра или изменений местоположения войск на линии фронта. С каждым днем условия существования 6-й армии стремительно ухудшались, вследствие чего вера солдат в то, что фюрер непременно вызволит их, серьезно пошатнулась.

«Тот, кто сам не был там, – утверждает Бернхард Бехлер, – понятия не имеет, через что нам довелось пройти. Когда я ложился спать и запускал руку себе под воротник, то каждый раз доставал из-за шиворота целую горсть вшей. Вши разносили тиф… Нам нечего было есть. Мы нашли несколько замерзших насмерть лошадей, взяли топор и отрубили от их мертвых тел несколько кусков мяса. Пришлось подогреть его в котле, чтобы съесть хоть что-нибудь. Мы просто лежали на земле, погибая от голода, и мерзли, нам было страшно… Представьте только: степь, все в снегу, градусов двадцать-тридцать мороза… Солдаты лежали на земле, и наши танки, не замечая своих же бойцов, ездили прямо по ним, потому что у тех не было сил подняться и дать о себе знать. Я все думал про себя: если бы наши близкие увидели нас, если бы они знали, какой страшной смертью гибнут здесь наши солдаты! В мое сердце все чаще закрадывались сомнения, я спрашивал себя: что ты делаешь здесь, в Сталинграде? Что держит тебя, простого немецкого офицера, здесь, в тысячах миль от дома? Разве ты защищаешь здесь Родину, свою Германию? Зачем тебе все это?»

После того как Манштейн потерпел неудачу и немецкие войска вынуждены были встретить в Сталинграде Рождество и Новый год, некоторые офицеры 6-й армии впали в такое отчаяние, что стали подумывать о самоубийстве. «После нашей рождественской “вечеринки”, – вспоминает Герхард Мюнх, – я отправился в штаб полка, пожелать сослуживцам счастливого Рождества. И там мне рассказали, что несколько офицеров артиллерийского полка застрелились. А в канун Нового года ко мне пришли командиры роты и сказали, что жизнь утратила всякий смысл, что пора поставить точку, и предложили всем вместе пустить себе пулю в лоб. Мы всю ночь спорили друг с другом о том, что же нам делать дальше. В конце концов решили, что несем ответственность за солдат, которые должны идти в бой под нашим командованием, а потому не имеем никакого морального права на самоубийство».

В январе того года Иоахим Штемпель встретился со своим отцом, который еще до войны был профессиональным военным и теперь, получив чин генерала, командовал 371-й пехотной дивизией. Его дивизия сражалась в другой части «Сталинградского котла». Эта встреча стала поворотным моментом в жизни Штемпеля: «Я приехал на его командный пункт на джипе, чтобы обсудить наше положение, о котором ему, как командиру дивизии, должно было быть известно гораздо больше, чем мне, командиру небольшого взвода. В тот день я понял, насколько плохи наши дела. Отец без лишних намеков сказал: “Нас принесли в жертву, чтобы спасти остальных”. И тут открылась дверь, и в бункер вошел Паулюс. Отец поприветствовал его и спросил: “Мне отослать сына?” Паулюс разрешил мне остаться и присутствовать при их разговоре. Они обсуждали сложившуюся ситуацию, и в конце Паулюс сказал следующие слова: “Моей гордости, 6-й армии, выпал жребий, которого она не заслужила. Для последней миссии, Штемпель (обратился он к моему отцу), нам и нашим бойцам потребуются великие силы. Как генерал вермахта, вы знаете, что требуется от вас в конце нашего пути. Наши люди должны защищать наши позиции в бункере, пока русские не войдут внутрь, после чего бункер взорвут вместе с нами. Пусть удача в этой последней битве будет на вашей стороне”. Произнеся эту речь, он пожал руки нам обоим и ушел».

После того как Паулюс покинул бункер, Иоахим Штемпель с отцом стали обсуждать услышанное, но слова военачальника прозвучали весьма однозначно: «Отец подтвердил, что ни один из генералов не должен попасть в плен, такого исхода нельзя допустить, как и объяснял командир. “Ты еще можешь попытаться, – советовал он. – Ты ведь еще совсем молодой. Попытайся сбежать из этого пекла, как-то вырваться из окружения… Но я застрелюсь. Не хочу стать обузой для своих штабных офицеров на случай, если они тоже попытаются скрыться. Мне уже пятьдесят, я им лишь помешаю. Так что я остаюсь. Пущу пулю в лоб, когда русские войдут в мой бункер, здесь, в этой самой комнате… Так поступают капитаны тонущих кораблей. Капитан никогда не уплывет на шлюпке, он останется и погибнет вместе со своим судном. Мои люди погибнут здесь за свою страну и больше не увидят свой дом. Мой долг – разделить их участь. Я остаюсь”».

Иоахим Штемпель в последний раз обратился к отцу: «Я поблагодарил его за все – за воспитание, за учебу, за прекрасный дом, за тепло и ласку, а также за то, что мне позволили выбрать профессию по душе. Пожелал ему всего наилучшего и отдал ему честь, на что он ответил: “Мы скоро увидимся снова, там, на небесах, куда попадают все доблестные воины. Береги себя, сын”. Я снова отдал честь и вышел на улицу, где меня дожидались товарищи».

Десятого января 1943 года Красная Армия начала операцию «Кольцо», чтобы сдавить петлей 6-ю армию, и к 26 января передовые отряды уже соединились с 62-й армией Чуйкова у Волги. К концу того же месяца у немцев не осталось сил сопротивляться. «Однажды у окопа, где я жил вместе со своим адъютантом – молодым лейтенантом, – появились трое русских солдат, – рассказывает Бернхард Бехлер. – Командный пункт нашего полка располагался всего в нескольких метрах от нас – и вдруг эти солдаты так близко. Мы тут же подумали: все, нам конец, ведь у нас не осталось никаких боеприпасов. Они застрелят нас на месте или возьмут в плен. Что делать? В этот момент я увидел, как мой адъютант вытаскивает из кармана фотографию.

Взглянув на нее, я увидел его молодую жену с двумя малышами на руках. Он посмотрел на снимок, порвал его на мелкие кусочки, достал пистолет и застрелился. Это произошло на моих глазах, так что я с уверенностью могу сказать: вы представить себе не можете, что значит видеть, как прямо перед тобой умирает человек. В следующее мгновение возле меня уже стоял солдат Красной Армии – он приставил пистолет к моей груди, но так и не спустил курок. Как только я понял, что он не собирается меня убивать, я будто заново на свет родился».

Как только немецкая оборона была прорвана, Герхард Мюнх, который всего несколько недель назад отговорил своих офицеров от самоубийства, убедив их остаться со своими людьми до конца, неожиданно получил сообщение от полковника из штаба 51-го корпуса. «Вас заберут сегодня самолетом», – сообщили ему. Мюнха отобрали как одного из последних офицеров для особых поручений: он должен был вывезти из Сталинграда самые важные документы. К самолету на наспех сооруженной взлетной полосе Мюнха провожали отчаявшиеся немецкие солдаты. «По нам стала бить русская артиллерия, и солдаты, которых не взяли в самолет, пытались уцепиться за шасси. Пилот старался сбросить их на землю, и они сорвались. Это невозможно описать словами, это можно только увидеть: на моих глазах погибла надежда этих несчастных выбраться отсюда».

Люди Мюнха остались в окружении – ему даже не позволили позвонить в родной полк, чтобы попрощаться: «Внутренне мне тяжело было смириться с тем, что я, по сути, изменил собственным принципам, с которыми шел по жизни, – не бросать своих. Еще много лет я не мог успокоиться… Солдаты верили в меня, наши отношения основывались на доверии, которое во многих ситуациях играло решающую роль. И вот, в самый ответственный момент, я бросил их на произвол судьбы».

Когда дальнейшая судьба 6-й армии стала ясна даже Гитлеру, он повысил Паулюса в чине до фельдмаршала. Прежде ни одного фельдмаршала не брали в плен, поэтому смысл этого «продвижения по службе» был очевиден: фюрер велел Паулюсу совершить самоубийство.

Тридцатого января, когда советские войска наконец окружили штаб Паулюса, который тот устроил в универмаге на площади Павших Борцов, Герхард Хинденланг, командир батальона, получил радиосообщение с новостями о повышении. Хинденлангу приказали передать Паулюсу эту весть и сводку, полученную от разведки, согласно которой Красная Армия вот-вот должна была сломить остатки немецкого сопротивления: «Я вошел в штаб и сообщил генералу, что услышал по радио о присвоении ему звания фельдмаршала. Также я вынужден был сказать ему, что он должен объявить о сдаче, потому что русские окружили универмаг (где располагался его командный пункт), и что дальнейшее сопротивление бесполезно. Он ответил мне примерно следующее: “Хинденланг, я – самый молодой фельдмаршал вермахта, и теперь меня ждет судьба военнопленного”. Я был поражен, его слова потрясли меня до глубины души, и он, заметив удивление на моем лице, спросил: “Вам самоубийство кажется лучшим выходом?”, на что я ответил: “Фельдмаршал, я поведу людей в бой и не оставлю их до последнего момента. Я стану военнопленным, если потребуется, но у вас нет больше армии”. Он покачал головой: “Хинденланг, я – христианин. Я отказываюсь накладывать на себя руки”».

На следующий день Паулюса взяли в плен. До нашего времени дошел протокол экстренного совещания у Гитлера от 1 февраля 1943 года. Разъяренный фюрер пришел в замешательство, узнав новости с фронта. «Больше всего мне жаль того, – сказал он, – что героизм стольких солдат перечеркнула слабость одного человека… Что есть жизнь?.. Мы все когда-нибудь умрем. Но благодаря смерти одного будет жить целая нация. Как можно бояться момента освобождения от оков этой юдоли печали, когда чувство долга велит ему предстать перед лицом смерти!» Позднее, на том же собрании, Гитлер не раз повторял, как он жалеет о том, что наделил этого человека такой властью: «Больше всего лично я жалею о том, что не сдержался и повысил его до звания фельдмаршала… Это был последний фельдмаршал в этой войне. Цыплят по осени считают… Не понимаю… Он мог освободиться от оков этой юдоли слез, кануть в вечность, остаться вечно живым в памяти нации – а выбрал Москву. Как он вообще мог на такое решиться? Безумец». Судя по этому протоколу, фюрера гораздо больше поразили действия Паулюса, чем поражение в битве за Сталинград4.

Гюнтеру фон Белову, который служил при Паулюсе начальником оперативного управления и отправился в плен вместе с ним, отказ фельдмаршала от самоубийства кажется вполне объяснимым. «Он [Паулюс] говорил: “Как живой человек и, прежде всего, христианин, я не могу лишить себя жизни”. Я и сам в этом вопросе придерживался того же мнения… Это – не трусость. Мы выполняли свой воинский долг и выбрали плен вместе со своими солдатами. Самоубийство – вот удел настоящих трусов, вот во что я искренне верю».

Однако Иоахим Штемпель тут же опровергает слова фон Белова о том, что Паулюс не пошел на самоубийство лишь потому, что предпочел отправиться в плен вместе со своими солдатами: «Это, должно быть, шутка, потому что генерал и минуты не провел со своими войсками: его в московский Генеральный штаб везли в отапливаемом скором поезде, где на полке было чистое постельное белье, а на окнах занавески». Паулюса везли отдельно от его людей, это подтверждают фотографии, запечатлевшие довольно комфортные условия содержания фельдмаршала в плену. Эти снимки до сих пор хранятся в российской службе безопасности. Он жил если не в роскоши, то по меньшей мере значительно лучше, чем его подчиненные, которых ждали ужасы советских лагерей. Под Сталинградом в плен попали более девяноста тысяч немецких солдат; из них погибло девяносто пять процентов рядовых солдат, пятьдесят пять процентов младших офицеров и всего пять процентов старших офицеров5.

«Я был разочарован, – вспоминает Иоахим Штемпель свои чувства, когда услышал весть о том, что Паулюс сдался в плен. – Мне больше не во что было верить. Ведь теперь я знал: слово генерала ничего не стоит». И действительно, Штемпель своими ушами слышал, как в разговоре с его отцом Паулюс прямо призывал старших офицеров совершить самоубийство. «Если бы отец только мог заподозрить ложь в его словах, он бы явно задумался: если уж сам главнокомандующий Паулюс планирует сдаться, то почему бы и мне, командиру дивизии, не последовать его примеру?»

В то время как Паулюса везли в Москву, где-то в Сталинграде Валентина Крутова вместе со своими братом и маленькой сестричкой лежали без сил на койке – на тот момент они уже слишком ослабли, чтобы хотя бы попытаться добыть себе что-нибудь из пропитания: «Мы с братом лежали по краям, а сестра устроилась между нами. Мы думали только о том, где взять еду. Мы умирали от голода. До сих пор не верю в то, что мы пережили то время… Мы просто лежали на кровати целый день, не произнося ни слова, сжимая друг друга в объятиях. Пытались согреть нашу сестричку. Мы поворачивались на бок и тесно прижимались к ней, пытаясь передать ей хоть крупицу тепла своих тел». Но вдруг они услышали стук в дверь: «Мы услышали, как кто-то крикнул снаружи (по-русски): “Зачем стучите? Вдруг там немцы, они же нас застрелят. Бросайте гранату”. Но один солдат открыл, наконец, дверь и стал осматриваться по сторонам – нас совсем не было видно. И мы закричали: “Не убивайте нас! Мы – русские!”. Солдат остановил своих: “Здесь дети”. Когда они вошли и увидели нас, то не смогли сдержать слез».

Для Красной Армии победа в Сталинграде была не просто военным триумфом: она вдохнула в советских бойцов веру в победу. «В тот день я поднял тост за победу, – вспоминает Сурен Мирзоян, – и сказал себе, что после Сталинграда я больше ничего не боюсь». Анатолий Мережко после этой победы почувствовал нечто необыкновенное: «Я поверил, что не погибну на этой войне. Когда я увидел, как немцы сдаются, и понял, что пережил Сталинград, то почувствовал, что доживу и до победы. Я истово верил в нее и в то, что сумею выжить».

Но Сталинград был не единственным решающим моментом в ходе войны на Восточном фронте, как некоторые утверждают сегодня. Немцы не сдались после этого поражения, и упорное сопротивление 6-й армии позволило немецкому командованию безопасно вывести группу армий «А» из Калмыцких степей и с Кавказа на юг, спасая ее тем самым от участи пожертвовавших собой соратников. Но это нисколько не умаляет значения поражения вермахта под Сталинградом. Никогда больше немцам не пришлось оказаться снова на берегу Волги.

В то время как на фронте разворачивались эти драматичные события, в сотнях миль от мест боевых действий нацисты совершали страшное преступление без срока давности – тотальное истребление евреев.

Глава 8
Дорога в Треблинку

Изображения аушвица (освенцима) принадлежат к числу наиболее легко узнаваемых на нашей планете: бесконечные ряды бараков, истощенные люди-скелеты пристально глядят на нас с кадров старых кинохроник. Об Освенциме существуют фильмы и фотографии потому, что Освенцим – это и трудовой лагерь, и центр истребления, а это тоже в некоторой мере объясняет, почему из него вышло на свободу большее количество узников, чем из других лагерей. Но Освенцим, хотя и страшное место, все же не является самым типичным примером созданного нацистами кошмара. Нацисты создавали и другого типа кошмарные лагеря, которые были только фабриками смерти, предназначенными исключительно для того, чтобы умерщвлять. Эти лагеря, устроенные вдалеке от исконно немецких территорий, выполнили свое зловещее предназначение и перед окончанием войны были ликвидированы и снесены, чтобы скрыть следы чудовищных преступлений. Вот таким местом и была Треблинка. Посети вы в наши дни то место в польской глубинке, где находился лагерь Треблинка, то ничего бы, кроме леса, не увидели и ничего бы, кроме щебета птиц, не услышали. И все же вы бы стояли на месте, которое знаменует собой величайшие подлость и варварство, ниже которых человек не опускался еще никогда. На мемориальном камне, на месте, где когда-то начиналась ограда лагеря, написано: «Никогда больше». Но там не хватает слова, которое пылало бы днем и ночью: «Помните».

Самюель Вилленберг, которого немцы схватили в одной из облав на евреев в городке Опатуве, на юге Польши, в 1942 году, очутился в поезде, направлявшемся в Треблинку. Он ехал в вагоне для перевозки скота и, проезжая мимо железнодорожных станций, слышал, как польские детишки кричали: «Евреи! Вас пустят на мыло!» Когда поезд полз по сельской местности, Самюель услышал, как другие евреи в товарняке перешептываются: «Плохо дело. Мы едем в Треблинку». И все же никто в вагоне не хотел признать, что может существовать место, где просто так истребляют невинных людей. «Трудно было поверить, – говорит Самюель Вилленберг. – Я здесь был и до сих пор не могу в это поверить».

Поезд остановился на станции Треблинка, двери товарных вагонов с грохотом открылись, и тут же раздались крики: «Шнель, шнель!» Украинцы в черной форме СС гнали евреев с платформы через ворота в нижнюю часть лагеря. Мужчин направляли направо, женщин – налево. Молодой еврей с красной повязкой на рукаве и кусками бечевки в руках приказал разуться и связать ботинки. Парень показался Самюелю знакомым: «Я спросил его: “Послушай, откуда ты?” Он ответил и задал мне тот же вопрос. Я сказал: “Ченстохова, Опатув, Варшава” – “Из Ченстоховы?” “Да”, – подтвердил я. – “Как тебя зовут?” – “Самюель Вилленберг” – “Скажи, что ты – каменщик”, – посоветовал он и отошел». Эта случайная встреча и четыре слова совета спасли Самюелю жизнь. Он сказал охранникам, что он – каменщик, благодаря чему оказался среди той горстки евреев, которых нацисты отобрали для работы в лагере, а не отправили сразу на смерть.

За тринадцать месяцев, с июля 1942 года по август 1943-го, в Треблинке было истреблено около восьмисот тысяч человек (по другим источникам – свыше миллиона). Для того чтобы это совершить, понадобилось только пятьдесят немцев, сто пятьдесят украинцев и чуть более тысячи евреев, вынужденных помогать. Когда стоишь на поляне, где раньше был лагерь, то прежде всего поражают его размеры: всего четыреста метров на шестьсот. Становится очень тяжело на душе, как только осознаешь, что если людей собираются убивать, то много места и не надо.

Планировка лагеря едва ли могла быть проще. Жертвы прибывали поездом, после чего их гнали с полустанка сразу на центральный двор лагеря, где мужчинам приказывали раздеться. С одной стороны двора находились бараки, где раздевались женщины и где им обрезали волосы. «И тогда, – рассказывает Самюель, – у женщин появлялась надежда: ведь раз уж их собираются стричь, то, значит, по крайней мере, убьют не сразу, ясное дело, в лагере необходима гигиена». Они, конечно, не знали, что немцы набивали волос